Прочитайте онлайн Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы | Часть 38

Читать книгу Принцесса Екатерина Валуа. Откровения кормилицы
3912+3530
  • Автор:
  • Перевёл: Лиана Шаутидзе
  • Язык: ru

38

Я стояла в узком переулке, сбегающем вниз к пекарне. Булыжная мостовая была скользкой от дождя, и, пытаясь удержаться на ногах, я хваталась за грубые каменные колонны Большого моста. Хотя из торговых лавок на мосту доносился гомон, внизу было тихо – в такой ливень мало кто осмеливался высунуть нос из бревенчатых домиков. Мы добрались до закрытых ворот, во дворе за которыми стояли хлебные печи. Здесь все выглядело так же, как и шесть лет назад, когда я неохотно вручила ключи от отцовской пекарни одному из наших бывших подмастерьев.

Марк, брат Жан-Мишеля, бросил на меня обеспокоенный взгляд.

– Дойти сможешь? – проворчал он.

– Да, – сказала я с улыбкой, слегка приподнимая юбку и показывая ему неуклюжие, обитые железом башмаки. – В них трудно ходить.

– Ну, мои кожаные сапоги удобнее, хотя в грязи вязнут, – усмехнулся Марк, кожевенный мастер, любящий свое дело. – Давай руку.

В полдень я зашла в мастерскую Ланьеров, и Марк вызвался проводить меня до пекарни. Во время моего длительного отсутствия Ланьеры собирали арендную плату за пекарню. С родственниками покойного мужа мне повезло. Старшие Ланьеры уже умерли, а моим деверьям наверняка нелегко было прокормить семьи, однако даже в голодные годы они не потратили моих денег.

– Знаешь, как нам здесь трудно было? – ворчал Марк. – Когда заканчивалась мука, даже пекари сидели на одной воде!

Шутка была типичной для смутного времени. Пятьдесят тысяч парижан уничтожила чума, которой королевский двор избежал, переехав в Понтуаз. Еще больше людей умерло от голода. Вслед за знатью Париж покинули ремесленники. В некогда процветающем городе стояли пустые полуразрушенные дома.

– Не знаю, как и благодарить всю твою семью, – ответила я с искренней теплотой. – Деньги пойдут вашему племяннику Люку, они ему больше всего пригодятся.

– Но Люк связал свою судьбу с Самозванцем. Как ты встретишься с сыном? – спросил Марк.

Решение Люка встревожило семью Жан-Мишеля, ибо Ланьеры были сторонниками бургиньонов и не одобряли ни дофина, ни орлеанистов.

– Найду способ, – заверила я. – Гонцы и возчики продуктов часто пересекают границы. Я дам ему знать, а Люк сам сообразит, где и как нам встретиться.

Английский и французский королевские дворы прибыли в Париж в начале декабря. После долгой осады изголодавшийся гарнизон Мелёна капитулировал, что в очередной раз подтвердило: осадные войны выигрывают не столько хорошо вооруженные, сколько терпеливые армии. Филипп Бургундский проследил за тем, чтобы двух рыцарей, принимавших участие в убийстве его отца, немедленно повесили на городской площади, но командира гарнизона король Генрих на смерть не осудил. Когда сеньор Барбазан вышел из ворот Мелёна и опустился на колени, протягивая свой меч победителю, король приказал заключить его под стражу, пока за его свободу не внесут немалый выкуп. Филипп Бургундский пришел в ярость, потому что Барбазан был в списке виновных.

– Сеньор Барбазан – рыцарь знатного рода, и на эшафот я его не отправлю, – непреклонно заявил Генрих. – Он поклялся, что не принимал участия в убийстве герцога, и мы ему верим.

Увиденное у стен Мелёна не причинило Екатерине телесных страданий, но это не уменьшило гнева короля. Генрих обрушил на ее эскорт поток яростной брани. К счастью, дальше этого дело не пошло: то ли Екатерина сумела его успокоить, напомнив, что она сама настояла на вылазке, то ли пребывание в Зеленом доле смягчило сердце великого короля-воина. Династический союз, выкованный в пламени войны, принес утешение двум одиноким, душевно израненным людям. Они ощутили вкус счастья, рожденного общими испытаниями и взаимной любовью. Генрих и Катрин радовали друг друга, находя удовольствие в беседах, веселье и музыке – особенно музыке, ибо из окон королевских покоев часто доносились звуки арфы Генриха. Оуэн Тюдор стал частым гостем в их павильоне. Командир Оуэна, лорд Уолтер Хангерфорд, был сенешалем английского двора, так что организовать перевод лучника из войска в свиту Генриха оказалось несложно. Вместо того чтобы отдать приказ, король пригласил своего сенешаля на роскошный ужин, за которым и высказал просьбу.

– Сир! – запротестовал сэр Уолтер, ветеран Азенкура и один из самых высокочтимых рыцарей Англии. – Вы хотите забрать одного из моих лучших стрелков!

– Можете выбрать любого из стрелков моего личного отряда, – ответил король Генрих. – Кроме того, вы сделаете большое одолжение королеве.

– Не допусти Господь, чтобы я, скромный рыцарь, посмел отказать прекрасной даме, – галантно проговорил сенешаль, почтительно склонив голову перед Екатериной. – Но впредь я буду осторожнее и не стану набирать в свой отряд красавцев-арфистов из Валлиса!

Разумеется, сделка была заключена.

Пока я жила в Мелёне, мне очень не хватало ежедневного общения с Алисией и малышкой Катрин, но пару раз им удалось меня навестить, приехав с продуктовым обозом. Я радовалась, глядя, как внучка визжит и хохочет, плескаясь на отмели ручья или валяясь на мягкой траве. Алисия шила для нее красивые камизы и киртлы из остатков ткани, шедшей на летние наряды Екатерины. Однажды малышка и королева случайно оказались одетыми в одинаковые киртлы из льна с цветочным узором. Екатерина качала крестницу на колене, с гордостью показывая свою «двойняшку» леди Джоанне.

– Если бы я не была королевой, обязанной родить сына, я бы молила Бога о такой красавице, как ты! – ворковала Екатерина, нежно прижимая малышку к себе.

Ясная погода простояла до середины октября, а во второй половине октября холодные осенние ветры погнали нас в Корбель. Через две недели месячные недомогания Екатерины не пришли. Мы скрестили пальцы на удачу и вознесли молитвы к святой Монике, а к началу декабря были уверены, что Екатерина понесла. Король Генрих торжествовал и хотел немедленно возвестить об этом миру, но я посоветовала Екатерине уговорить его подождать.

– Не стоит объявлять сразу же, ваше величество, – предупредила я. – Это такой важный ребенок, что лучше объявить о нем после праздника Богоявления, чтобы избежать неловкости, если вдруг случится выкидыш. Вы должны сейчас поберечь себя, потому что, хотя в начале срока и нет очевидных признаков беременности, ребенок в это время очень уязвим.

Екатерина взволнованно посмотрела на меня и прижала руки к животу.

– Для тебя, Метта, может, и нет очевидных признаков, но мне будет трудно скрыть тошноту, которую я испытываю каждое утро.

– Это пройдет, ваше величество, – сочувственно сказала я. – Я приготовлю особый отвар. Пейте его каждый день после пробуждения и старайтесь есть только белую пищу – часто и понемногу, чтобы успокоить желудок.

– Хорошо бы прошло поскорей, – вздохнула она. – Как моя мать выносила двенадцать детей, если каждый раз испытывала такое?

– Ну, это не со всеми случается. Молитесь о терпении, ваше высочество.

– Уж ты-то, Метта, не говори со мной словами священников! – запротестовала она. – Церковники в женских делах совершенно не разбираются.

Екатерине не терпелось покинуть Корбель, и она согласилась отплыть в Париж на барке вместе с матерью, поддавшись уговорам Генриха не рисковать и не ездить верхом в ее положении. Барка причалила у Шарантонского моста. Двух королев пронесли по улицам города в золоченых паланкинах, поставленных на плечи высоких королевских стражников. Впервые за много лет в Париже царило праздничное настроение. После мессы благодарения в соборе Нотр-Дам французских короля и королеву препроводили во дворец Сен-Поль, а Генрих и Екатерина отправились обустраивать собственный двор в крепости Лувр.

Посетив пекарню и получив от арендатора плату, я задумалась о том, как связаться с Люком. Написать ему я не могла, как не могла и доверить незнакомому гонцу письмо, сообщавшее о деньгах, поэтому, найдя курьера, направлявшегося с посланиями к дофину, я попросила его разыскать Люка и передать, что вся его семья, включая племянницу, которой он никогда не видел, вернулась в Париж. Я очень надеялась, что Люк догадается о моих намерениях и откликнется.

Жак быстро наладил отношения с парижской гильдией портных и арендовал мастерскую и квартиру на узкой улочке между Лувром и Шатле. Там держали лавки портные, и мне было удобно забегать туда в свободные часы. Стало известно, что Жак шьет для английской королевы, и заказов у него было с избытком. В сентябре король Генрих назначил Томаса Кларенса коннетаблем Парижа. Враждующие группировки в городе усмирили, но горожане все еще голодали. На рынках почти не было свежих продуктов. Если английский двор собирался остаться в Париже надолго, к весне голод доберется и до дворцовых покоев.

Англичане считали, что король Генрих заслуживает праздников и торжеств. За пять лет, миновавших после сражения при Азенкуре, он стал полновластным правителем Северной Франции. Зима положила конец военной кампании, и король получил возможность отдохнуть и осознать свои завоевания и победы, среди которых – и крошечная новая жизнь. Неудивительно, что Генрих вошел в Париж в самом роскошном облачении, а на пирах и приемах неизменно надевал корону. Великолепный монарх Европы, центр притяжения славы, удачи и верности подданных.

Распорядитель двора французского короля пришел заявить, что король Генрих – наследник Франции и должен ставить короля Карла и королеву Изабеллу во главе всех придворных церемоний, но Генрих отмел его возражения.

– Пусть король Карл держит собственный двор, как и прежде, а мы, как и прежде, будем держать свой, – заявил он.

– Но короля Карла никто не посещает, сир, – пожаловался распорядитель. – Все вельможи стекаются на ваши аудиенции.

– Если это их выбор, мы не можем им запретить, – Генрих пожал плечами. – Пусть король Франции призовет их к себе. Может быть, они вернутся.

Разумеется, вельможи возвращаться не стали. Близилось Рождество, время подарков, а король Генрих пребывал в весьма щедром настроении, раздавая титулы и поместья всем, кто помог ему достичь победы. Увы, королю Франции дарить было нечего. Екатерина не предприняла никаких попыток навестить мать во дворце Сен-Поль, а королева Изабо не могла заставить себя явиться ко двору Екатерины. Старой королеве было одиноко, но я ее не жалела. Пережив столько бед в детстве и девичестве, Екатерина заслужила свои дни славы и теперь наслаждалась всеобщим восхищением своей красотой, великолепными платьями и сверкающими драгоценностями.

Екатерина уговорила меня провести первые два дня Рождества с моей семьей, пообещав, что не забудет ежедневно принимать травяной отвар и не станет допоздна засиживаться на придворных балах. Так что я планировала отпраздновать рождение Христа с Алисией и Жаком, сводить маленькую Катрин в Нотр-Дам, чтобы вместе с ней посмотреть на ясли младенца Христа и послушать хоры, поющие рождественские гимны на соборной площади. Но прежде того я хотела еще раз сходить в пекарню у Большого моста. Мой арендатор обещал приготовить для нас особое печенье Богородицы и младенца Христа в качестве рождественского лакомства.

В прекрасный день, свежий и ясный, я шла с корзинкой вдоль Сены. Река мирно поблескивала под лучами зимнего солнца. Мне вспомнилось вдруг, как в дни беззаботной юности я бегала в королевскую конюшню на свидания с Жан-Мишелем. Тогда я носила коричневое домотканое платье и деревянные башмаки и страшно гордилась тем, что хорошо одета и умею читать и писать. Теперь же я ношу плащ из синей фландрской шерсти с капюшоном, отороченным кроличьим мехом, и переписываюсь с принцами. Тем не менее, хоть я и общалась с королями и королевами, внутри я все еще чувствовала себя непоседливой дочкой пекаря, подарившей невинность красивому конюху с мерцающими глазами.

Возле пекарского двора я остановилась как вкопанная, внезапно увидев призрак. У приоткрытой калитки стоял Жан-Мишель. Сердце заколотилось от волнения и едва не выскочило из груди. Он здесь! Он не умер и пришел в пекарню, чтобы найти меня…

Я бросилась ему навстречу, словно юная девушка с упругими каштановыми локонами и розовыми щечками. Однако, присмотревшись внимательнее, я поняла, что у ворот стоит Люк, невероятно похожий на отца. Прошло больше года с нашей последней встречи. Мой сын вырос и превратился в широкоплечего парня со смуглой кожей Жан-Мишеля и его легкой пружинистой походкой. Мои глаза наполнились слезами – слезами радости при виде сына и горькими слезинками разочарования от того, что это не его отец.

– Люк! Ты приехал! – вскричала я, стыдясь, что на мгновение пожелала увидеть вместо него кого-то другого.

Похоже, повзрослел он не только телом, но и умом, потому что не стал протестовать, когда я подбежала и, крепко обняв, расцеловала его в обе щеки.

– Мне передали твое сообщение. Гонец застал дофина в разгаре охоты, и мой господин все услышал, – смущенно проговорил Люк. – Знаю, если бы я научился читать, ты прислала бы мне письмо.

– Неважно! – воскликнула я. – Гонец нашел тебя, ты отыскал меня, и сейчас Рождество! Что может быть лучше? Хорошо, что я пришла в пекарню за печеньем для малышки Катрин. А ты как сообразил сюда прийти?

– Я подумал, что в пекарне знают, как с тобой связаться. А дофин сам отправил меня в Париж – с тайным письмом для сестры, принцессы.

– Королевы, Люк. Она теперь королева Англии, – напомнила я ему. – Дофин передал ей послание?

– Да. Отпустил меня со службы и даже позволил взять лошадь, так что я уехал вместе с королевским гонцом. Лошадь у пекарни оставил, а пекарь сказал, что ты скоро придешь. – Люк растерянно огляделся. – Ох, помню, как в детстве здесь играл!

– Разумеется, в четырнадцать ты уже взрослый, – поддразнила я его. – Ты еще ребенок, Люк!

– Но я делаю мужскую работу, – возразил он. – Вдобавок дофин меня ребенком не считает. Видишь, письмо мне доверил. Вот, возьми.

Люк достал из кармана куртки сложенный бумажный квадратик. На восковой печати красовалось изображение королевской лилии. Люк облегченно вздохнул, передавая мне послание. На одежде сына не было никаких свидетельств о принадлежности к свите дофина.

– Во дворец мне нельзя, матушка, – вздохнул он. – Может, я у Алисии поживу, если у них место найдется?

– Да, конечно, – сказала я, пряча письмо поглубже в лиф. – Мы сразу туда и пойдем, вот только печенье заберу. Увидишь свою племянницу. Катрин очень красивая малышка.

– Катрин? Вы назвали ее в честь принцессы? – недовольно поморщился Люк.

– В честь королевы Екатерины, благослови ее Господь, – ответила я. – Она сама изъявила желание стать крестной матерью. Не забывай, мы многим ей обязаны.

– С тех пор все изменилось, – пробормотал Люк. – Этот договор… А тут еще письмо дофина… В общем, хорошего не жди.

– Не говори никому о письме, – предупредила я, – и о дофине тоже не упоминай, даже в семье. Сейчас Рождество. Давай отпразднуем его в мире и согласии.

– Ты права, – согласно кивнул сын. – Кто знает, когда еще свидимся?

От этих слов по спине пробежал холодок. Людям не дано провидеть будущее, но иногда предчувствие звучит в нас, как гром в безоблачном небе.

* * *

Даже сейчас, двадцать лет спустя, воспоминания о счастливых часах, проведенных с семьей в домике за старым королевским дворцом, остаются одними из лучших в моей жизни. Алисия и Жак расчистили мастерскую и украсили еловыми веточками и разноцветными лентами. Мы устроили настоящее пиршество – жареный гусь, пироги и пудинги. Екатерина прислала бочонок вина. Жак в складчину с соседями-портными нанял менестрелей, которые ходили от дома к дому, распевая рождественские гимны и играя веселые мелодии. Раскрасневшись от вина и веселья, я плясала с Жаком и с Люком. Мы кружили Катрин, и малышка визжала от восторга. Выбившись из сил, я упала на скамью и, усадив внучку к себе на колени, смотрела, как молодые, объединенные смехом и радостью праздника, пляшут рука об руку, не жалея каблуков. Я была среди тех, кого любила, и мир казался полным спокойствия и гармонии. Это был самый счастливый день с тех пор, как битва при Азенкуре оставила ужасный след в наших жизнях.

Все дни Рождества мысль о письме принца Карла тревожила меня, усугубляя грусть прощания с Люком. В Лувре я спрятала письмо в свой сундук, решив при первом же удобном случае отдать его Екатерине. Она то веселилась на бесконечных пирах и балах, то страдала от недугов своего положения, поэтому я считала, что лучше вручить ей послание брата, когда она будет готова иметь дело с его содержанием.

После праздника Богоявления наши худшие страхи подтвердились. Однажды утром на простынях Екатерины оказалась кровь. Поначалу я надеялась, что это пустяк, такое иногда случается, но кровотечение усилилось, и стало ясно – следующим летом у наследника Франции не родится собственный наследник. Екатерина плакала и сокрушалась, а я пеклась лишь о том, чтобы остановить поток крови. Больше всего я боялась повторения печального случая с Бонной Орлеанской, которая истекла кровью и умерла.

Я отправила послание королю Генриху с просьбой прийти к Екатерине, и он, едва вернувшись с заседания совета, в сапогах и меховом плаще для верховой езды ворвался в опочивальню. Опустившись на колени, я склонила голову, ожидая взрыва яростных обвинений, однако король, услышав горестные вести, повел себя на удивление сдержанно. Более того, он принялся меня утешать.

– Не корите себя, мадам, в этом никто не виноват, – сказал он. – Главное, чтобы королева выздоровела. Ведь она оправится, верно?

На последних словах его голос едва заметно дрогнул, и я впервые поняла, что Генрих видел в Екатерине не только средство обзавестись наследником.

– Непременно, ваше величество, – заверила я, испытывая облегчение, что он не винит меня за произошедшую катастрофу. – Королева оплакивает потерю ребенка, но у нее крепкое здоровье. У вас будут и другие дети.

– Разумеется, будут, – твердо сказал он. – Бог позаботится о том, чтобы у меня появился сын.

От его тона у меня перехватило дыхание. В нем звучала та же абсолютная убежденность в собственном предназначении, что вознесла Генриха от почти полного уничтожения при Азенкуре к его нынешнему положению блистательного господства. Внимая его словам, я уверовала, что наследник появится, и очень скоро. Король побеседовал с Екатериной и внушил ей то же чувство уверенности. Я осознала, что имел в виду граф Уорик, говоря Екатерине, что великие вожди создают вождей. Король Генрих, непоколебимо уверенный в себе, умел наполнять души своих подданных такой же безграничной верой.

Разговор с Генрихом успокоил Екатерину, и она уснула.

– Я не повитуха, ваше величество, но знаю, что было бы нежелательно обременить королеву ребенком сразу же после подобного несчастья, – набравшись смелости, сказала я королю. – Ее телу потребуется несколько недель, чтобы восстановиться.

– Понимаю, – коротко кивнул он, глядя на меня светло-карими орлиными глазами. – Моя мать умерла, рожая слишком молодой, слишком много и слишком часто. Я полагаюсь на вас. Позаботьтесь о том, чтобы к королеве вернулось здоровье. Нет, я пекусь не о собственных интересах… – Он печально улыбнулся. – Скоро мы отправляемся в Англию на коронацию Екатерины. Она должна стать моей помазанной супругой до того, как родится наш сын.

Таким образом, решение о моем переезде в Англию было принято за меня. Я не могла вручить больной Екатерине письмо дофина и не могла покинуть ее, пока она с таким нетерпением ждала новой беременности. Молодая королева, понимая важность Договора в Труа, отчаянно желала доказать свою способность к деторождению. Поэтому я решила, что мне придется покинуть Алисию и Катрин. Жак был счастлив, работая в Париже среди лучших европейских портных, а Алисия не хотела, чтобы ее дети росли в чужой стране по ту сторону моря.

– Это не навсегда, матушка, – заверила она меня. – Путь через Ла-Манш не так уж и страшен, ты скоро вернешься в Париж. Я всегда знала, что ты нужна принцессе. Вдобавок твое присутствие будет напоминать ей о крестной дочери!

Я рассмеялась. Моя практичная дочь никогда не забывала думать о будущем! Я не сомневалась, что Алисия, Жак и Катрин будут благоденствовать в Париже.

Прежде я говорила, что последую за Екатериной, куда бы она ни направилась, но это было до того, как шесть недель спустя я увидела море и корабль в порту Кале. Великолепное судно было лучшим во флотилии короля Генриха. Крутобокий трехмачтовый корабль, украшенный яркими флажками, трепещущими на ветру, покачивался на воде, словно курица-наседка. Мачты и верхняя палуба были выкрашены в королевские цвета – синий и алый – и отделаны позолотой. Но корабль едва ли превосходил размерами парадный зал Лувра, а ему предстояло перенести двести человек по морю, готовому проглотить все, что отважится появиться на его беспокойных волнах.

– Да что ты, Метта! – рассмеялась Екатерина, заслышав мои опасения. – Неужели бог даровал бы королю Генриху славную победу при Азенкуре и корону Франции, если намеревался потопить его корабль на обратном пути?

Я могла бы напомнить Екатерине, что ее отец еще жив, и потому корона Франции Генриху пока не принадлежит, но не стала этого делать. Екатерина была полностью убеждена, что ее супруг правит Англией по божественному праву и что Всемогущий поддерживает притязания Генриха на французский престол, а потому последние шесть лет английский король выигрывает все сражения на французской земле, а его сын унаследует все, что завоевал отец. По мнению Екатерины, с богом не спорят, а с королем Генрихом – только в редких случаях. Именно эта вера, рожденная от любви, что расцвела между ними, убедила меня, что пришло время передать ей письмо от дофина.

Корабль английского короля звался «Королевская Троица». Мы находились на середине Ла-Манша, побережье Франции давно превратилось в размытую линию на горизонте за нашими спинами. Силы ветра, дующего в треугольные паруса на носу и корме, хватило на то, чтобы вытолкнуть нас из гавани в море, но, едва мы вышли, матросы развернули квадратный грот-парус, и я ахнула от изумления. На огромном хлопающем холсте яркими красками были изображены священные фигуры Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа. Я ошеломленно подумала, что Екатерина права – на пути в Дувр Всевышний сохранит короля Генриха и его окружение.

Екатерина стояла на палубе, решительно обратив лицо к английскому берегу. Поблизости больше никого не было.

– У меня для вас письмо, ваше величество, – тихо сказала я. – Я храню его уже несколько недель. Пришло время вручить его вам.

– От Карла! – удивленно воскликнула она, разглядывая печать. – Откуда оно у тебя?

– Его доставил Люк, ваше величество. Кроме нас двоих, об этом никто не знает.

– Ах да, – печально вздохнула Екатерина. – Это придется хранить в тайне даже от Генриха.

– Особенно от короля Генриха, – с нажимом проговорила я.

Она нерешительно поглядела на запечатанное послание.

– Ты знаешь, что в нем?

– Нет, ваше величество! Печать, как видите, не сломана.

– Может, у Люка были догадки? Похоже, твой сын на хорошем счету у моего брата, раз ему поручают секретные документы.

– Люк – надежный гонец еще и потому, что не умеет читать.

– Ах да…

Она на мгновение задумалась, собралась с духом, сломала печать и развернула письмо. Мне в глаза бросилось слово, выведенное черными чернилами в верхней части листа.

Сердце мое замерло, и я отвернулась, не желая, чтобы Екатерина думала, что я читаю у нее через плечо. Она быстро пробежала глазами написанное и молча вручила мне листок. Лицо Екатерины побледнело как бумага.

Вы были мне сестрой, но стали чужой.

Вы предали меня и намереваетесь похитить мой трон, однако предупреждаю: уехав в Англию, не надейтесь вернуться на родину. Так предначертано на небесах, что мне и моим наследникам предстоит править Францией, а вашим – править Англией. Наши народы никогда не станут жить в мире. Причина тому – вы и Генрих.

К дьяволу вас обоих!

Карл

– Простите, что принесла вам плохие вести, ваше величество, – сказала я.

– Лучше бы этого письма не было, – вздохнула Екатерина, забрала у меня листок и швырнула его за борт. Ветер на миг расправил бумагу, – и мне вновь бросилось в глаза жестокое слово, написанное крупным четким почерком и черными, как ночь, чернилами:

ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!