Прочитайте онлайн Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы | Часть 3

Читать книгу Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы
3912+3552
  • Автор:
  • Перевёл: Лиана Шаутидзе
  • Язык: ru

3

– Король опять в ублиетке,[3] – сообщил мне Жан-Мишель однажды днем, когда мы были наедине. Ублиеткой называли особое помещение, отведенное для монарха на время его «отсутствий». – Его увели вчера днем. Говорят, выхватил кинжал в совете и начал им размахивать, поэтому пришлось его разоружить и связать.

– Боже правый! Кто-нибудь пострадал? – с тревогой спросила я.

– На этот раз – нет.

– А раньше… случалось?

– Ну, об этом молчат, конечно, но пара камердинеров таинственным образом исчезла из замка.

– Их убили? – ахнула я.

Жан-Мишель развел руками.

– Безумный или нет, он – король. Кто обвинит его в убийстве?

Чем дольше я жила во дворце, тем сильнее меня ошеломляло всемогущество монархии. До сих пор я ни разу не видела короля – по крайней мере, насколько мне это было известно. Мадам Лабонн строго внушила, что, доведись мне столкнуться с кем-то из дворян – если только они со мной не заговорят первыми, – следует отвести глаза и как можно быстрее удалиться. Слугам выдавали одежду из некрашеного сукна, в моем случае – киртл[4] с бурым фартуком и простой чепец из белого льна. Как и остальная дворцовая челядь, я в совершенстве освоила искусство исчезать из поля зрения при малейшем промельке драгоценностей и яркой одежды. Поэтому, даже если бы я встретила короля, мне пришлось бы исчезнуть прежде, чем я смогла бы отличить его от любого другого придворного павлина. О его недуге знали все. Иногда король держался вполне нормально – ел, говорил и правил страной, – а потом вдруг превращался в орущую и дрожащую развалину и пребывал в таком состоянии от недели до нескольких месяцев.

– И что теперь будет? – спросила я.

– Королева переедет во дворец Сен-Антуан, – ответил Жан-Мишель с лукавой усмешкой. – Когда супруга нет рядом, она делит ложе с деверем.

– С герцогом Орлеанским?! – изумилась я. – Да ты что?! Не может быть. Ведь это грех!

– Ах, мадам Невинность, – поддразнил меня Жан-Мишель. – Да и к тому же это – государственная измена, но кто может запретить королеве Изабо? Осмелится ли кто ее арестовать? На время болезни короля она становится регентом.

Я пыталась осознать услышанное. Господь наказывает прелюбодеяние, и жене, возлегающей с братом мужа, уготована геенна огненная.

– А как же огонь преисподней? – засомневалась я. – Ведь он грозит даже королевам и герцогам…

Жан-Мишель пожал плечами.

– Неужто ты до сих пор не поняла, что короли живут по собственным правилам? Они покупают у церкви тысячу индульгенций и получают отпущение грехов абсолютно за все. – Его карие бархатные глаза блеснули. – Ты возмущена, моя маленькая нянька? Мне нравится, когда ты распаляешься. – Он протянул руку, чтобы стянуть чепец, ибо любил, когда мои темные волосы рассыпались по спине, что, как правило, скоро приводило к беспорядку и в прочей одежде.

Я отвела его руку, смягчая отказ печальной улыбкой.

– Нет, Жан-Мишель. Мне пора. Катрин расплачется, если проснется и не увидит меня.

– Катрин, Катрин! – вздохнул он, нахмурившись. – В последнее время я только это от тебя и слышу.

В его возмущенном тоне все же сквозила теплая нотка. Жан-Мишель особой чуткостью не отличался, но, судя по всему, понимал, что я полюбила свою маленькую питомицу так, как любила бы нашего ребенка.

Я поднялась на ноги и отряхнула с юбки сено.

– Завтра приду, – пообещала я, глядя на него с искренним сожалением, потому что задержаться в нашем соломенном убежище хотел бы не он один.

– Однажды придется тебе поведать мадемуазель Катрин, на какие жертвы мы ради нее шли! – бросил он мне вслед.

Как он и предсказывал, королева удалилась в особняк герцога Орлеанского и вместе с ним устроила в городе грандиозное празднование Рождества. Ночь за ночью звуки музыки долетали до нас через окна детской от сияющих огнями галер, что везли дам и кавалеров во дворец Сен-Антуан. Высовывая головы из узких проемов, мы видели вспышки фейерверков и слышали рев неведомых животных, привезенных из зверинца короля для развлечения собравшихся. Жан-Мишель утверждал, что все постоялые дворы Парижа забиты менестрелями и жонглерами, – того, кто своим мастерством поразит королеву, ожидало щедрое вознаграждение.

Для меня так и осталось загадкой, почему королева Изабо не пригласила на праздник детей. Даже не прислала им подарков. Счастливый дух Рождества едва коснулся королевской детской. В день праздника мадам Лабонн достала из запертого сундука их лучшие одежды и повела детей на мессу в часовню королевы. Мне разрешили сидеть на задней скамье, рядом с ослицами. Если бы не месса, дети не узнали бы, что наступило Рождество.

Обед в тот день был хуже обычного – какие-то жирные помои и черствый хлеб. От мерзкой еды дети отказались, но я принесла из родительского дома рождественские пироги, и бедные малютки хоть немного ощутили вкус праздника.

Ко дню Богоявления дворец Сен-Поль словно вымер. Мадам Лабонн ушла праздновать двенадцатую ночь к одному из своих благородных родственников, оставив вместо себя ослиц, а те воспользовались ее отсутствием и тоже слиняли.

– Ты ведь прекрасно справишься и одна, Гильометта? – беззаботно сказали они. – А если вдруг что-нибудь понадобится, обратись к страже.

На следующее утро слуги, приносившие нам еду и воду, не явились. Оставшись одна с четырьмя королевскими детьми, без еды и тепла, я пришла в ужас. Впрочем, часовые по-прежнему стояли на посту, охраняя вход в детскую. Я набралась смелости и спросила, куда все подевались.

– А никому не заплатили, – объяснил стражник. – Распорядитель дворца, вместе с казначеем и его помощниками, уехал с королевой.

– А ты почему еще здесь? – спросила я.

– Королевскую гвардию, хвала Всевышнему, оплачивает коннетабль Франции – а он честный человек.

– В отличие от королевской гувернантки, – пробормотала я. – Мне не платили уже несколько недель.

– Уходи тогда, моя сладенькая. – Ухмылка стражника обнажила ряд почерневших зубов. – Дураки не стоят того, чтобы делать им одолжение.

Но я не могла уйти. Как покинуть четырех детей, у которых нет ни друзей, ни родителей? Я уговорила стражника принести нам хлеба и молока для завтрака, а когда ослицы возвратились, довольные и растрепанные, покормила Екатерину, уложила ее спать и помчалась домой. Там я выпросила у матери корзинку пирогов и пирожных, объяснив, что дети короля голодают в дворцовой башне.

Вскоре вернулась и мадам Лабонн. Доставка еды, хоть и ужасной, возобновилась. Однако никто не приходил за грязным бельем и не приносил чистого, поэтому меня отправили в прачечную узнать, в чем дело. Там не было ни души, только стояли огромные чаны едко пахнущей мочи для выведения пятен и высились заплесневелые груды грязного белья. Резкая вонь щипала глаза. Я углядела стопку чистых салфеток из тонкого льна, стащила их и поскорее убежала.

Теперь я сама ежедневно стирала салфетки и держала ребенка в чистоте. Поскольку чистых свивальников не приносили, мадам Лабонн перестала каждое утро пеленать девочку, поэтому Катрин свободно сучила ножками и размахивала ручонками. Светлые локоны уже выбивались из-под чепчика, который я для нее сшила. Как ни странно, за суровые недели зимы малышка выросла, окрепла и стала пухленькой, как медвежонок.

Старшие дети голодали и мерзли, на них было жалко смотреть. Зато упреков им доставалось в изобилии. Всякий раз, когда вспыхивали ссоры – а это случалось часто, особенно между мальчиками, – мстительная гувернантка изобретала какое-нибудь новое ужасное наказание. Жана крепко привязывали к стулу веревками, а Луи частенько не мог сидеть на исполосованных розгами ягодицах. Его глаза при этом сверкали оскорбленно и гневно, но жаловаться было некому. Вдобавок покои, где держали их отца, безумного короля, находились слишком близко к башне, и детей пугали нечеловеческие вопли, часто доносившиеся из этого мрачного места.

Все считали, что безумие короля вызвано кознями дьявола. Возможно, живя рядом с королем, их влиянию подверглась и мадам Лабонн. Иногда мне чудился шорох дьявольских крыльев за дверью, и я едва дышала, опасаясь вдохнуть адские миазмы.

Жан-Мишель говорил, что в городских тавернах дворцовая челядь за стакан эля рассказывает желающим зловещие байки о черных мессах, на которых чародеи призывают стаи крылатых демонов и посылают их в подземный склеп, где держат безумного монарха. Я часто слышала, как ослицы пугали друг друга, заявляя, что видели бесов. Неудивительно, что детям снились кошмары, а Жан мочился в постель. В качестве наказания мадам Лабонн заставила его спать на соломенном тюфяке, брошенном на пол. Стирать простыни она велела ослицам, но они отлынивали до тех пор, пока вонь не становилась совершенно невыносимой.

Зима выдалась ветреной и снежной. Дети неделями не покидали башню, однако с помощью пирогов моего отца, запасов наших семейных сказок и дров, украденных для нас Жан-Мишелем, мы пережили холодные и мрачные дни. Затем солнце вновь стало появляться на небе, а на Сене растаял лед. Когда начались весенние парады ремесленных гильдий Парижа, а фруктовые деревья в дворцовом саду покрылись цветами, король внезапно обрел разум, и королева Изабо вернулась во дворец Сен-Поль.

– Если она хочет оставаться регентом во время его болезни, она вынуждена жить с королем, когда он здоров, – проницательно рассудил Жан-Мишель, когда я отметила, как быстро она вернулась. – Поверь мне, ей очень хочется остаться регентом.

Конечно, Изабо по-прежнему и близко не подходила к детской, но вместе с королевой вернулись придворные и казначеи, так что мадам Лабонн вновь пришлось платить слугам за еду и необходимые вещи, а не полагаться на посылки из пекарни моего отца. Из не выплаченных за зиму жалований крыса наверняка скопила немалую сумму, так что я собрала всю свою смелость и спросила ее о деньгах, которые мне задолжали.

Мадам Лабонн рассмеялась мне в лицо.

– Четыре марки?! С чего ты взяла? – издевалась она. – Бестолочь, считать не умеешь! Из пяти су в неделю никак не составить четырех марок. Тут и половины этого не набежит.

Несмотря на мои старания, я смогла вытянуть из нее всего одну марку, однако праведный гнев моей матушки вызвал не сам факт наглого надувательства, а то, что гувернантка высмеяла мое умение считать.

– Что ж, спасибо и на этом, – заключила матушка. – Все они одинаковы. Каждый лавочник и ремесленник в городе испытал на себе благородную манеру недоплачивать.

С наступлением теплых деньков дворец стал похож на ярмарочную площадь. Сады заполнились прекрасными дамами в роскошных платьях и напыщенными молодыми кавалерами. Сквозь открытые окна долетали музыка и смех. Придворные балы давались на воздухе под ярко раскрашенными навесами. Нам, дворцовой челяди, это весьма осложняло жизнь, поскольку всякий раз следовало убираться с дороги придворных, спешащих на приемы, в сады или к берегу реки. Путь до конюшен, куда я бегала встречаться с Жан-Мишелем, порой занимал вдвое больше времени, чем обычно, потому что мне то и дело приходилось стоять лицом к стене, пропуская мимо стайку щебечущих дам и господ. По крайней мере, я теперь каждый день гуляла с детьми, хотя мадам Лабонн строго наказала нам ходить только в заброшенный розарий королевы и никуда больше. Разумеется, ведь от детской только туда можно было дойти, ни с кем не встретившись по дороге. Гувернантка справедливо опасалась неудобных вопросов о состоянии детской одежды или – не приведи господь! – неожиданной встречи королевы со своими отпрысками.

С наступлением августовской жары королева отправилась с длинной вереницей барок и галер вверх по Сене, в королевский замок в Мелёне. Вскоре после ее отъезда прошла весть, что она в тяжести, и, ввиду сроков, поползли слухи, что ребенок от герцога Орлеанского, зачатый во время последнего приступа болезни короля. Впрочем, по моим подсчетам, честь отцовства все-таки выпадала королю. Наверное, король пришел к такому же выводу, потому что никто не упоминал о ссорах между ним, его братом и королевой.

Приблизительно в это же время по некоторым признакам я поняла, что тоже затяжелела. По общему убеждению, кормление младенца препятствует зачатию следующего, но для меня примета не подтвердилась. Матушка, конечно, приписала это заботам святой Моники, а Жан-Мишель хвастал перед приятелями-конюхами, что даже кормление принцессы ему не помеха.

Мадам Лабонн ничего не говорила, пока мое состояние не стало очевидно.

– Екатерину пора отнимать от груди, – наконец объявила она. – Ты можешь уйти перед Рождеством.

Вспомнив мрачные дни предыдущего Рождества, я спешно заверила ее, что раз мой ребенок не появится до весны, я смогу задержаться и после Нового года. Мне была невыносима мысль о том, что Екатерина останется на попечении ослиц и мадам Лабонн, однако я понимала, что должна настроить себя на неизбежное расставание. Возможно, если бы не мое собственное дитя, я подстроила бы отнятие от груди Екатерины так, чтобы остаться кормилицей нового ребенка королевы, но малыша из простонародья ни за что не допустят в королевскую детскую и не позволят делить молоко с августейшим младенцем. Наше с Катрин время неумолимо подходило к концу. Вскоре после первого дня рождения она уже делала неуверенные шажки, я начала кормить ее хлебом, размоченным в молоке, а к февралю, когда у королевы родился сын, подготовила, как смогла, к появлению нового братика.

Не задаваясь вопросами об отцовстве последнего отпрыска, король обрадовался еще одному сыну и настоял, чтобы того окрестили Карлом. Очевидно, короля не беспокоил тот факт, что оба предыдущих принца с таким именем умерли во младенчестве. Как и все его братья и сестры, новый Карл выскочил на глазах у всех из королевской утробы, крестился в шелках с жемчугами и был спроважен в детскую, подальше от родительского внимания. Мадам Лабонн, строго блюдя свой интерес, снова наняла в кормилицы женщину низкого рода – безучастную, безвольную и покорную особу. Она не проявляла интереса к старшим детям и вообще ничего не делала, кроме как давала младенцу грудь и шушукалась с ослицами. А я так надеялась, что в детской появится женщина, способная позаботиться о Катрин, когда меня не будет рядом!

Маленькая принцесса уже уверенно топала пухлыми ножками, и я не могла налюбоваться на этот комочек энергии, который, смеясь и лопоча, весь день путался в моих юбках. Я не представляла себе жизни без нее, но выбора не было, и поэтому одним прекрасным весенним днем, выдавив из себя веселый смешок и запечатлев последний поцелуй на нежной щечке, я оставила Катрин с ее любимой игрушкой – одной из моих старых кукол. Выйдя из детской, я совершенно ослепла от слез, и Жан-Мишелю пришлось вести меня до дома.

Месяцем позже у меня появилось утешение. Родилась моя собственная девочка, и она, благодарение Святой Деве, дышала, сосала и орала с немалым воодушевлением. Мы назвали ее Алисией, в честь матери Жан-Мишеля, которая, сама вырастив только мальчишек, безмерно обожала внучку. Конечно, я любила малышку, но, хотя и заботилась о ней так же усердно, как о Екатерине, признаюсь, я никогда не впустила ее в те сокровенные уголки души, где властвовал мой бедный августейший подкидыш.

Наверное, многим я покажусь плохой матерью, однако у Алисии был отец, который души в ней не чаял, и две обожающие ее бабушки. Она не нуждалась во мне так же сильно, как Екатерина. Когда лето закончилось и дни пошли на убыль, я вернулась мыслями к моему выкормышу. Одевая Алисию или укладывая девочку в колыбель, я гадала, кто ухаживает за Катрин. Играют ли с ней, поют ли ей колыбельные? Расчесывают ли ей волосы? Рассказывают ли сказки? Я видела ее личико в снах, слышала ее смех в шуме ветерка, а звук ее неуверенных шажков преследовал меня повсюду.

Никто не понимал меня, кроме милой матушки, благослови ее Господь. Она, ни о чем меня не спрашивая, купила корову и привязала ее на заливном лугу за пекарней. Когда Алисии исполнилось шесть месяцев, я перевела малышку на коровье молоко и вернулась в королевскую детскую.

С пересохшим от волнения ртом я приблизилась к стражникам детской башни. Что, если они не узнают меня, не примут подкупа сдобными пирогами и звонкой монетой? К счастью, мои опасения не подтвердились. Я тихо вошла в знакомую комнату на верхнем этаже башни. Как переменилась моя Катрин! Из упитанной, веселой малышки она превратилась в изможденную девочку с тусклыми глазами, спутанными кудрями и печальным лицом. Увидев меня, она тотчас спрыгнула с лавки в нише у окна, где играла с моей старой куклой, и подбежала ко мне, звонким голоском крича: «Метта! Метта! Моя Метта!»

Сердце у меня так и сжалось. Она влетела в мои объятия и обхватила за шею. Невероятно! Она запомнила мое имя? Но как? Ведь малышка едва лепетала, когда я покинула детскую, и никто другой, конечно же, не стал бы рассказывать ей обо мне. Однако же мое имя легко слетало у нее с языка. Слезы потекли у меня по щекам, я опустилась на лавку и обняла малышку, шепча нежные слова в немытое маленькое ушко.

Из восторженного состояния меня вывел знакомый голос, произнесший с нескрываемым ехидством: «Какое трогательное зрелище!» Мадам Лабонн сидела за конторкой рядом с Мишель. Мое появление, похоже, прервало урок латыни. Гувернантка встала и с обычным неодобрительным выражением на лице подошла к нам.

– Ты потеряла еще одного ребенка, Гильометта? Весьма неосторожно с твоей стороны.

Я встала, улыбнулась Мишель и ласково опустила на пол Екатерину, которая тут же цепко ухватилась за мою юбку. Трудно было сдержать гнев при этом бессердечном вопросе, но я понимала, что придется, если я хочу здесь остаться.

– Нет, мадам, за моей дочерью присматривают бабушки. Ее назвали Алисией. – Я повернулась к Мишель: – Рада, что вы все еще здесь, мадемуазель.

Мы с принцессой обменялись понимающими взглядами. За время моего отсутствия она подросла, хотя, похоже, никто, кроме меня, этого не замечал. Ее лиф трещал по швам, а край юбки не закрывал тонких лодыжек.

– Мы все пока здесь, Метта, – ответила Мишель. – А Луи и Жан теперь занимаются с наставником.

– И ваш урок не должен долее прерываться, – назидательно проговорила мадам Лабонн, продолжая сверлить меня высокомерным взглядом. – Гильометта, посиди с Екатериной, только не шумите. – Она благосклонно указала на оконную нишу, где я играла с детьми в прошлом. – Принцесса, прошу вас, продолжим чтение.

Послушная Мишель обратила взгляд на страницу толстой книги в кожаном переплете, а я взяла Катрин за руку и с радостью удалилась в другой конец комнаты. Там, в глубокой нише в два окна, нас почти не было видно.

Почти, да не совсем. Следующий час мадам Лабонн сидела с непроницаемым лицом, вполуха слушая робкое чтение Мишель и раздумывая над тем, что сулит ей мое появление. Как я узнала позже, одна из ослиц сбежала с любовником, и мое возвращение стало для гувернантки даром небес.

По окончании урока она подошла к нам. Екатерина поспешно спряталась за мои юбки. У меня сжалось сердце.

– Младшим детям требуется нянька, Гильометта. Можешь начать прямо сейчас. Конечно, тебе будут платить меньше, чем кормилице. Три су в неделю. Соглашайся или уходи.

Шанс увидеть даже часть этой суммы был невелик, но меня это не заботило.

– Благодарю, мадам, я согласна. – Я поднялась, почтительно склонила голову и с торжеством сжала крохотную ручонку Екатерины, вцепившуюся в складки моего платья.

Спустя неделю девочка вновь стала тем солнечным смеющимся ребенком, каким была до моего ухода. Мне обрадовались даже Луи и Жан, которые теперь жили отдельно от сестер, на первом этаже башни, и занимались по строгому расписанию под надзором мэтра Леклерка, высокомерного церковника в черной сутане, чей льняной головной убор с отворотами по бокам оставлял открытыми волосатые уши. Наставник учил Луи составлять простые предложения на греческом и латыни, а Жана постоянно наказывал за отсутствие прилежания. Как-то вечером, укладывая мальчиков спать, я заметила красные полосы на ногах и ягодицах Жана и всей душой возненавидела надменного святошу. Зато он, по крайней мере, предоставил детям книги. Конечно, семилетней девочке больше подошли бы стихи или сказки, но тихая и трудолюбивая Мишель вполне удовлетворилась религиозными трактатами, которые мэтр Леклерк приносил из знаменитой королевской библиотеки в Лувре.

Я подозревала, что гувернантка и наставник состоят в родстве. Вдобавок вскоре стало очевидно, что мэтр Леклерк так же рьяно наполняет свои сундуки, как и мадам Лабонн. Признаюсь, я закрыла глаза на их бесчестные делишки и обещала Екатерине, что никогда больше ее не оставлю. Дети нуждались в том, кто встал бы на их сторону, присматривал бы за ними, не позволял мальчикам драться, веселил их и приносил бы медовые угощения из пекарни. Так мы и жили почти два года, будто играя в жмурки. Затем, с внезапностью налетевшего урагана, наши жизни переменились.