Прочитайте онлайн Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы | Часть 6

Читать книгу Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы
3912+3907
  • Автор:
  • Перевёл: Лиана Шаутидзе

6

– У меня хорошие новости, – сказал Жан-Мишель. Мы лежали в постели, и он говорил шепотом, чтобы не разбудить детей, спавших в дальнем углу нашей маленькой комнаты.

– О чем? – сонно спросила я.

С тех пор как я вернулась во дворец Сен-Поль, усталость была моим постоянным спутником. За прошедшие годы случилось много всякого – и хорошего, и плохого, – но теперь мы с Жан-Мишелем жили в королевском дворце. Жизнь наша сильно переменилась.

Более восьми лет мы с детьми обитали в старом родительском доме у Большого моста. Летом, после ухода из королевской детской, я родила мальчика, и, благодарение Господу, он выжил. Мы назвали его Анри-Люк в честь обоих дедушек, но я всегда звала его просто Люком. Жан-Мишель стал возчиком королевских продовольственных обозов, постоянно снующих между Парижем и другими замками, и ему отвели семейную квартирку во дворце. Увы, моя матушка страдала от болей в распухших суставах, и я не могла оставить пекарню. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку во дворце Сен-Поль безраздельно властвовал герцог Бургундский, а после нашей ужасной встречи я предпочитала держаться от него подальше.

Жизнь была нелегкой. После того как герцог Бургундский увез королевских детей, Париж превратился в жестокий и зловещий город. Местные жители разделились на фракции в соответствии с тем, какие ветви королевской династии они поддерживали, с кем находились в родстве и от чьей благосклонности зависели. В битве за власть герцоги Бургундский и Орлеанский подкупом и лестью добивались поддержки со стороны ремесленных гильдий, церковных сановников и представителей университета. Подобный раскол общества вызвал череду кровавых мятежей и убийств, поджогов и самосудов. В городе царил страх. Безумный король Карл все еще занимал престол, но был не в состоянии удержать своих вассалов в повиновении. Королева, выступая в роли регента, настраивала герцогов друг против друга – ходили слухи, что она допускает в свою постель то одного, то другого.

К счастью, Екатерина, живя в безопасности под кровом аббатства Пуасси, всего этого не знала. Я тосковала по ней безмерно, хотя и понимала, что вряд ли снова с ней встречусь. Я старалась забыть о малышке, однако о ней ежедневно напоминали мои дети. Конечно же, я любила Алисию и Люка, а по мере того, как они подрастали, становилось очевидным, что и они меня любят. Окруженные родительской заботой и лаской, преданные друг другу, дети росли в сплоченной, дружной семье, но для меня они являлись постоянным источником душевной боли, которую я не поверяла никому, зная, что подобного разделения материнской привязанности не поймут и не одобрят.

Недуг окончательно подкосил мою матушку. По утрам она с трудом выбиралась из постели и бо́льшую часть дня проводила у распахнутого окна пекарни, помыкая мной и осуждая каждое мое действие. Ее беспрерывно мучили ужасные боли в опухших суставах, она стала злобной и раздражительной. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на ее придирки, но это удавалось не всегда. Вдобавок выволочки она устраивала только мне, а не мужу или внукам. Позже матушка стала принимать особое лекарство – маковый отвар, который я приносила ей из лавки аптекаря. Снадобье подействовало на нее почти сразу, однако весьма странным образом. Поначалу, радуясь тому, что боль прошла, я не придавала значения безразличному и бессмысленному выражению глаз матушки, а спустя несколько недель обеспокоилась и тайно подменила лекарство сладким сиропом. Мать затрясло, как в лихорадке, и затошнило. Она умоляла, чтобы ей вернули «дыхание ангела», как она называла снадобье. Мне пришлось снова дать ей макового отвара. Однажды вечером она приняла слишком большую дозу – а может, зелье испортилось – и наутро не проснулась.

Мы с отцом тяжело восприняли ее кончину – матушка, сильная, волевая женщина, всегда была нашей опорой, – но возблагодарили Господа, что ее страдания закончились. Ей повезло умереть в собственной постели. В то время жизнь в Париже была полна опасностей. Человека могли запросто убить за ношение шаперона не того цвета или за появление не в том месте. Каждый день на улицах находили трупы с перерезанным горлом или разбитой головой.

Однажды морозной ноябрьской ночью насмерть зарубили самого герцога Орлеанского. Какие-то убийцы в масках напали на него на рю Барбет, что за дворцом Сен-Антуан, возле особняка, в котором герцог был частым гостем. Ходили слухи, что там несколько недель жила королева. Когда королевская гвардия заполонила улицы, разыскивая преступников, пошла молва о том, что герцогу отсекли правую руку. Бургиньоны, сторонники герцога Бургундского, ходившие в синих шаперонах, объявили это свидетельством сговора Людовика Орлеанского с дьяволом, который всегда метит правую руку своих приспешников. Арманьяки, сторонники Орлеанского дома, отличаемые по белым шаперонам, настаивали, что дьявол, замешанный в этом убийстве, носит имя Иоанна Бургундского, – а тот, словно подтверждая обвинение, внезапно покинул королевский двор и сбежал в Артуа. Безвластие привело к тому, что в Париже сложилась чрезвычайно опасная ситуация. Число трупов в канавах неумолимо возрастало.

В тщательно охраняемый особняк на рю Барбет хлеб доставлял знакомый моего отца, тоже пекарь. Он-то и рассказал нам, что дама, которую часто навещал герцог Орлеанский, недавно разрешилась младенцем и едва не умерла родами. После убийства она тоже исчезла, и никто не знал, как и куда. Дом внезапно опустел. Через пару недель королевские глашатаи объявили, что королева Изабо родила еще одного сына, окрещенного Филиппом, однако он вскоре умер.

Мы с отцом носили коричневые шапероны и рты держали на замке. Ценой огромных усилий нам удалось выжить, хотя ежедневно приходилось думать о том, где взять дров для растопки печей. Раньше хворост собирали в лесах под Парижем, но из-за бесчинств разбойников и грабителей занятие это стало чересчур опасным. Армии противоборствующих фракций, двигаясь от селения к селению, присваивали себе все съестное, поэтому с мукой часто случались перебои. К счастью, Жан-Мишелю удавалось «позаимствовать» вязанки дрока и мешки с мукой из грузов, перевозимых по реке в королевский дворец. Увы, мы воровали королевское добро так же бесстыдно, как это делала мадам Лабонн; в те нелегкие времена другого способа продержаться не было.

Отец трудился в пекарне не покладая рук, пока внезапный апоплексический удар не свел его в могилу. Сразу же после смерти отца пекарская гильдия объявила нам, что наша лицензия утратила силу. Протестовать было бесполезно. Печь хлеб разрешалось только членам гильдии, а женщин в гильдию не допускали. Пекарня принадлежала мне, единственной наследнице отца, но заниматься хлебопечением мне запрещалось. Вдобавок в Париже, где царило беззаконие, оставаться с детьми было небезопасно. Поэтому, не имея выбора, я передала дом и пекарню в пользование одному из наших бывших подмастерьев и вместе с Алисией и Люком перебралась во дворец Сен-Поль, к Жан-Мишелю.

Переезд меня не радовал, хотя герцог Бургундский во дворце больше не показывался. Дофину – тому самому принцу Людовику, что бросил мохнатую гусеницу в мой лиф, – исполнилось шестнадцать, и, воспользовавшись советами и поддержкой своего старшего кузена, герцога Анжуйского, он занял свое место в королевском совете. Попытки герцога Бургундского и его когорты захватить Париж удалось отразить, однако не все во дворце шло гладко, потому что королева не желала расстаться с регентством, и ей пришлось делить власть с дофином. Встревоженные гонцы постоянно сновали по Сен-Полю от двора королевы к апартаментам дофина и обратно в тщетных попытках примирить мать с сыном.

Впрочем, не мне их осуждать. Мы с Жан-Мишелем тоже не всегда жили в ладу. После смерти матери я стала хозяйкой собственного дома и помощницей в семейном деле, а теперь вновь получала жалованье служанки и жила в сырой темной комнате без камина и гардероба, с ночными горшками и вонючим отхожим рвом за конюшнями. Я постоянно ворчала по поводу ухудшившихся обстоятельств, поэтому неудивительно, что Жан-Мишель был рад новости, могущей меня развеселить.

– Не о чем, а о ком, – ответил он. – О принцессе Катрин.

Мгновенно проснувшись, я села в кровати.

– Катрин! Что с ней? Скажи мне!

Пока он не назвал ее имя, я и не представляла, как изголодалась по любой весточке о ней.

– Она возвращается в Сен-Поль.

– Когда? – воскликнула я и нетерпеливо тряхнула его за плечо. – Когда, Жан-Мишель?

– Тс-с-с! – Я не видела его в темноте, но поняла, что он приложил к губам палец. – Да успокойся ты, я все тебе расскажу. Боже всемогущий! Она скоро прибудет. Один из секретарей обер-гофмейстера спускался сегодня на конюшни, чтобы распорядиться о подготовке ее путешествия из аббатства Пуасси.

Я, стараясь унять лихорадочное волнение, обдумывала услышанное.

– Интересно, почему она возвращается именно сейчас? Должна быть причина. Боже, Жан-Мишель, ты участвуешь в ее поездке? – Бывали случаи, когда его назначали в верховое сопровождение королевских носилок.

– Нет, что ты! Мне такой почетной работы не поручат. Сопровождать королевскую дочь будет полный эскорт – двадцать рыцарей и две сотни вооруженных всадников. – Жан-Мишель притянул меня к себе. – Мне следует чаще приносить хорошие вести, они тебя воодушевляют, – пробормотал он, уткнувшись носом мне в ухо.

Переполненная сильными чувствами, я ответила взаимностью. А потом, после того как мы разожгли из этой искры костер и с удовольствием его затушили, я еще долго лежала без сна, и мысли в моей голове крутились, как ветряная мельница в ураган.

Несколько недель назад к французскому двору прибыло посольство Англии. Конная процессия, во главе с кардиналом и двумя епископами, прошествовала через весь город. Стяги и штандарты развевались на ветру. За посольством следовало огромное число рыцарей и слуг, рвущихся насладиться красотами и борделями Парижа. Горожане с удивлением глазели на англичан, явившихся с миром, ведь нам постоянно внушали, что английский король собирает войско, чтобы отобрать земли по эту сторону Ла-Манша, которые, как он считал, принадлежали ему по праву, а именно – Нормандию, Пуату, Анжу, Гиень и Гасконь. Странно еще, что он не заявил права на Францию целиком, как это сделал его прадед. Мать моя, убежденная роялистка, рассказывала, как семьдесят лет назад король Эдуард Третий пытался узурпировать французский трон, будучи ближайшим наследником французского короля Карла Четвертого, брата его матери. Впрочем, за тридцать лет до того высшие сановники церкви и государства, блюдя собственные интересы, лишили французских женщин права наследовать землю. Государственные мужи посчитали, что женщинам пристало владеть горшками и сковородками, скотом, домами и звонкой монетой, но ни в коем случае не землей. А раз они землей не владеют, то и сыновьям в наследство ее передать не могут. Назвали это «салическим законом», однако матушка не объяснила мне почему. Не знала, наверное. Как бы там ни было, закон этот аннулировал претензии короля Эдуарда и вместо него возвел на французский престол прадеда Екатерины. С тех пор споры о власти между Францией и Англией не утихали.

Однако нынешний спор был не о том, кому на какой трон садиться. Как выяснилось, высокое английское посольство прибыло с намерениями окончательно уладить вопрос о праве на земли и скрепить сделку, получив французскую жену для короля Англии Генриха Пятого, правнука Эдуарда Третьего. Разумеется, всем было ясно, что возвращение ко двору младшей и единственной незамужней дочери нашего короля к этим планам имеет непосредственное отношение. Я быстро смекнула, что раз уж мою дорогую Катрин решили вернуть в Сен-Поль как будущую невесту короля Англии, то ей понадобится помощь – а кто поможет лучше, чем преданная нянька?

Миновали дни, когда помрачение королевского рассудка вызывало всеобщее замешательство. Король Карл давно превратился в безропотное создание, подобное несмышленому ребенку. Жестокие припадки его больше не мучили. Он стал королем-марионеткой. Ловкие кукловоды заставляли его руку скользить по пергаменту, подписывая эдикты. Дворец кишел любителями наживы, которые искали путей занять любой официальный пост, чтобы оказаться поближе к горшочку с золотом, каковым являлась для них королевская казна. Поэтому жилье оказалось в большом спросе. Право на любое подсобное помещение следовало заработать, и в дворцовом хозяйстве нашлись занятия для всего нашего семейства, даже для восьмилетнего Люка.

Честно говоря, мой сын был счастлив – он обожал собак и, работая в королевской псарне, находился в своей стихии. Он вырос и превратился в худого расторопного парня. Люк не хуже отца управлялся с животными и, подобно мне, обладал упрямой жилкой. Я долго пыталась научить его чтению и письму, но он жаждал стать егерем и не видел смысла учиться грамоте. Алисия выучила буквы легко и быстро, хотя ей было не до чтения – она целыми днями возилась с бельем в гардеробной королевы, с восхода до заката подшивала простыни, скатерти и салфетки. Мне никогда не понять, как она выносила эту однообразную работу, но моя дочь отличалась смиренным и терпеливым нравом, а я утешала себя, что шитье все же лучше, чем та парилка, где выпало работать мне. В пекарню и на кухню, где я могла бы использовать свои умения наилучшим образом, женщины не допускались, и меня определили в пивоварню. Тяжелой работы я не боялась, да и сбраживать ячмень – не сложнее, чем печь хлеб.

В дворцовой жизни худшим для меня было постоянное напоминание о Катрин. Я видела ее лицо в окнах детской башни, слышала ее смех в старом розарии, а ее шаги – на плитках часовни. Лишь новость о ее неминуемом возвращении вывела меня из привычной меланхолии, и на следующий же день я отправилась к обер-гофмейстеру короля.

Как выяснилось, милостью Всевышнего умение убеждать меня не покинуло. Буквально за минуту секретарь, ответственный за подбор штата для свиты Екатерины, устроил мой перевод из дворцовой пивоварни, согласившись, что я идеально подхожу на роль камеристки. Мне предстояло вернуться в знакомые покои, поскольку принцессе выделили те же самые комнаты, в которых она провела первые годы жизни. Мы обе возвращались в детскую башню. Подошвы моих башмаков едва касались земли, когда я спешила на свой новый пост, страшно радуясь скорой встрече с моим ангелом.

Комната второго этажа, некогда бывшая спальней мадам Лабонн, превратилась в салон, где Екатерина и ее компаньонки смогут читать, вышивать и принимать гостей. Кровать с красным пологом давно отсюда исчезла, стены завесили разноцветными шелками и драгоценными шпалерами. Салон уставили табуретами с вышитыми подушками, полированными сундуками и столиками, а громадный камин украсили резной каменной рамой и развели в нем огонь, чтобы прогреть промозглый воздух башни. Именно в тот момент, когда я разжигала камин, дверь неожиданно отворилась. Юная дама, увидев меня, замерла на пороге.

Екатерина! Я пала на колени – не столько из почтительности, сколько потому, что ноги мои подкосились от волнения. Ошеломленная, я не могла оторвать глаз от красавицы, облаченной в васильковое платье. Прекрасное, как у Мадонны, лицо обрамляли локоны светлых волос, забранные в сетку и покрытые белой полупрозрачной вуалью.

– Перестань разглядывать меня, женщина! – фыркнуло прекрасное видение. – Слугам не пристало на меня таращиться!

Вздрогнув как от удара, я опустила глаза. Тысячу раз я воображала себе картины воссоединения с Екатериной, но действительность безмерно огорчила меня. Все выглядело, как должно – роскошное бархатное платье, отороченное мехом, милое овальное личико, голубые глаза и сливочно-белая кожа, – но столь памятный мне нежный нрав исчез без следа. Полная жизни и любви душа ссохлась до колкой заносчивости. С упавшим сердцем я заключила, что моя ласковая девочка превратилась в надменную особу.

– Кто ты? – бросила она. – Как тебя зовут?

– Метта, – прошептала я, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

– Метта? Метта! Это не имя. Назови свое полное имя!

Я готовилась простить ей то, что она не помнила меня в лицо, но имя мое она знала с младенчества и вряд ли успела забыть. Однако в голосе Екатерины слышалось лишь холодное пренебрежение. Я боялась увидеть его в глазах принцессы и, не смея поднять взгляд, обратила свой гнев на монашек Пуасси. Как они посмели разрушить нежную душу моей Катрин?!

– Гильометта, – прошептала я и повторила громче: – Гильометта.

Я отважилась на короткий взгляд. Ни проблеска узнавания.

– Так-то лучше. Что ты здесь делаешь, Гильометта? – Девушка начала обходить комнату, придирчиво разглядывая украшения стен и мебель.

– Меня назначили вашей камеристкой, ваше высочество. Я подумала, что вам потребуется огонь после долгого путешествия, – смиренно ответила я.

– На будущее запомни: если ты потребуешься, тебя позовут, – объявила она, щупая толстое вышитое покрывало, словно приценивалась к нему. – Слугам не следует околачиваться без дела в королевских покоях. Помни это. Подожди в передней.

– Да, ваше высочество, – пробормотала я и стремглав выскочила за дверь.

Судя по всему, принцессе не терпелось от меня избавиться.

На дрожащих ногах я спустилась по лестнице, не в силах поверить в то, что произошло. Конечно, я не предполагала, что Екатерина вспомнит меня после столь долгой разлуки – ведь она была совсем крошкой, когда нас разлучили. Однако я не ожидала столь резкого изменения ее характера. Мое сердце сжалось, будто стиснутое гигантской рукой.

Передняя, где мне было приказано ждать, находилась на первом этаже, рядом с главным входом. Здесь, в некогда холодной и голой комнате, в прошлом проходили уроки Луи и Жана. Сейчас сюда принесли жаровню, расставили скамьи, а на дальней стене повесили шпалеру с лесным пейзажем. В узкие окна проникали пыльные сумеречные лучи, рассеивая мглу.

Мрачная обстановка полностью отражала мое настроение. Сердито утирая слезы, я ругала себя за глупость. Мне не следовало рассчитывать на теплую и радостную встречу с августейшей воспитанницей. В Пуасси Екатерину воспитали как настоящую принцессу. В услужение к особам королевской крови поступали знатные, родовитые дворяне, которые считали за честь натянуть чулки своему суверену или хранить ключи от его сундуков. Мне, дочери простого пекаря, следовало оставаться невидимой, исполнять грязные работы только в отсутствие госпожи, а если меня за этим застанут, отвернуться лицом к стене и незаметно удалиться. С моей стороны было невероятной дерзостью ожидать, что принцесса вспомнит свою детскую привязанность, ведь даже взгляд на августейшую особу являлся грубым нарушением заведенного порядка. Да, я лелеяла в душе воспоминания о своей любви к малышке, которую кормила грудью, но Екатерину ничто не обязывало отвечать мне взаимностью. Юная принцесса наверняка желала позабыть о несчастном детстве и с радостью отдаться сверкающему настоящему. Удрученная, я успокоила свои смятенные чувства и предалась созерцанию безрадостного и блеклого будущего.