Прочитайте онлайн Принц Вианы | Глава 12 ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Читать книгу Принц Вианы
3316+1280
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 12

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

У крыльца во двор Микал держал под уздцы вороного, на которого надел седло из резной слоновой кости — память от павшего на барке скоттского барона. Понимает раб толк в понтах, не то что бароний сын Филипп.

Придерживая мне стремя, Микал торопливо прошептал:

— Ваша тетушка, сир, вышла замуж за местного дюка ровно десять лет и один месяц назад. Свадьбу играли в Клиссоне. С тех пор вы не виделись. Так что пока ничего страшного. Детская память — короткая.

— Молодец, — похвалил его я, утвердившись в этом красивом, но очень неудобном седле. — Узнай, как зовут ту девушку, что осталась в моей комнате. Если ей что-нибудь понадобится — раздобудь.

И, повернувшись к караульным, приказал:

— Открыть ворота!

Посадка в настоящем рыцарском седле была мне непривычной. Хотя это, вероятно, чисто психологический эффект, ибо тело нисколько не протестовало против такой позы, когда ноги полностью вытянуты в стременах. Наверное, так даже удобнее нестись в копейную атаку на галопе с копьем наперевес — упор ног жестче. Шагом тоже комфортно. Но вот рысью я бы не рискнул — седалище все отобьется о резную «слонячью кистку».

Нашим сопровождающим был уже знакомый нам паж герцогини — Конон, и с ним четыре конных латника с копьями сидели на мышастых ронсенах. Закованные в полный кастенбруст и в шлемах с поднятыми забралами. Плюмажи из белых петушиных хвостов. Кони в попонах. Сами в гербовых коттах с «горностаями». Сержанты.

Местные вояки и возглавили нашу кавалькаду. За ними уже, бок о бок, я с Саншо. За нами — наши пажи и стрелки из Фуа. Все колонной по двое. Кроме пажа герцогини, который в одиночку возглавлял колонну — работал Сусаниным. Внушительный получился отряд, идущий крупным шагом в сторону городских ворот, заставляя отражаться от стен громкий цокот кованых копыт по брусчатке.

Город прошли за полчаса без эксцессов. Улицы впереди нас от людей как подметало.

Выехав наконец-то из узких ущелий защищенного стенами города на предзамковую площадь, а скорее — широкую набережную замкового рва, поразились мощностью этих укреплений из темного гранита. Жаль, что в моей истории этот замок сдали французскому королю без боя. Сколько средств и труда ушло напрасно!

Шириной эта набережная у рва метров двадцать — двадцать пять. Никакой растительности на ней не осталось, даже самый маленький кустик безжалостно вырублен. А вот сам ров — намного шире, чуть ли не вся сотня шагов: на выстрел из арбалета с уверенным поражением. Ров заполнен водой из соединяющейся с ним реки. Стенки рва со стороны города облицованы гранитом с небольшим наклоном, а стены и башни замка уходили в воду отвесно.

Барбакана перед мостом не наблюдалось. Двухсекционный мост с деревянным настилом начинался прямо с набережной и не имел ограждения. Со стороны города он был стационарный на каменных быках, а около замковых стен — подъемный, возносящийся в нишу между двух толстых круглых башен, охраняющих ворота. Между башнями — надвратное укрепление.

Сейчас мост был опущен.

При приближении к мосту нашей кавалькады один копейщик в воротах резко развернулся и побежал внутрь замка. «Махальный, — догадался я. — Знать, встречу меня, любимого, здесь готовили заранее. Одна надежда на то, что и герцог Бретонский и гостящий у него герцог Орлеанский Пауку как бы ни разу не друзья в создавшийся политический момент…»

Наши кони дробно застучали подковами по толстым доскам моста и без препятствий вынесли нас через воротный туннель в просторный замковый двор, отсыпанный толстым слоем чистого белого песка. Ну ваще… Принимают на высшем уровне. Это сколько же народу пласталось на таких плоскостных работах? Сначала все убрать и вывезти, а затем привезти новый песок и рассыпать равномерным слоем на такую большую площадь…

На правой от ворот стороне стояла трехэтажная капелла, судя по кресту на ее крыше. А еще дальше вознесся на пять этажей белоснежный герцогский замок, построенный тупым углом, с узкой сдвоенной башенкой в соединении корпусов-крыльев. В правом корпусе высокое — на второй этаж — крыльцо с двумя спусками. Напротив дворца — четырехэтажные казармы гарнизона. В остальном просторный двор замка — пустой.

Когда мы подъезжали к герцогскому дворцу — иного слова и не подобрать, настоящий дворец, не носящий никаких функций укрепления, — то на крыльцо со второго этажа, спустившись немного по левой лестнице, неторопливо вышли три персевана в коротких плащах герольдов. Вознесли к губам настоящие серебряные фанфары с развевающимися лентами и гербовыми штандартами Бретани, Наварры и Фуа. Ну и попали мы, «под панфары»… Трижды сыграли они для нас характерными мажорными звуками сигнал, отдаленно напоминающий «Слушайте все». То ли в нашу честь, то ли оповестили хозяев, что гости уже приперлись.

Из темной арки под крыльцом выбежали десятка два герцогских конюхов, которые моментом расхватали под уздцы наших лошадей.

Мы спешились.

Я, дон Саншо, наши пажи и шевалье д'Айю прошли к крыльцу с правой стороны, оставив наших стрелков общаться с конюхами.

Поднял голову и увидел стоящую на самом верху лестницы женщину в длинном парчовом одеянии и плоском головном уборе, закрывающем уши по самую шею, богато расшитом крупным жемчугом. Плечи ее скрывала пелерина из горностая. У ног ее стояла худющая гладкошерстная и длинномордая борзая пепельного окраса, с любопытством поглядывающая на нас сверху.

«Грейхаунда, наверное, англичане подарили, когда женихались к малышке Анне, — подумалось мне мимоходом. — А хозяйка собаки — это вряд ли кто другая, как не моя новообразованная тетя Рита. Кто еще из людей ее уровня выйдет встречать гостей без свиты, если только гость — не близкая родня?»

Поднявшись до середины лестницы, мы остановились, и я обратился к хозяйке:

— Дорогая тетя, позвольте вам представить моих благородных спутников: дона Саншо, инфанта Кантабрии; моего верного вассала — шевалье д'Айю из Фуа; а также дамуазо Филиппа из Фезансака — моего эскудеро, и дамуазо Энрике из Сантандера — пажа дона Саншо. — Друзья, это моя тетя — ее светлость Маргарита де Фуа, дюшеса де Бретань.

— Иди ко мне, несносный мальчишка, я обниму тебя. Годы идут, а ты все такой же баловник… — Улыбающаяся женщина распахнула руки для объятий. — Хоть и любящая тетя у тебя оказалась на последнем месте в моем же городе, — попеняла мне тетка, крепко при этом обнимая. — Ты вырос, Франсуа, совсем мужчина стал. Красавец. Не зря тебя кличут Фебом. Повезло Наварре, что у нее будет такой рей.

Отпустив наконец мою тушку после троекратного поцелуя, герцогиня обратилась к моей свите.

— Ваша светлость, — отвесила она дозированный поклон дону Саншо.

Ответный почтительный поклон инфанта. Чуть ниже, чем тетин. И ответное приветствие:

— Ваша светлость.

— Мон сьеры, — общий тетин поклон: так, слегка, — прошу вас посетить мое скромное жилище.

И повернувшись, вошла в двери, которые перед ней раскрылись как автоматические.

За ней и мы прошли во дворец под звуки фанфар, которые снова затрубили.

А красивая у меня тетя. И молодая. На вид и не дашь больше двадцати.

Дорогая редакция, я худею…

Я ее уже хочу.

Парадный прием тетя скомкала. Все свелось к формальному представлению нам ее фрейлин и ближников, которых было на удивление немного. Ларчик открывался просто — здесь гостит герцог Орлеанский и большинство придворных сопровождают герцогов на охоте. И Бретонского дюка, и Орлеанского. С ними же развлекается стрельбой фазанов и граф де Вертю — герцогский бастард, который вполне уютно себя чувствует в доме своего отца, при отсутствии у Франциска Второго законных наследников мужского пола.

Кульминацией торжества был показ мне моих кузин. Первой вынесли трехмесячную графиню Изабеллу д'Этамп, которую мне дали на минутку подержать из рук ее кормилицы. Обычный краснорожий запеленатый младенец, сыто лупающий на окружающих светлыми глазенками. Младенец как младенец — я в них, откровенно говоря, ничего не понимаю, а держать на руках и вовсе боюсь. Слава богу, меня от этой участи графинюшкины кормилицы быстро избавили.

Вторую тетину дочку, юного ангелочка, в тронный зал привела за ручку дородная нянька. И представили мне четырехлетнюю Анну, графиню де Монфор, которую, несмотря на младенческий возраст, уже засватали за наследника английской короны.

Анна сделала мне вполне правильный реверанс, хотя смотрелось это забавно для такой крохи, и выдала хрустальными колокольчиками заученную наизусть фразу:

— Я счастлива видеть вас у себя в гостях, мой дорогой наваррский кузен.

Я взял это запакованное в парадные одежды маленькое тельце в руки, поднял на уровень глаз, слегка подбросил к потолку, вызвав задорный детский смех, и, чмокнув кузину в щеку, поставил на пол.

— А ты красивый, — заявила Анна, — мне такие мальчики нравятся.

— Не сравниться мне с тобой в красоте, Анна. Быть тебе королевой, — сказал я девочке. — А если захочешь, то станешь и императрицей всего христианского мира.

— Я буду бретонской дюшесой, как мама, — строго сказала девочка и даже ножкой притопнула.

И так это чопорно у нее получилось, что вызвало у всех окружающих непроизвольный смех, разрядив строгую атмосферу официального приема.

Сидящая на троне тетя просто цвела, когда демонстрировала мне своих крошек. И явно хвалилась детками на вырост, чтобы я тоже мог хвалить ее дочерей в местах их потенциального замужества.

Когда девочек увели, мажордом всех пригласил к столу.

В обеденный зал я шел, держа на вытянутой руке тетину ладонь.

За нами сарабандой потянулись и остальные присутствующие в тронном зале.

— Как твое здоровье? — тихо озаботилась герцогиня, чтобы остальные не слышали этого вопроса.

— Уже хорошо, тетя. Не стоит беспокоиться, — так же тихо ответил я. — Я отлежался на барке, пока плыл к вам.

— Здесь у тебя врагов нет, — обнадежила меня тетя. — Но мой тебе совет: уезжай домой как можно быстрее. Я рада тебя видеть, но обстановка вокруг не соответствующая. Ты же знаешь, что мне приходится делить своего мужа с Антуанеттой де Меньеле. Мы с ней неплохо поладили в некоем вооруженном нейтралитете. Но вот как она воспримет тебя, я боюсь загадывать.

— Она столь сладострастна?

— Отнюдь. Она искренне любит моего мужа и верна ему. Даже д'Орлеан получил от нее щелчок по носу. Но это в куртуазных играх, а что может статься в играх политических… Все же она вышла из рассадника Паука, и куда ее занесет, никто не может сказать. Повторюсь: она верна моему мужу, а не мне. А Паук уже послал посольство к твоей матери в По. И деньги.

— В По? Разве маман не в Помплоне? — Это была новая для меня информация, и неожиданная.

— Нет. Ее туда так и не пустили кортесы. Развернули на Ронсевальском перевале. И повторно не признали за ней статус регины. Правит страной пока мой брат — кардинал.

Ага… Кардинал все же не Валуа. Очень хорошо. «Как я рад, как я рад, что мы едем в Ленинград!»

— Почему так? — Я пристально посмотрел на тетю, и она не отвела своего взгляда.

— Потому что Мадлен — сестра руа франков и, как французская дюшеса на апанаже, ест у него с руки. Тебе придется отныне с кортесами бодаться напрямую самому, так как ты теперь полноценный монарх по Наваррским фуэрос, хоть и не вошел в возраст. Интрига Паука состояла в замене тебя на твою сестру. Надев на Каталину корону, он намеревался выдать ее замуж за своего клеврета и получить посредством такого брака послушную марионетку на наваррском троне.

— Кто этот клеврет? Или там их целая кучка на сестренкин выбор?

— Сеньор д'Альбре. У него обширные земли к югу от Гароны.

Вот мы и пришли к еще одной фамилии, знакомой по учебникам.

— А что со мной они планировали сделать? — задал я давно мучивший меня вопрос.

Уже в дверях обеденного зала тетя сказала:

— Постричь в монахи, — и тут же переменила неприятную тему: — Хорошо, что у нас коридоры такие длинные. За столом нам не удалось бы поговорить. В смысле — о серьезных вещах.

Обед входил в заключительную фазу, к десерту, когда в зал буквально ворвался, потрясая в каждой руке красивой пестрой тушкой — с синими крыльями и бледно-красным хвостом, сам бретонский герцог. Тезка мой, тоже Франциск, только его порядковый номер — два. Мужчина в самом расцвете сил. Лет сорока пяти. Стройный. Бритый. С живыми голубыми глазами, цепко ухватившими диспозицию обеденного стола. В остальном, говоря языком протокола, — «без особых примет».

Ворвался он в обеденный зал и закричал:

— Дорогая, смотри, каких я тебе красивых петушков настрелял тупой стрелой! Еще пару-тройку этаких птичек — и у всех твоих пажей будут такие броские султаны, каких ни у кого нет. И не будет. Так как эту привилегию я жалую только тебе.

И герцог поклонился герцогине, смешно расставив в стороны руки с фазанами.

Поднявшись с поклона, он как бы только сейчас заметил всех нас за столом. Актер, епрть. Роль: «Веселый небожитель, случайно заметивший мурашей».

— О-о-о… Так у нас гости… Как хорошо и неожиданно, а то нам с Орлеаном уже скучно. Охота порядком поднадоела, а новых развлечений не предвидится. Представь меня поскорее, дорогая.

— Дядя, если вам скучно, то я могу послать за моим шутом, — выпалил я, не вставая с места, так как меня очень раздражала это монаршая клоунада.

— А-а-а… Наваррский племянничек. Мое почтение, — герцог сделал какое-то па в присяде с расходящимися руками, не выпуская из них фазанов.

Непонятно, но здорово. И неожиданно красиво. Предтеча Марлезонского балета, епрть.

— Шут — это хорошо, — продолжил спич мой бретонский дядюшка. — Но насколько мне сообщали, в гости к руа франков ты приехал без шута.

— Я его нанял по дороге оттуда, дядя. Прямо на реке.

— И хороший шут? — улыбнулся герцог.

— Это лучше спросить у дюка д'Орлеана, так как именно в их доме, в Блуа, он служил в шутах.

— Тогда быстрее идем… Стащим этого лентяя с кровати, куда он завалился прямо в сапогах вместе с настрелянными им курочками, и спросим. Пошли… Пошли, племянничек. Господа, мое почтение, но государственные дела не дают мне возможности присоединиться к вам, хотя я и проголодался. Мы будем в вашем распоряжении немного позже. А пока нам крайне необходимо обсудить нового наваррского шута.

И после такой шпильки в мой адрес он добавил уже персонально мне голосом, в котором ощущался укутанный в бархат металл:

— Наварра, ты идешь?

С этими словами бретонский герцог швырнул на обеденный стол своих мертвых фазанов.

Тетушка мне поощрительно подморгнула.

— Куда я денусь, — пробурчал я, вылезая из-за стола и показывая жестом своей свите, чтобы они оставались на местах. — Веди, Бретань.

Все. Отпуск кончился.

Начался большой европейский реалполитик.

Герцог Луи Орлеанский валялся на большой кровати под шелковым балдахином в обнимку с охотничьей сукой неизвестной мне породы и что-то довольно мурлыкал себе под нос. Вокруг них на смятом покрывале валялось пяток тушек фазанов, на которые собака не обращала никакого внимания. Надо же, не обманул Франциск Бретонский — д'Орлеан действительно валялся на шелковом покрывале в заляпанных грязью сапогах. И это третье лицо французской короны! Первый принц Франции. О, нравы…

Закатное солнце разбивало свои лучи в мелких цветных стеклышках витража, окрашивая эту большую комнату в самые феерические цвета. Казалось, что в таком волшебном освещении может случиться любое чудо.

«Как, впрочем, и любая пакость», — злорадно подсказало послезнание.

— Луи, хватит валяться! — прикрикнул герцог Бретонский, едва войдя в помещение. — Я его привел, и теперь не время для лени.

Орлеан сел на кровати и помахал мне рукой. Своей растрепанной прической он был похож на хиппи после бразильского карнавала.

— Привет, кузен, я рад наконец-то с тобой познакомиться, — поприветствовал он меня.

Теперь я смог его рассмотреть. Лет около двадцати. Русый. Бритый. Интересно, а при повальной европейской моде на бороду это можно рассматривать как знак принадлежности к фронде или нет? Нос у Людовика был длинный и острый с выраженными ноздрями. Подбородок квадратный, слегка выдающийся вперед; из тех, про которые говорят — волевой. Глаза как бы вдавленные в глазницы, но при этом зримо навыкате. Тонкие губы. Цвет глаз в таком освещении под витражами не разобрать. Очень трудно представить в этом шалопае одного из выдающихся королей Франции в недалеком будущем.

— Я тоже буду рад, дорогой кузен, особенно если ты в меня не будешь кидаться свинцовыми шарами, — ответил я ему.

— Это когда я в тебя ими кидал? — слегка по-детски обиделся Луи.

— В Плесси-ле-Туре, — ответил я ехидно и с наглой мордой.

— Неправда ваша. Не было меня там. Я был в Амбуазе. — Ну прям уличный хулиган, пойманный за руку, а не герцог. — В Плесси я попал, когда ты уже оттуда сбежал и, крупно поругавшись с Пауком, я последовал за тобой. Вы только представьте себе, мессиры: этот старый пердун — Паук, желает, чтобы его уродка Жанна от меня понесла. И повелевает мне один раз в месяц устраивать свидание с собственной женой в постели. Чуть ли не со свидетелями…

— Это к делу не относится, — перебил я его. — Хочешь, дери свою Жанну — она твоя жена, в конце концов. Не хочешь — не трогай. Ты лучше скажи: что там с моими людьми? Теми, которые прикрывали мой отход?

— А что с ними станется… — с ленцой поведал Орлеан. — Тех, кто мертв, отпели и похоронили с дворянскими почестями — все же погибли в бою. А те, кто жив, сидят в башне.

— Кто погиб?

— Насколько мне сказали, с твоей стороны только твой казначей отдал богу душу, перед тем заколов двоих и еще троих серьезно ранив. Остальные твои вассалы в разной степени порезанности, но живы все. А вот милый дядюшка недосчитался восьмерых своих любимых гвардейцев из скоттов. И был очень зол.

Вошли слуги в ливреях бретонского дома и быстро «накрыли поляну» на столе у окна. Ничего особенного — холодные закуски, хлеб и вино.

Вставили по факелу в напольные треножники, на стол — пятирогий подсвечник, запалили светильники и так же молчаливо удалились, как и вошли. Просто тени, а не люди.

Орлеан наконец-то слез с кровати и, волоча за собой трехногий табурет, подсел к столу, где мы с бретонским герцогом оккупировали оба стула. Больше не было.

Его собака так и осталась валяться на кровати.

— Ухаживайте за собой сами, — напутствовал нас Франциск Второй Бретонский. — Я специально отпустил всех слуг, чтобы никто нас не подслушал.

И сам налил себе сидра в оловянный кубок, показывая пример.

— Вы пока тут покукуйте на пару, а я поем, — сказал Луи, потирая руки, как муха лапки перед обедом. — Если бы не твои византийские хитрости, Бретань, то мы давно бы уже наелись всяких вкусностей за столом у дюшесы. И обязательно чего-нибудь горячего. А не давиться этой походной сухомяткой, которая уже на охоте надоела.

— Скажи еще, что твой знаменитый повар напрасно тут у меня простаивает, — хмыкнул Франциск с набитым ветчиной ртом.

На что д'Орлеан только безнадежно махнул рукой. Сказать что-либо с полным ртом он был не в состоянии.

Ветчина действительно была выше всяческих похвал, вкус прямо как при советской власти до косыгинских реформ — я немного попробовал из любопытства. Но есть я уже не хотел — только что вылез из-за обильного стола, накрытого любящей теткой. Так, для вида положил на тарелку по кусочку от каждого сорта сыровяленой колбасы, чтобы только тарелка не пустовала. Налил себе сидра и потихоньку прихлебывал, надеясь из герцогской пикировки вынести немного полезной информации.

Обломись…

— Наварра, а ты что сидишь, как засватанный, — кинул в меня шпильку Орлеан. — Анна де Франс давно замужем, а в койке хочет видеть только того, кто там никогда не окажется, — меня. А я ей вовек не прощу того, что меня женили на ее сестре. Она так захотела, чтобы я таким образом оказался к ней поближе. Нет, это надо же… У одних и тех же родителей одна дочь — красавица, а вторая — уродка. И вот на этой уродке заставили жениться именно меня и только потому, что меня возжелала красавица. За что мне такая кара, Господи!

— Можно подумать, что тебе в Амбуазе спать не с кем, — хмыкнул Франциск. — Или считаешь, что в монастыре тебе было бы веселее?

Луи соорудил себе многоэтажный сэндвич — привет будущему английскому бренду, и, прожевав солидный от него кусок, сказал мне, не обращая внимания на подколки Бретани:

— То, что ты затащил ее в койку, еще ничего не значит. — Орлеан вдруг пропищал фальцетом: — «Я тогда закрываю глаза и представляю себе только тебя». Это она мне в ухо дышала, когда соблазнить хотела сразу после своего замужества. И вообще она за мной с двенадцати лет бегает.

— Так что, это в меня ревнивый сеньор де Бурбон шариком кидался? — попробовал я узнать, что же именно там произошло, в Плесси-ле-Тур.

— Не знаю, не видел, — снова ушел Орлеан в несознанку. — Говорил же тебе, что меня там не было. Так что на меня не греши. Не нужна мне Анна де Франс. Я с удовольствием взял бы в жены другую Анну, если римский папа соблаговолит все же аннулировать мой брак из-за слишком близкого родства с этой горбатой кривоножкой.

— Он это говорит о моей кузине? — повернулся я к тезке, проверить мои предположения. — Я не про кривоножку, а про «другую Анну».

— А что такого? Чтобы осчастливить ее супружеской постелью, можно и подождать лет десять. Главное — статус, — ответил отец милой ангелоподобной крошки, которую мне сегодня представили.

— Но она же — невеста Эдварда Английского? — удивился я такой быстрой политической переменчивости.

— На англичан надежды мало, — вздохнул герцог. — Лорды никогда не выполняют взятых на себя обязательств. А Бретань должна оставаться независимой от короны Франции.

— И для этого ты готов отдать кроху замуж за второго претендента на эту корону, — засмеялся я, — где логика? Выдай ее лучше за императора.

— Не, за императора не надо, — вмешался Орлеан, прихихикивая над собственными советами. — У него власти мало и денег вечно нет. Лучше всего за курфюрста.

— Молодой ты еще, — буркнул мне Франциск. — Нет никакой логики в деяниях царей. Один божественный промысел. Вот наденешь корону Наварры — узнаешь, каково вошке вертеться на гребешке. Сидра еще налить?

Это собрание двух принцев крови и одного владетельного герцога мне все больше напоминало «соображение на троих» в родных пенатах. Так и ждал, что кто-то из них сейчас начнет меня пьяно домогаться сакраментальной фразой: «Ты меня уважаешь?»

Наконец, насытившись, герцоги приступили к главному блюду — охмурению меня. Причем вопреки моим ожиданиям сложной многоходовой интриги, они вовсе не стали строить сложные уборные, а рубанули сплеча.

— Наварра, ты с нами в одной лодке, — заявил Орлеанский, сыто рыгнув, — хочешь ты этого или не хочешь. Такова структура момента. Вот мы и желаем знать: ты с нами или против нас? Или будешь один отсиживаться на своей горе?

— Да согласен я, — брякнул я быстро, чтобы создать видимость моего «не раздумывания». — С союзниками всегда ловчее пинать Паука, чем без них.

— Золотые слова, — сказал Бретонский. — Ну если мы в главном поладили, то можно пройтись и в тронный зал.

С этими словами Франциск взял со стола серебряный колокольчик на резной ручке из слоновой кости и позвонил в него.

Раздался звук как на последнем звонке в школе.

В дверях появился пожилой ливрейный слуга. Бритый. Пожалуй, в Бретани зарождается новая европейская мода.

— Предупредите дюшесу и ее гостей, что через четверть часа мы ждем их в тронном зале. И принесите туда приготовленный поднос под покрывалом, что в моем кабинете, — приказал герцог.

Слуга поклонился и вышел. Ни слова не говоря. Вот это вышколенность прислуги! И ведь сам дюк Бретонский ни секунды не сомневается, что его приказ будет выполнен именно так, как он сказал. Точно и в срок. Уважаю.

— Я должен переодеться, — заявил Орлеанский и встал из-за стола.

— Не задерживайся, — предупредил его Бретонский.

И герцог Орлеанский вышел из помещения вместе со своей собакой, моментально покинувшей ради своего хозяина такую мягкую постель.

И снова прозвучал звонок в руке бретонского герцога.

Появился тот же слуга в дверях.

— Инфанта Наваррского проводите со всем почтением к моей жене.

Я бросил последний взгляд на витраж. Солнце уже село в океан, где-то там на западе.

Дон Саншо, пока мы выдвигались от обеденного зала к тронному, активно хвалился, как ловко он выполнил свою миссию, договорившись с моей тетушкой об избавительном молебне в замковой капелле. Завтра утром. А чтобы все наши люди могли в полном составе принять участие, тетя на постоялый двор пришлет копье своих гвардейцев для охраны нашего имущества.

Когда мы всей толпой вошли в зал, то герцог уже стоял на тронном возвышении, облаченный в горностаевую мантию, крытую белым бархатом.

Ниже него, на первой ступеньке тронной лестницы стояли герцог Орлеанский и бретонский бастард граф Франсуа де Вертю, барон д'Авогур — сын законной любовницы герцога Антуанетты де Меньеле. Они также облачились в горностаевые мантии: бастард — в белую, а Орлеан — в синюю.

По большому высокому залу, в котором днем я знакомился со своими кузинами, бродили трепетные отсветы десятков факелов, нагнетая атмосферу некоторой загадочной торжественности. Два шандала у стола, освещавшие покрывало, судя по угловатым очертаниям, скрывавшее под собой шкатулку. Это добавляло интриги.

Неприметный церемониймейстер, тоже бритый, с завидной сноровкой расставил всех присутствующих по своим местам вдоль стен, только нас с доном Саншо пригласил выступить в центр зала, напротив герцога.

После этого церемониймейстер красивым жестом сдернул покрывало со светлой шкатулки — мне показалось, что она сделана из карельской березы, и, открыв ее, отступил к стене, сбоку от трона.

Маршал бретонского двора граф Генгам — единственный, кто тут был бородатым, — стукнул резным посохом в пол и торжественно произнес зычным басом:

— Капитул ордена Горностая в составе: великого магистра дюка де Бретань, казначея конта де Вертю и командора провинции Франс дюка д'Орлеана, открыт.

Дамы присели в реверансе. Мужчины склонили головы.

— Начнем, пожалуй, — сказал великий магистр. — Не будем тянуть: и так позднее время.

Маршал снова трижды бухнул в пол своим посохом.

— Дон Саншо Лоссо де ла Вега, инфант Кантабрии, в ознаменование проявленной доблести, был признан достойным войти в число кавальеров чести ордена Горностая.

Возникший как из ниоткуда за нашими спинами церемониймейстер прошептал:

— Подойдите к его светлости и встаньте на одно колено.

Только сейчас я обратил внимание на фигурные золотые цепи, которые украшали плечи и грудь обоих герцогов и одного графа. На каждом плече эта цепь состояла из четырех золотых звеньев с изображением горностая из полированной стали. На груди цепь замыкалась короной, свисающей на грудь.

Так вот ты какой, никем из историков не виданный, известный только по хроникам орден Горностая — высшая награда и знак доблести лучших рыцарей Бретани, отправленный в небытие после поглощения герцогства Францией!

Дон Саншо, прямой как свечка, торжественно опустился на одно колено.

Орлеан подал Бретани старинный, как бы не времен Меровингов, меч с простой крестовиной и большим «яблоком» на однохватной рукояти.

Франциск Второй, приняв меч, по очереди коснулся кончиком клинка плеч инфанта. Сначала левого, потом правого. Затем сказал:

— Встань, башелье.

Орлеан тут же воскликнул:

— Приветствуем первого кавальера чести ордена Горностая из провинции Пиренеи. Встань, брат наш, и скрепи поцелуем этот обряд.

Бретонский бастард взял из шкатулки серебряную цепь и надел ее на шею инфанту.

Дон Саншо по очереди расцеловался с капитулом и вернулся ко мне, встав слева. Я понял, что следующая очередь — моя, и что вообще это мое торжество, а Саншо просто оказался в нужное время в нужном месте. Везунчик.

А церемониймейстер уже шипел мне в ухо ту же фразу, что немногим ранее Саншо.

И снова бухнул по полу своим жезлом маршал.

— Дон Франциск, принц Вианы и Андорры, суверенный виконт Беарна, конт Бигорры и Фуа, инфант Наварры, — услышал я басовитые раскаты, становясь на колено.

— Возлюбленный племянник мой, в ознаменование проявленной тобой доблести ты вводишься в число кавальеров чести ордена Горностая, — воскликнул верховный магистр, добавив в голос торжественности.

И старинный меч в его руках хлопнул меня плашмя по плечу.

Затем бретонский бастард надел на меня золотую орденскую цепь.

После ритуального поцелуя бретонский герцог негромко прошептал:

— Наварра, не торопись.

Четыре пажа внесли в зал красную горностаевую мантию и накинули ее мне на плечи.

— По решению капитула ордена Горностая кавальер чести дон Франциск Наваррский назначен пожизненным командором орденской провинции Пиренеи, — провозгласил Орлеан, сворачивая пергаментную грамоту со свисающими с нее свинцовыми печатями в рулон и передавая ее мне.

После этих слов граф де Виртю передал герцогу Бретонскому шкатулку со стола.

— В этой шкатулке ваши орденские грамоты и еще одиннадцать знаков ордена Горностая, для кавальеров, которых ты удостоишь этого сана, брат мой, — объявил герцог Бретонский. — Выбери людей, достойных этой чести, верных и отважных, для нашего общего дела. И еще там пять знаков сержантов ордена для образца. Сколько будет в твоей провинции сержантов ордена — решать тебе, ты командор. Но знаки для них делать будете уже сами. Кавальеров чести в твоей провинции всегда будет только двенадцать, по числу апостолов Бога нашего Иисуса Христа. Новый кавальер будет удостоен этого сана только после кончины кого-либо из избранной дюжины.

Ага… Зашибись, как все тут ловко устроили хитромудрые герцоги. Дали нам с Саншо ордена за образцово-показательный драп, при котором мы потеряли людей и коней, казну и знамена, а выставили дело так, что мы еще и герои. И не подкопаешься: не за храбрость же наградили, а за доблесть. А доблесть — понятие растяжимое. Иной раз, чтобы отпихнуться от подобных наград, люди действительные подвиги совершали.

Пока все это бла-бла-бла торжественно произносилось, мне припомнился рассказ отца про времена Великой Отечественной войны. Осенью сорок третьего года Красная Армия уперлась в узел обороны немцев около города Пропойск в Белоруссии. И ни в какую. Слишком сильную и грамотную оборону выставили немцы по речке Проне, слишком упорно сражались. А каждый штурм только множил наши потери. Патовая ситуация создалась. Этакий тяни-толкай. А потом немцы совсем обнаглели и серией контрударов отобрали обратно несколько деревень и ликвидировали часть плацдармов. Под угрозой срыва оказалась вся Гомельская наступательная операция.

Вот тогда командующий фронтом генерал армии Рокоссовский лично приехал в расположение сто десятой стрелковой дивизии морской пехоты — последнего резерва фронта. Построил личный состав и пообещал:

— Сроку вам — сутки. Если вы через двадцать четыре часа не возьмете город, я лично добьюсь у верховного главнокомандующего для вашей дивизии почетного наименования Пропойской.

Кто бы сомневался, что после такого обещания морячки немцев из города буквально вынесли. С опережением графика на два часа.

Так что награды разными бывают. Мне вот за эту где-то стыдно, хотя и понимаю, что наградили не меня лично, а мой статус наследника престола. Не столько им я сам нужен, сколько орденская организация в моем королевстве. Но вот зачем она им? Пока неясно.

Глянул мельком по лицам своих людей. Смешков и глумливых взглядов не заметил. Серьезно все воспринимают и вроде даже как гордятся мною.

Если так, други, то вам и начинать мою наваррскую опричнину под знаком Горностая. Герцог думает, что сильно меня ограничил дюжиной рыцарей, но он ошибается. Рыцари чести Горностая будут у меня комтурами, орденскими баннеретами, а реальными башелье ордена станут орденские сержанты. И для того, чтобы ими стать, золотые шпоры нужно будет уже иметь. А еще слуги могут быть в ордене, министериалы и фамилиары — для людей незнатных.

Вот так-то вот. Мы-то дураки, а вы-то — нет?

Принял я шкатулку с грамотами и знаками из рук герцога. Кивком головы подозвал оруженосца своего Филиппа и передал ему на хранение этот презент из Нанта.

И только собрался вернуться на свое место, как герцог мне снова шепнул:

— Стой на месте. Обернись.

Между шпалер заинтригованных придворных к нам медленно и торжественно шла моя тетя дюшеса. За ней две очень неплохих на рожицы фрейлины несли на бархатной подушечке с кистями по углам походную корону инфанта. Восемь золотых трилистников земляники на ободе, шириной в два пальца, вперемежку с имитацией жемчужин, крытые шапочкой из красного бархата. Драгоценных камней на этой короне не было — она же походная, сиречь облегченная. Грамм на двести, не больше. Максимум — триста.

— Мы с мужем решили по-родственному восстановить похищенную у тебя в Плесси-ле-Туре корону, ибо негоже инфанту путешествовать без нее. Позволь мне надеть ее на тебя, — проворковала заботливая тетушка.

Фрейлины поднесли подушечку герцогине, подав ее в реверансе, — как жаль, что декольте еще не в моде! Тетя сняла с подушки корону и двумя руками подняла ее выше своего лица.

Я слегка наклонил голову.

«Дудки вам, — подумал я, — коленопреклоненным свою же корону ни от кого, даже от родной тети, принимать не буду. А то еще они и вассальной клятвы от меня захотят.

Обломись, тетя.

Родство родством, а власть — врозь».

Тетя Маргарита, приподнявшись на цыпочки, с укоризненным взглядом попыталась надеть на меня корону. Но это у нее не получилось — ростом не вышла.

Тогда я, по примеру Наполеона Бонапарта, взял из ее рук эту корону и водрузил себе на голову.

Сам.

На этот раз — победа.

А сколько еще таких ловушек расставлено для меня во вроде бы невинных, но очень символичных для жителя пятнадцатого века жестах, я даже представить себе боюсь.

После водружения короны мы с тетей троекратно облобызали щеки друг друга, а ее фрейлины, легким приседом изобразив, что они якобы стали на колено, разом поцеловали мои руки. Одна фрейлина — правую, другая — левую. С чувством приложились, не номер отбывали.

На этом церемония закончилась. Если не считать легкого фуршета на пару бокалов вина и нескольких взаимно-похвальных тостов. Со всеми при этом шапочно перезнакомился. Но ночевать во дворце мы под благовидным предлогом отказались.

Вроде все повидали.

Все, да не все. Законную любовницу герцога кавалерственную даму Антуанетту я так и не удостоился лицезреть.

Обратно город проезжали в сопровождении герцогского сенешаля графа де Пентьевера. Иначе нас просто не пустили бы в ворота — солнце уже зашло.

Сопровождали нашу кавалькаду двенадцать пажей с факелами и копье сержантов гвардии дюшесы. Наверное, по дороге не одного бюргера, унимавшего повышенное сердцебиение, заставил спросонья креститься, отражаясь от сплошных стен городских улиц, тот грохот, который издавали наши кони и доспехи в ночной тишине.

Шкатулку с орденскими знаками вез Филипп, сопровождаемый по бокам двумя жандармами в полном облачении. Даже кони — в латах. И пики вздернутые подвысь.

Я в этот раз двигался в колонне один, прямо за сенешалем, так и не сняв корону и мантию. И неторопливо размышлял, что одну королевскую регалию я уже обрел. Повысил, так сказать, свой левел. Столько горностаевых хвостов на этой орденской мантии, что такого количества не найдется у королей Арагона и Кастилии разом. Да и с цветом — Наваррским и Вианским, тетя мне наверняка нарочно подгадала, чтобы было мне в чем короноваться в Помплоне, несмотря ни на какие препоны. В том числе и возможную кражу мантии недругами. Как сказала тетя на прощанье — мантия такая там всего одна. А без нее и коронация не коронация.

Ночь.

Абсолютно темный город.

Тонкий серп луны, мелькающий между сине-черными силуэтами остроконечных крыш, труб и флюгеров. Ясное звездное небо над городом.

Темные ущелья улиц.

Факельное шествие уставших всадников в стальных доспехах, на которых играли блики от трепетавшего открытого огня. Приглушенные цветные пятна котт, попон и султанов. Эта мрачная эстетика в стиле Чюрлениса отдавалась в сердце моем неосознанным еще чувством сопричастности меня к этому времени. Быстро же я в него вписался… Как и не было у меня долгой жизни в стране под названием СССР и ее огрызке под названием Эрэфия. Сердце трепетало, как у мальчишки, разбрасывая по телу жаркое томительное волнение.

Это за мной идут мои воины.

Это я их вождь!

Это для меня весь почет!

Эти люди готовы умереть, чтобы я, а не кто-то другой сел на трон их страны.

Вправе ли я не оправдать их ожиданий?

Пролетавший над нами нетопырь с испуганным криком метнулся в сторону и чуть не убился об стену, в последний момент вырвавшись ввысь, как истребитель на вертикали.

К чему этот знак в моей судьбе? Спросить бы авгура, который бы растолковал и разложил по полочкам это знамение, так ведь нет их уже почти тысячелетие. Сгинули вместе с античным Римом, и не будет мне ауспиций.

Обходись без помощи высших сил, парень.

Сам.

Все сам.

И черт с ними, с авгурами. Пусть ведет меня русский Авось по этому минному полю.

Москва, 2013.