Прочитайте онлайн Приди, полюби незнакомца | ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Читать книгу Приди, полюби незнакомца
7218+4219
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Леонова
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Мягкие, цвета фуксии лучи занимающейся на востоке зари мимолетно коснулись набегающей волны, пробили белые, пенистые бурунчики и раскрыли сердце Леноры навстречу красоте утра. Медленно откинув на спину волосы, она вышла на веранду. Слуги возились в кухне, готовя завтрак. Весь дом был погружен в тишину, только из комнаты Роберта доносился приглушенный храп. Он для нее оставался Робертом или мистером Сомертоном. Отцом или каким-нибудь ласкательным именем Ленора назвать его не могла — ведь она его совершенно не помнила, и он был для нее чужим человеком. Просто Робертом Сомертоном. Из того, что говорил ей Эштон, она знала, что отец ее — человек трудный, но пристрастия к выпивке она, признаться, не ожидала. Каждое утро он начинал с кофе с коньяком, а уж потом пил, что попадется под руку.

С океана подул ветерок, и светлый халат плотно облепил ее. Ленора глубоко вдохнула, наслаждаясь свежестью утреннего воздуха. Хоть прошла всего лишь неделя, ей казалось, что вечность миновала с тех пор, как она оставила Бель Шен и приехала в этот дом. Несколько дней она провела в кровати, в полубессознательном состоянии. Затем, когда лихорадка прошла, она смогла передвигаться по дому и знакомиться с ним, его обитателями, прилегающими местами. Вскоре она поняла, что когда-то любила этот дом и ей здесь было хорошо. Она знала здесь каждый уголок, каждую складку на шторе, каждую раму, каждое дерево. Сейчас вокруг было зелено, но она знала эти деревья и в их осенней прекрасной желтизне, и в унылой зимней наготе. Она наслаждалась звуком набегающих на берег волн и видом чаек, пикирующих на отмели и клюющих что-то, видимое только им. Она смотрела, как на горизонте возникают маленькие точки. Приближаясь к берегу, они превращались в большие корабли с надувшимися и сверкающими на солнце парусами. При их приближении она почти физически ощущала, как колеблется под ногами палуба и ветер развевает волосы. Ощущала она, хоть и безрадостно, мужскую грудь, прижавшуюся к ее спине, и сильные, загорелые руки, обнимающие ее.

Порывисто вздохнув, Ленора повернулась и вошла в комнату. В последнее время она, кажется, вся погрузилась в сновидения. Только никак не могла понять, кто же стоял за каждым произнесенным словом, за каждой мелькнувшей мыслью. И в сердце ее был непокой.

Она возвратилась к маленькому письменному столику и, взяв перо в руки, попыталась написать письмо Эштону, чтобы объяснить положение, в котором оказалась. Хорошо бы написать его с такой неотразимой логикой, чтобы все ее проблемы решились до того, как она погибнет под их тяжестью. Ленора старалась изо всех сил, но ясные, точные фразы даже не приходили в голову, не говоря уж о том, чтобы лечь на бумагу.

Печально покачав головой, Ленора откинулась на стуле и попыталась сосредоточиться. Как капризные дети, мысли ее разбегались в стороны, никак не желая идти в нужном направлении. Она рассеянно подняла перо и повертела его в пальцах, любуясь игрой света на жемчужно-белой поверхности. В памяти ее соткалось волевое, привлекательное лицо. На нем играла загадочная улыбка, оно склонялось ниже и ниже, раскрытые губы тянулись к ее губам.

— Эштон! — С губ со вздохом сорвалось это имя, и мысли ее заметались в растерянности. Она почти ощущала прикосновение его горячей руки. Вот она скользнула под рубашку, остановилась на груди, пальцы ласкают затвердевший сосок…

Едва не застонав, она отбросила перо и принялась мерить шагами комнату. Щеки ее горели, сердце бешено колотилось. Стоит ей на секунду отвлечься, как воображение увлекает ее Бог весть куда, и ей начинает казаться, что за стеной памяти притаилась своенравная Лирин, только и ждущая момента, чтобы выйти и заявить права на ее душу и тело.

Увидев свое отражение в большом угловом зеркале, Ленора остановилась и вгляделась в него. Если ей так не хватает Эштона, как же она может быть женой Малкольма? Ему не удалось найти другого пристанища; и это стало для Леноры предметом постоянных тревог. Сознание того, что его комната находится прямо под ее, заставляло Ленору запирать двери в холл и в ее комнату. От этого становилось страшно душно, но открыть двери она не решалась, боясь худшего, чем духота.

Даже сейчас она не знала, где Малкольм, ибо он перемещался как бестелесный призрак. Он мог, например, ходить по комнате так, что она и не догадывалась о его присутствии. Иногда она оборачивалась и с ужасом обнаруживала, что он безотрывно смотрит на нее. В такие моменты Ленора хорошо понимала, как чувствует себя крохотная мышь под застывшим взглядом хитрой и голодной кошки. Глазами он мгновенно раздевал ее, а медленная, самоуверенная улыбка намекала на другие действия, о которых в обществе не говорят. Он любил демонстрировать свою мужественность, видимо, полагая, что этим может заманить ее к себе в постель. Брюки на нем сидели теснее, чем на Эштоне, наверняка для того, чтобы подчеркнуть мощные ягодицы и бедра. По тому, как обтягивали они его, Ленора могла предположить, что под ними ничего не было, и ясно, что делал он это нарочно. Такая демонстрация только усугубляла ее осторожность и заставляла баррикадировать спальню стульями на случай, если он вдруг решит ворваться. Она знала, что настанет момент и ей придется уступить этому самодовольному петуху, но пока лучше сохранять такие отношения, какие есть, по крайней мере, до тех пор, пока она не найдет способ забыть Эштона.

Она начала понимать, что в каждом мужчине есть нечто невообразимое, напоминающее другого мужчину, но она не могла пока определить, где таится загадка — в физическом облике, в манере поведения, в личности?.. Эштон был чувственным и страстным мужчиной, но более утонченным, чем Малкольм. Может, это объяснялось его возрастом, но одним лишь намеком на улыбку, одним лишь взглядом из-под своих чудесных бровей он умел заставить почувствовать свою мужскую силу. И в то же время в нем было какое-то мальчишеское очарование. Аристократические черты и благородные манеры делали его, конечно, более привлекательным и красивым, чем Малкольм.

Тот, впрочем, Тоже не был лишен обаяния. Черты лица у него были правильные, и порой Леноре казалось, что он чем-то напоминает Эштона. Однако, вглядываясь внимательнее в его широкие скулы и полные чувственные губы, она не могла объяснить себе, откуда бралась эта иллюзия сходства. У нее не было сомнений, что при виде его у многих женщин возникают грешные мысли. На это, собственно, и рассчитана вся его петушиная манера. Была в нем и жесткость, которая проскальзывала, когда отец напивался, или слишком разглагольствовал, или сыпал цитатами из Шекспира. Не то чтобы он демонстрировал свой нрав — просто взгляд становился жестче, и губы сжимались. Его можно было понять — Роберт и святого мог бы порой ввести в искушение. Ленора тоже иногда готова была потерять терпение. Когда старик начинал поносить Эштона, ей хотелось отбросить всякие приличия и так отбрить его, чтобы он надолго запомнил. Если ему кажется, что он настолько безгрешен, что может так отзываться об Уингейте, пусть лучше на себя посмотрит.

Громкий цокот копыт оборвал течение мыслей Леноры. Она подбежала к застекленным дверям как раз вовремя, чтобы увидеть, как на подъездную дорожку на полной скорости влетает экипаж и резко останавливается у подъезда. Она знала привычку Малкольма лихачить — только он заставлял кучеров гнать с такой скоростью. На ней он был, казалось, помешан — чем быстрее, тем лучше.

Его возвращение в столь ранний час могло означать лишь, что ночь он провел где-то не дома, и, хотя Леноре это было все равно, любопытно все же, где ему удалось наконец отыскать жилище и с кем он провел ночь. Он уехал накануне, вскоре после отца. Гораздо позже Ленора услышала, как отец неверными шагами идет к себе в комнату. Как Роберт добирался до дома, не известно, ибо ландо у него не было — на нем вернулся Малкольм.

Она услышала, как Малкольм поднялся на крыльцо, грохнул изо всех сил дверью, так что задребезжали окна во всем доме, и бегом поднялся по ступенькам. «Что могло его так вывести из себя?» — обеспокоенно подумала Ленора, слыша, как он входит в холл. К немалому ее удивлению, шаги замерли у комнаты напротив, и, даже не постучав, не спросив разрешения войти, Малкольм распахнул двери и влетел в комнату Сомертона. Если того не разбудило вторжение, то уж от крика Малкольма проснулся бы и мертвый. Голоса теперь звучали попеременно и несколько приглушенно, лишь порой прерываясь гневными восклицаниями Малкольма. Где-то в самой глубине Ленора чувствовала, что в прежние времена отец никогда бы не позволил так с собой разговаривать, что бы ни было тому причиной. Ее поразило, что сейчас он никак не реагирует на такое бесцеремонное обращение и не берет разговор в свои руки. Ее же такое обращение со старым человеком возмутило. И если он сам терпит его, она не намерена. Наглухо застегнув халат, она вышла из комнаты и пересекла холл. На ее стук дверь распахнулась, и она столкнулась лицом к лицу с Малкольмом. Глаза у того горели. Ясно было, что он вне себя, но, увидев Ленору, Малкольм постарался взять себя в руки. На какой-то момент взгляд его задержался на мягком изгибе ее тела, который никакой халат скрыть не мог. Затем он отступил.

— Входи, дорогая, — улыбнулся Малкольм. — Мы тут немного поспорили с твоим отцом.

— Так я и поняла, — сухо ответила она, входя в комнату.

Малкольм почувствовал ее недовольство и вопросительно поднял брови.

— Пожалуй, следует все объяснить тебе. Прошлой ночью отец отправился по местным тавернам и забыл, где велел кучеру ждать себя. Я не только проболтался всю ночь в поисках, но и наслушался всяких сплетен, которые этот хвастун навлек на нас.

Ленора посмотрела на кровать. Вид у Роберта был довольно жалкий. Плечи опущены, голова поникла. Понять такое поведение она не могла. Скорее можно было ожидать, что он вышвырнет Малкольма из комнаты за такие оскорбления. Чем они вызваны, сказать трудно, но ясно одно: пусть этот человек последнее время немало раздражает ее, это все же ее отец, и Ленора почувствовала, что должна стать на его защиту, как встала бы она на сторону любого из своих близких.

— Я была бы весьма признательна, Малкольм, если бы вы вспомнили, что это мой отец. Это мой дом, и, пока мне не удастся восстановить в памяти свое замужество, вы здесь всего лишь гость. Сейчас меня не интересуют те сплетни, о которых вы говорите. Еще раз прошу выказывать должное уважение этому человеку или хотя бы вести себя более пристойно. В противном случае вам придется покинуть этот дом.

Он собирался было резко возразить, но тут же подавил этот порыв и натянуто улыбнулся.

— Извини, дорогая. Впредь я постараюсь, чтобы такое не повторялось. Я ведь только забочусь о нашей репутации здесь, в Билокси. А твой отец может бросить на нее тень.

Ленора улыбнулась не менее натянуто и, ощутив прилив жалости к отцу, сочувственно посмотрела на него. Смущенный, казалось, ее поддержкой, он бросил на нее грустный взгляд. Веки у него покраснели, под глазами набухли мешки. Щеки покрывала давно не бритая щетина, двойной подбородок закрывал часть шеи, рубашка была испачкана и измята, словно он не снимал ее на ночь. Понемногу придя в себя, он попытался разгладить складки на жилете и бросил отчаянный взгляд на сосуд с крепкой, янтарного цвета жидкостью. Для него она была источником радости и эликсиром жизни.

— Я… как бы сказать… — Он облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и, откашлявшись, сказал:

— Я никому не хотел причинять неприятностей и могу понять, почему Малкольм так разозлился. Будь с ним подобрее, девочка. Это все я виноват. Нельзя так забываться…

Она посмотрела на Малкольма и, увидев на его лице довольную улыбку, испытала сильнейшее желание стереть ее каким-нибудь едким замечанием. Она терпеть не могла его высокомерия и еще больше — того сладострастия, которое появлялось у него в глазах, когда он заглядывал в разрез ее платья. Увидел он там что-нибудь, что могло вызвать этот чувственный блеск, или нет — кто знает, но, так или иначе, это дало ей повод оставить мужчин наедине друг с другом. К немалому ее испугу буквально через несколько минут у нее в комнате появился Малкольм с небольшим чемоданом в руке. С ним пришел и отец. Сомертон шаркающей походкой подошел к письменному столу, у которого она присела. Увидев ее вопросительный взгляд и нахмуренные брови, Сомертон неловко сплел пальцы и попытался объяснить цель их прихода:

— Я, видишь ли… Малкольм… Малкольм хочет с тобой кое о чем поговорить, дорогая. — Он с трудом глотнул, шаря взглядом по комнате в Поисках виски.

Ленора указала пером в сторону умывальника.

— Если хотите попить, там есть кувшин с холодной водой.

Наливая воду, Сомертон изо всех сил старался унять дрожь в руках, и все же носик кувшина застучал о край стакана. Сомертону, не привыкшему к вкусу чистой воды, не удалось подавить гримасу отвращения. Подняв глаза, он встретился с презрительной усмешкой Малкольма. Его багровые щеки потемнели, и он неловко поставил стакан на умывальник.

Малкольм подошел к письменному столу, и выражение брезгливости сменилось у него приветливой улыбкой. Он наклонился к Леноре для поцелуя, но та отвернулась, и поцелуй пришелся в щеку. Увидев, что Ленора поднялась и направилась к противоположному концу стола, Малкольм удивленно поднял брови.

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной, — напомнила Ленора.

Малкольм поставил чемодан на стол и вынул пачку каких-то бумаг.

— Сегодня утром я в городе встречался с нашими адвокатами, и они сказали мне, что ты должна подписать эти документы.

Ленора небрежно указала на стол.

— Оставьте их здесь, попозже я посмотрю.

Малкольм замешкался и кашлянул. Ленора удивленно посмотрела на него.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, просто юристы хотели, чтобы все было готово к полудню. Твой отец уже все прочитал, у него возражений нет. Да тут ничего существенного, так, кое-какие мелочи надо в порядок привести.

— Если такая спешка, я могу посмотреть эти бумаги прямо сейчас, и вы сразу же возьмете их. Много времени это не займет. — Ленора протянула руку, но Малкольм нахмурился.

— В общем-то, — он положил документы назад в чемоданчик, — я вернулся, чтобы твой отец подписал их. Нам обоим не хотелось оставлять тебя одну со слугами, и мы решили, что твоя подпись избавит нас от необходимости ехать куда-то. — Он решительно захлопнул чемоданчик.

Роберт повернулся к молодым людям спиной и вышел на веранду. Прямо в глаза ему ударило солнце, и он зажмурился. Передвинувшись под навес, он прислонился к стене. Взгляд его лениво скользил по сверкающей глади воды, и тут что-то неожиданно привлекло его внимание.

— Эй, что это там?

Малкольм очень сомневался, что Роберт способен рассмотреть что-нибудь в таком состоянии. С чемоданом над мышкой он вышел на веранду и обратился к Сомертону:

— Ну ладно, Роберт, если хотите ехать, вам надо переодеться, да поскорее… — Он взглянул в направлении, куда безотрывно смотрел Роберт, отшвырнул сигару и подбежал к краю балюстрады.

— Проклятье!

Дивясь, что это за муха обоих укусила, Ленора присоединилась к мужчинам и посмотрела вдаль. Из высокой двойной трубы, укрепленной на черно-бело-золотистой опоре, поднималась в небо струйка черного дыма. Речной пароход боролся с сильным волнением, но тут же, на глазах Леноры, бросили два якоря — один с носа, другой с кормы, и он остановился в семистах футах от берега, точно напротив дома.

«Русалка»! — Она произнесла это слово, но про себя. Ей не было нужды читать выведенное на борту название, чтобы узнать огромный светлый корпус, окаймленный черной и золотой полосами. На перила нижней палубы был натянут брезент, чтобы вода не заливалась через борт.

Гребное колесо застыло, и пароход мягко покачивался на якорных цепях. В проеме рубки появилась высокая фигура. Двинувшись к борту, человек остановился и, положив руки на бедра, посмотрел в сторону дома. У Леноры обмякло все тело, ноги ослабели и задрожали. Она узнала эту позу. На ней так часто останавливался ее восхищенный взгляд — взгляд влюбленной женщины. Сердце часто забилось в груди, и ей пришлось перевести дыхание — воздух вдруг показался слишком густым, чтобы дышать спокойно.

— Это он! — Малкольм злобно оскалился. — Этот подлец Уингейт! — Он бросил уничтожающий взгляд на Роберта, который только неловко пожал плечами, затем на Ленору.

— Ты знала об этом? Ты посылала за ним? — Голос его прерывался от ревнивой ярости.

Тут взгляд Малкольма упал на маленький столик, где стояли заточенные перья и лежала стопа бумаги.

— Ты писала ему! — угрожающе воскликнул он. — Ты сообщила ему, где мы!

— Нет! — Ленора покачала головой, страшась выдать свои чувства. Радость! Возбуждение! Довольство! Все это слилось воедино, и Ленора едва сдерживала себя. Эштон поблизости! Совсем рядом! Она повторяла это про себя вновь и вновь. Он приехал с гордо поднятой головой, он всем дал знать, что она ему нужна и что так просто он от нее не откажется.

— Но как же он сумел?.. — Малкольм оборвал фразу, задумавшись, затем пристально взглянул на Ленору.

— Он что, знал, что у тебя дом в Билокси?

Ленора пожала плечами и невинно развела руками, как бы показывая, что она тут ни при чем.

— Мне не было нужды ничего говорить ему. Он все и так знал.

— Мне следовало бы догадаться, что нам от него не скрыться, — пробормотал Малкольм. — И точно, этот негодяй разыскал нас, как собака, которая идет по следу. — Он затряс головой, словно разъяренный бык. — Я знаю, зачем он здесь. Хочет снова увезти тебя. — Угрожающе вытянув руку в сторону судна, он заявил громким голосом: — Но он здесь не задержится! Уж об этом я позабочусь! Шериф заставит его убраться!

Роберт осторожно опустился в кресло и заметил:

— Вряд ли ты что-нибудь сможешь сделать, Малкольм. Этот человек обладает своим правом. Земля и дом наши, и, если он появится здесь, мы можем схватить его, но океан принадлежит каждому, кто отважится выйти в него.

Обозленный Малкольм быстро вышел с веранды, но тут же вернулся с двустволкой в руках.

— Пусть только попробует пристать к берегу. Он и шагу не успеет сделать, как я его пристрелю.

При этих словах радостное настроение у Леноры как рукой сняло. Бог знает, куда может завести этого человека ярость. На то, что гнев его уляжется до встречи с Эштоном, надежды мало. Надо как-то предупредить Эштона, чтобы не подходил близко к берегу, но как?

— Чего никогда не знаешь с огнестрельным оружием, — негромко сказал Сомертон, — так это — как им владеет другой. Мне приходилось слышать, что Уингейт в этом деле не новичок. Если это действительно так, будь осторожен.

Ленора удивленно посмотрела на отца, вспоминая, как он расписывал в Бель Шен мастерство Малкольма в стрельбе. Теперь он, наоборот, предупреждает его, чтобы не слишком зарывался. Что за игру он ведет?

— Может, он и хорош в этом деле, — усмехнулся Малкольм, — но недостаточно. — Он самодовольно погладил ствол ружья. — Есть только один способ, каким Уингейт может избежать встречи со мной: повернуться и уйти в Новый Орлеан.

— Ты что, все время собираешься следить за кораблем? — удивленно спросил Сомертон.

Обернувшись, Малкольм сердито посмотрел на него.

— Нет, папа, вы будете помогать мне.

Брови Сомертона удивленно взлетели вверх и хмуро сошлись над переносицей.

— Помогу наблюдать, но даже и не прикоснусь к этой штуке. Я даже не знаю, как с ней обращаться.

— А это вам и не понадобится, — любезно улыбнулся Малкольм. — Это удовольствие я оставлю для себя.

Ленора неожиданно почувствовала странную слабость. Внутри все похолодело. Что-то здесь было не так, только она не могла сказать что. Все дело, наверное, в Эштоне, в ее любви к нему. Она робко спросила:

— Но ведь вы не убьете его, правда?

Малкольм ответил холодно и решительно:

— Это будет не убийство, дорогая. У меня есть право на защиту, ведь все поймут, что этому человеку здесь нужно. Он здесь, чтобы отнять тебя у меня.

— Может, вы позволите мне поговорить с ним? — мирно предложила Ленора. — Я уверена, что он уйдет, если я скажу ему, что нахожусь здесь по собственной доброй воле.

Малкольм дернул головой и коротко засмеялся.

— Мне приходилось слышать о вашем драгоценном мистере Уингейте. Если ему по-настоящему чего-то захочется, ничто не остановит его.

Малкольм прошелся по балюстраде, не отрывая от корабля глаз.

— Этот парень обнаглел. Бросил якорь как раз напротив, чтобы шпионить за нами. — Все больше распаляясь, Малкольм выкинул руку в сторону судна. — Глядите! Он прилаживает подзорную трубу!

Сомертон прищурил покрасневшие глаза, стараясь разглядеть человека, который стал причиной всей этой суматохи.

На солнце сверкнул длинный медный цилиндр. Эштон поднял его к глазам.

— И правда, — подал голос Сомертон.

Ленора с трудом заставила себя отвернуться от высокой фигуры вдали. Она почти физически ощущала немигающий взгляд Эштона, направленный на нее сквозь окуляр. Щеки у нее разгорелись, и это не имело ничего общего с утренней жарой.

— Мне бы сейчас с десяток орудий, — прошипел Малкольм, — я бы разнес эту коробку вместе с ее хозяином на куски.

Ленора сделала еще одну отчаянную попытку.

— Можно мне послать ему письмо?

— Нет! — прорычал Малкольм. — Пусть болтается там, пока я найду способ достать его, а уж затем я позабочусь, чтобы он нас больше не донимал. Вскоре ему предстоит узнать, кто из нас главный.

Радость ее была поистине безгранична. Волна счастья вновь накатилась на Ленору, когда мужчины вышли и оставили ее одну. От мысли, что Эштон не забыл ее, нашел, кружилась голова, на какое-то время она даже забыла об угрозах Малкольма и отдалась целиком ощущению близости Эштона. Ей пришлось прикрыть рот рукой, чтобы удержаться от радостного смеха. По комнате, готовя ей ванну, сновала Мейган, и было бы глупо возбуждать подозрения женщины, доверять которой нет оснований. И все же трудно было удержать в себе чувства, особенно когда на тебя бросают любопытные взгляды, словно чуя, что происходит что-то необычное. Наконец любопытство победило.

— У вас все в порядке, мэм, вам ничего не надо? — спросила Мейган.

Ленора энергично кивнула и, положив руки на колени, постаралась скрыть торжествующую улыбку.

— Нет, спасибо. — Чтобы не рассмеяться, она откашлялась. — А почему вы спрашиваете?

Мейган поджала губы и внимательно посмотрела на хозяйку. В последние недели она часто исподтишка наблюдала за Ленорой и видела с грустью, что та уходит в себя, лишь по необходимости находясь в обществе мужчин; оставшись одна в своей комнате, хандрит и часто задумчиво смотрит вдаль, в сторону моря, словно ждет кого-то. А сейчас зеленые глаза светятся жизнью, и в первый раз, как она оказалась здесь, Ленора выглядит по-настоящему жизнерадостной.

Мужчины разговаривали так громко, что голоса их не могли не донестись с веранды в дом, и Мейган все слышала. Речь шла о том, что человек, который приплыл на пароходе, хочет забрать хозяйку, и, судя по тому, как она выглядит, силу ему, решила Мейган, применять не придется.

— Вам не следует меня бояться, мэм, — сказала Мейган. — Мистеру Синклеру я ничем не обязана, если это вас беспокоит.

Ленора посмотрела на служанку, пораженная ее проницательностью, но почла за благо укрыться за маской простодушия, все еще опасаясь выдать себя.

— О чем это вы, Мейган?

Та сложила руки на фартуке и кивнула в сторону корабля.

— Я знаю, что за вами приехали, и, судя по тому, как вы выглядите, это вас не огорчает.

У Леноры расширились глаза. Она соскочила с кровати и, кинувшись к Мейган, схватила ее за руки.

— Нельзя никому говорить, что я рада его приезду. Никому! А в особенности мистеру Синклеру и моему отцу. Пожалуйста! Они оба ненавидят мистера Уингейта, и я даже не знаю, на что они способны.

— Да не волнуйтесь вы, мэм, — покачала головой Мейган. — Когда-то я и сама была влюблена и знаю, каково это.

Ленора все еще сохраняла осторожность.

— А что вы вообще обо мне знаете?

Пожав плечами, служанка ответила:

— Ну, я слышала, что вокруг говорят. Что вы потеряли память и вроде думаете, что были замужем за другим. — Она замолчала, и тут вдруг до нее дошло. Она пристально посмотрела на хозяйку, встретив в ответ неуверенный взгляд.

— Стало быть, это он? Я хочу сказать, вы считаете мистера Уингейта своим мужем?

Ленора отвела глаза и, не видя причин лгать, коли ее так хорошо понимают, ответила:

— Да, это он, и я люблю его, но я изо всех сил стараюсь, чтобы…

— Да, трудно вам, мэм. Это я понимаю.

Ленора медленно кивнула. Перестать думать об Эштоне было действительно трудно, если вообще возможно.

Маленькие настольные часы тихо пробили два, и им сразу же ответили, нарушив тишину дома, большие часы в холле. Ленора не остановилась, продолжая сооружать из подушек подобие человеческой фигуры. Немного позже она отступила на шаг и посмотрела, что вышло. Через окна в комнату лилась серебристая струя лунного света. Кровать была достаточно освещена, так что каждому, кто войдет сюда, будет все видно. При беглом взгляде всякий решит, что она спит, и у нее будет достаточно времени незаметно выйти из дома и дать Эштону знать, чтобы он не высаживался на берег. За обедом Малкольм продолжал сыпать угрозами в его адрес, и Ленора, всерьез обеспокоившись, твердо решила, что Эштона надо предупредить. Мальчишка-истопник оставил после рыбалки лодку у самого берега, так что ей будет на чем добраться до «Русалки». По ее просьбе Мейган принесла одежду этого паренька, но зачем она ей нужна, Ленора говорить не стала, решив, что так будет спокойнее.

Она собрала свои мягкие волнистые волосы в узел и надела шапочку. Оглядев себя в зеркале, недовольно наморщила нос. Благородной даме такое одеяние явно не к лицу. На рубашке пуговиц вообще нет, так что пришлось завязать ее на поясе, чтобы не распахивалась. Брюки более или менее подходили, однако от частой носки они изрядно прохудились. Закрепить их, кроме как веревкой, было нечем, и Ленора как можно туже затянула ее на поясе. В общем вид у нее получился довольно вызывающий, и, встреть ее кто-нибудь, можно было подумать, что она сама нарывается на неприятности. Для безопасности она надела еще старую холщовую куртку.

Перед тем как выйти из дома, она остановилась у двери и прижала ухо к стене. Судя по громкому храпу, доносившемуся из комнаты отца, можно было понять, что он уступил настояниям Малкольма и остался на эту ночь дома. Таким образом, оставался только Малкольм, но его-то как раз она больше всего и боялась. Его не проведешь никакими отговорками. Если он ее застанет, сразу поймет, куда она собралась.

Прихватив пару сандалет на ремешках, Ленора выскользнула на веранду и остановилась в темноте, чутко прислушиваясь. Никого не было видно, и она начала осторожно, ступенька за ступенькой, спускаться по лестнице. Нижняя ступенька мягко скрипнула под ее тяжестью, и Ленора замерла, затаив дыхание, ожидая резкого оклика. Но ничего не произошло. Взяв себя в руки, она выбежала на крыльцо и ступила на землю. Здесь она на секунду остановилась, натянула сандалеты и быстро пересекла лужайку. Лодка была привязана у самого берега. Ленора вставила весла в уключины и с силой оттолкнулась, направляя тяжелую посудину поперек мягко набегающей волны.

На палубе горело несколько огней. Из каюты Эштона струился слабый свет. Ориентируясь на эти маяки и время от времени оборачиваясь, чтобы не сбиться с пути, Ленора пустилась в путь.

Скоро стало ясно, что она не рассчитала расстояния между берегом и кораблем. Руки у нее дрожали, все тело ныло с непривычки, когда наконец она достигла цели. Ленора бросила весла и, оставив лодку покачиваться у борта корабля, без сил опустила руки. Дрожь не проходила, и теперь она могла рассчитывать только на силу духа. Черпая из этого источника, Ленора быстро обежала глазами корабль и выбрала для подъема затемненное место рядом с колесом на тот случай, если Роберту или Малкольму придет в голову следить за кораблем. Уцепившись за фалинь, она начала медленно подтягиваться и добралась до обшивных досок, которые предохраняли от волн нижнюю палубу. Справившись с подъемом, Ленора привязала конец веревки к банке и, обессиленная, прислонилась к перилам.

Света поблизости не было и заметить чье-либо приближение трудно, так что нельзя сказать, когда именно она ощутила, что рядом кто-то есть. Она с придушенным криком рванулась в сторону, стараясь вырваться из схвативших ее рук. Одна уцепилась за колено, другая — за воротник болтавшейся на ней куртки. От страха Ленора даже не сообразила сказать, что ей здесь нужно, а просто изо всех сил старалась освободиться от цепкой хватки. Словно угорь, она выскользнула из куртки, оставив ее в руках у нападавшего. Зато в ногу ей вцепились еще сильнее, и она с гримасой боли повалилась на палубу, чувствуя, как свободная рука невидимого в темноте мужчины хватает ее за рубашку. Узел развязался, и Ленора задрожала от страха. С громким треском рубашка разорвалась. Приглушенно вскрикнув, Ленора свернулась калачиком, прикрывая руками наготу и все еще стараясь вырваться, не погубив свое женское достоинство. Мужчина выругался и снова схватил ее, на сей раз за руку и за пояс. Рывком он поднял ее на ноги, едва не вышибив из нее весь дух, и резко встряхнул.

— Что тебе здесь надо, мальчишка? — пророкотал он ей прямо в ухо.

— Эштон!

У Леноры вырвался вздох облегчения. Она узнала этот низкий голос. Никогда еще на своей короткой памяти не слышала она такого прекрасного голоса.

— Что за… — Хватка мгновенно ослабла. — Лирин?!

Эштон не мог сказать, каким образом мечты его воплотились в действительность, и, успев заметить, во что она одета, а вернее, не одета, понял, что надо было торопиться.

— Что бы ни привело тебя сюда, дорогая, я безмерно счастлив, — хрипло прошептал он. — Но сейчас пошли ко мне в каюту. Надо торопиться, а то в любой момент может появиться вахтенный с ночным обходом.

Сообразив, в каком она виде, Лирин встрепенулась и, поспешая к каюте, спросила:

— Моя рубашка?..

Эштон на секунду остановился, подобрал одежду и последовал за ней. У двери в каюту Лирин остановилась и стала нашаривать ручку. Эштон вытянул руку, чтобы самому открыть дверь, а Ленора закрыла глаза и, стараясь сдержаться, задрожала, чувствуя, как его поросшая волосами грудь прижимается к ее обнаженной спине. На Эштона это прикосновение произвело то же впечатление. Горячая волна крови обдала его, и, не успев еще открыть дверь, он разжал пальцы, и одежда Леноры полетела на пол. При свете лампы ее бледные плечи золотисто мерцали. У Эштона закружилась голова. Его руки обвились вокруг нее, привлекая к себе и жадно шаря по всему телу. У Леноры вырвался приглушенный стон. Сорочка слетела на пол. Она откинула голову ему на плечо, и копна волос, вырвавшись на волю, рассыпалась, источая пряный запах духов. Прохудившиеся брюки слабо защищали ее от жара его тела, а равно и от руки, скользнувшей внутрь. Она пришла сюда не за этим, но каждая частица ее тела взывала: «Возьми меня, сделай своей!» Невозможно было и помыслить о том, чтобы оттолкнуть его.

— Мы не должны, — слабо, едва слышно прошептала она. — Эштон, пожалуйста, сейчас нельзя.

— Нет, мы должны, — выдохнул он ей прямо в ухо, покрывая ее шею страстными поцелуями. Снова быть рядом с ней — ничего другого ему не нужно. — Мы должны…

Он наклонился и поднял ее на руки. В два шага он оказался у кровати, у входа в те самые небеса, где в былые времена они испытывали полное блаженство. Он положил ее, лаская и одновременно сжигая пламенным взглядом; мгновение — и он лег рядом с ней и снова прижал к себе. Ленора положила руку на его обнаженную грудь и отвернулась, стремясь избежать его бурных поцелуев, пока они окончательно не свели ее с ума.

— Я пришла сюда, чтобы предупредить тебя, Эштон. — В голосе ее звучало отчаяние. — Малкольм постарается убить тебя, если ты только сойдешь на берег. Тебе надо уходить.

Эштон поднял голову и окинул ее жадным взглядом. Порой любовь налетает и стихает, как порыв ветра, дующего с моря; а бывает, любовь подобна бесконечности, которую не победят ни расстояния, ни годы, ни беды. Для Эштона это были не просто три года, эта женщина вошла в самую глубину его жизни. В записке, которую она оставила, говорилось, что она другая и что ей нужно уехать, но как согласиться с этим, если она взяла с собой его сердце?

— Забудь о Малкольме и обо всем, что он говорил. Останься со мной, Лирин, и тогда я уеду. Если нужно, я на край земли тебя увезу.

Слезы потекли у нее по щекам.

— О, Эштон, разве ты не понимаешь? Ведь тебе не я нужна — она.

— Мне нужна ты!

— Но ведь я другая, не та, о которой ты думаешь. Я не Лирин, я Ленора.

— Твоя память, — начал он неуверенно, почти с испугом, — она что, вернулась?

— Нет. — Ленора отвернулась, не выдерживая его взгляда. — Но это не может быть иначе. Я Ленора. Ведь так говорит мой отец.

— Не забывай, твой отец ненавидел меня. У него есть причины разлучить нас.

— На это он не пойдет, — запротестовала она.

Эштон тяжело вздохнул.

— Ну что ж, если ты так настаиваешь, я буду звать тебя Ленорой. Но это ничего не меняет. В моем сердце ты по-прежнему мне жена… ты по-прежнему часть меня самого.

— Тебе надо уехать, — настойчиво повторила она. — Иначе будет беда.

— Ты уедешь со мной? — так же настойчиво спросил он.

— Я не могу, Эштон. — Ее было едва слышно. — Я должна вернуться. Мне надо узнать правду.

— Тогда и я останусь… и буду бороться за тебя, до конца.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, Эштон, — устало проговорила она. — Я ведь не вынесу, если что-нибудь с тобой случится.

— Я не могу вернуться. Я должен остаться.

Она безнадежно покачала головой.

— Ты и впрямь такой упрямый, как о тебе говорят. Почему ты не хочешь примириться с неизбежным?

— С неизбежным? — Он перевернулся на спину и хрипло засмеялся, глядя на низкий потолок. — Три года мне не было покоя, но я не нашел женщины, которая смогла бы занять твое место. Я ведь мужчина, мне тяжело было вести холостяцкий образ жизни. Все во мне горело, но я так и не мог ничего с собой поделать. Считай, что я одержим бесами. Считай меня сумасшедшим. Считай, что я полностью и безнадежно влюблен в мечту, осуществить которую можешь только ты. — Повернув голову, лежавшую на подушке, он посмотрел на нее. — Я знаю, каково это — жить без тебя, и больше не хочу. Я приехал сюда бороться, дорогая, и от своего не отступлюсь.

Ленора приподнялась на локте и положила голову ему на грудь. Она даже не пыталась прикрыться, прижавшись обнаженной грудью к его сильному телу. Глаза ее светились любовью и ласкали его лицо, губы изгибались в задумчивой улыбке.

— Мы с тобою похожи друг на друга. Двое, как один. Хотим недостижимого. Я должна возвращаться, а ты не хочешь уезжать. Но как бы я хотела убедить тебя, что так надо.

Она немного поколебалась, а затем, как бы стыдясь того, что сейчас скажет, продолжила, избегая его взгляда:

— Если я сейчас, представив себе на минуту, что я все же твоя жена, отдамся тебе, ты уедешь, пока не случилась беда?

Эштон приподнял ее и положил на себя. Казалось, в том, что он готов принять ее предложение, сомнений быть не может, и все же он покачал головой.

— Нет, дорогая, такого договора я подписать не могу, хоть он и удовлетворит мое сиюминутное желание. Я слишком люблю тебя, чтобы принять этот жест расставания. Мне ты нужна навсегда, на меньшее я не соглашусь.

Она тяжело вздохнула.

— Тогда мне надо идти.

— Куда торопиться? Побудь со мной немного. Позволь мне любить тебя.

— Нельзя, Эштон. Теперь я принадлежу Малкольму.

Он хмуро сдвинул брови и отвернулся, терзаемый ревностью. Челюсти его сомкнулись, и лишь с трудом подавил он искушение рассказать ей, как нашел ее драгоценное убежище. Переходя в Билокси из таверны в таверну, Эштон встретился не только собутыльниками Роберта. Попадались ему и проститутки, иные из которых удовлетворяли желания Синклера.

— Мне не нравится то, что ты к нему возвращаешься.

— Это мой долг! — прошептала она. Слегка прикоснувшись к его губам, Ленора поднялась в постели. Отвечая улыбкой на его настойчивый взгляд, она накинула порванную рубашку и куртку, стянула волосы узлом.

— Я провожу тебя, — вздохнул он, поднимаясь вслед за ней.

Память об изнурительном плаванье все еще была свежа, и Леноре не хотелось спорить с ним.

— Но как же ты доберешься назад?

— Я прицеплю другую лодку и вернусь на ней. — Он потянулся за рубашкой и почувствовал, как она любовно поглаживает ему грудь. Мягкое прикосновение заставило его вздрогнуть. Он взглянул на нее, с трудом подавляя желание заключить ее в объятия, но все-таки удержался, ибо знал, что, уступи он своему порыву, — все кончено. Он только прошептал слова, бывшие у него на языке:

— Я люблю тебя.

— Я знаю, — тихо ответила она, — я тоже люблю тебя.

— Если бы я не думал, что потом ты меня возненавидишь, я бы удержал тебя здесь. Но это должен быть твой собственный выбор. А пока ты его не сделаешь, я буду поблизости, в любой момент готовый прийти к тебе на помощь. — Он вложил ей в ладонь небольшой пистолет. — Я показывал тебе, как им пользоваться. Выстрел я услышу. Только сохраняй осторожность, пока я не доберусь до дома.

Эштон довез ее до берега, и, поцеловав его на прощанье, Ленора неслышно прошла на верхнюю веранду. Облокотившись на балюстраду, она посмотрела, как он выгребает назад, а затем вернулась в комнату, подавив тяжелый вздох. Ей уже было одиноко.