Прочитайте онлайн Представление должно продолжаться | Глава 27,В которой Атя знакомится с Луначарским, отец Павел читает лекцию об имяславии, а Макс Лиховцев попадает в странное положение.

Читать книгу Представление должно продолжаться
3918+3336
  • Автор:

Глава 27,

В которой Атя знакомится с Луначарским, отец Павел читает лекцию об имяславии, а Макс Лиховцев попадает в странное положение.

Театральный отдел Наркомпроса помещался на Манежной улице, наискосок от Кремля. Сотрудники в нем ходили важно и медленно. В коридорах – светло. На коврах – ни следа подсолнечной или тыквенной шелухи. Культура! Атя сначала даже заробела, что вообще-то ей не свойственно было.

У заведующего детским подотделом Эренбурга во рту – толстая сигара, которую он пожевывает с важной выразительностью. Детским театром не интересуется: у нас уже есть театр для детей, называется БРОНАРТЕ.

– Французский, что ли? – подумав, удивилась Атя.

Кто-то из мелких служащих ей снисходительно объяснил: сокращенное от «Бродячий Народный Театр»

– Но вы, барышня, если интересуетесь театром, вполне можете обратиться в ГВЫРМ.

– Куда?!

– Государственные высшие режиссерские мастерские, Мейерхольд.

Атя театром не интересовалась совсем, может быть, только немного – Кашпареком и его марионеткой, да и то – по детству. Стало быть, ГВЫРМ с Мейерхольдом (она поленилась спросить, как последний расшифровывается) ей без надобности.

Люша написала: Луначарский, значит – Луначарский. Это на первом этаже. ТЕО – театральный отдел. В приемной интересно – писатели, актеры, поэты, изобретатели так и толпятся. Атя провела там три дня, сидя на корточках, слушая, наблюдая. В конце концов, высокая худая женщина в очках и с косичкой-морковкой ее подняла и спросила: а вы, девушка, тут по какому вопросу?

– По вопросу детского театра, – четко ответила Атя.

– Записывались?

– Нет.

– Вы все эти дни что-нибудь ели?

– Нет.

– Сейчас Анатолий Васильевич выйдет и поедет в Кремль. Можете проводить его до машины и попробуйте заинтересовать своим вопросом. Я его предупрежу. У вас будет минуты три-четыре. А потом придете ко мне в комнату 24‑бис, я дам вам талон на обед в столовую. Поняли меня?

– Поняла, благодарствую.

У Александра Васильевича синий френч собирался на коротких рукавах гармошкой, но при этом оттопыривался на животе. Вокруг него кипел воздух, и завивался маленькими смерчиками. Когда кто-то заходил к нему в кабинет, он вставал, выходил из-за стола и здоровался за руку. Казалось, его интересовало абсолютно все.

В конце второй недели Луначарский, пробегая к мотору в сопровождении своей уже привычной тени, спросил Атю:

– Милая девушка, сколько вам лет?

– Семнадцать (Ате недавно исполнилось шестнадцать, но выглядела она на – не больше тринадцати).

– Не мало ли, чтобы организовать театр?

– Разве есть начальный возраст, чтобы служить революции или искусству? – вопросом на вопрос ответила девочка, поднаторевшая в революционной патетике за время сидения в приемной.

– Нет, безусловно, нет. Особенно сейчас, когда в освобожденной России все, абсолютно все цветет, благоухает и поднимается новой порослью, новой жизнью, – сказал Луначарский и добавил. – Я завтра приму вас по вашему вопросу, будьте к одиннадцати.

И уехал в Политехнический музей, где выступал с докладом на тему «Почему не надо верить в Бога». Лекции Анатолия Васильевича были очень популярны. Он мог выступать практически на любую тему без бумажек и конспектов и говорил очень интересно, образно и духоподъемно.

Атя шла по улице. Окна лавок были заколочены, не подновляемые вывески выцвели и покосились. Мимо девочки споро прошел отряд красноармейцев с винтовками. Они довольно дружно пели:

– Смело мы в бой пойдем,За власть советов,И как один умремВ борьбе за это!

Дул жаркий, бесплодный ветер. Людей несло вдоль улицы, как шелуху от тыквенных семечек. Они были такие же бледные в прозелень, вылущенные и съеденные неизвестно кем.

Атя сунула руку в карман, достала оттуда украденную из столовой горбушку и с аппетитом вонзила в нее свои белые и мелкие зубки.

* * *

– В каждом слове, и, в частности, в имени есть три уровня: фонема (совокупность физических явлений, происходящих вследствие произнесения того или иного слова), морфема (совокупность логических категорий, применимых к тому или иному слову) и семема (собственно, значение слова). Фонема есть костяк слова, наиболее неподвижный и менее всего нужный, морфема – это тело слова, а семема – его душа. Фонема и морфема неотделимы от семемы: устойчивая и в себе замкнутая внешняя форма слова (фонема+морфема) развертывается в неустойчивую и незамкнутую семему, самую жизнь слова, – высокий и худой человек в камилавке сделал паузу.

– А что вы скажете – как это соотносится с паламитским учением о сущности и энергии Божиих? – спросил один из слушателей, среди которых явно были и духовные лица и вполне светские люди.

– Замечательно соотносится и я благодарен вам, что вы это заметили, – кивнул докладчик. – Паламитское учение можно рассматривать как основание для правильного понимания имяславия. В Боге, наряду с сущностью, есть еще и деятельность, самораскрытие, самооткровение Божества. Приобщаясь этой энергии, мы приобщаемся Самому Богу. Имя Бога равно приложимо и к существу Божию, и к Его энергиям: более того, все, что мы можем сказать о Боге, относится именно к Его энергиям, так как только они нам сообщимы; мы ничего не можем сказать о сущности Божией. Процесс богопознания, в котором происходит встреча познающего с познаваемым, человека с Богом, обусловлен συνεργεία – греческий термин, означающий "совместная энергия". Само же слово есть синэргия познающего и вещи, особенно при познании Бога. В процессе богопознания человеческая энергия является средой, условием для развития высшей энергии – Бога…

Атя осторожно, стараясь никому не наступить на ногу или на рясу, пробралась вдоль стены и присела на корточки рядом с напряженно слушающим докладчика Максимилианом Лиховцевым. Прикрыла глаза и задремала – дорога из Москвы в Петербург утомила ее.

– Анна, зачем ты приехала? Что ты здесь делаешь?! – Лиховцев говорил резко и отрывисто и буквально бежал по улице.

Атя с трудом поспевала за ним и с трудом узнавала. Лицо Макса осунулось и как-то потемнело, словно нечто очень горячее сжигало его изнутри. Светлые глаза, волосы и брови выделялись контрастом, как чужие. Внезапно резко обозначившиеся от крыльев носа вниз морщины и черный плащ-крылатка, взлетающий за плечами при ходьбе, добавляли в облик трагическую театральность. Все вместе смотрелось довольно фальшиво и почему-то напомнило Ате Александра Васильевича Кантакузина. Лиховцев приходился ему родственником, но никогда прежде сходства кузенов девочка не замечала.

– Я должна была узнать про детский театр, в Москве, Люшика мне написала. А теперь у меня мандат от Луначарского и даже смета на финансирование есть, но Люшика больше не объявлялась, Алексан Васильич вроде в тюрьме, если не в могиле, Кашпарек в бегах, Ботька пока беспризорничает, а в Синих Ключах – солдаты. Так что я даже не понимаю, что мне теперь и делать. Вправду что ли театр организовывать? Можно было бы, наверное, да только ни мне, ни Ботьке как-то ни к чему вроде… А что еще? И с кем мне теперь посоветоваться, как не с тобой, Сарайя?

Лиховцев остановился так резко и внезапно, что поспешавшая за ним Атя буквально уткнулась ему носом в спину. Он, взяв за плечи, развернул ее к себе, беспокойно заглянул в круглые глаза.

– Как это получается? – нервно спросил Макс. – И зачем оно? Каждый раз, когда я бегу к ней или от нее, на моем пути возникаешь ты, белочка Атя с ореховыми глазами. Ты нашла и спасла меня в лесу, ты приехала в Петроград… Я не понимаю: в чем тут замысел Творца?

– Вот только Творцу и дел, что об тебе да обо мне замысливать, – усмехнулась Атя. – Тут, мне кажется, все проще, на уровне ботькиных червяков…

– Это как же? – почти с надеждой спросил Лиховцев.

– Ну, вот придем куда, так я тебе и покажу, – пообещала Атя.

От ее слов у Макса внезапно и страшно расширились глаза, а на лбу выступила испарина.

Дальше шли не торопясь. Говорили о нейтральном, сравнивали Москву и Петроград. В Петрограде было тихо, солнечно и очень, очень голодно. Ели уже пожелтевшую ботву и вместо чая заваривали липовый лист. Сахар продавали спекулянты на улице – 75 копеек кусок. Макс купил Ате кусочек, чтобы дома попить чаю, но она его тут же сгрызла, по дороге. Рассказали друг другу, как парить овес и жарить лепешки из картофельной шелухи. Это в Москве и Питере было одинаково. Немного повспоминали, как ели в Синих Ключах, но быстро прекратили – очень бурчало в животах и сосало под ложечкой.

Трамвайный столб на углу Пушкарской был пробит трехдюймовым снарядом. Небо над островами синело и золотилось.

– Синенебый Петроград, – сказал Макс, а Атя засмеялась.

Редкие прохожие смотрели на них, потому что они шли уже слегка по воздуху, и это было заметно.

Макс вспомнил странный, почти беззвучный смех Люши, от которого у всех по коже мурашки ползли. Атин смех был как разбежавшиеся по серебряному подносу орешки.

В комнате почему-то не было даже стульев, наверное, их сожгли в печке зимой. На трехногом табурете сидел дымчатый желтоглазый кот и вылизывал заднюю лапу, вытянутую пистолетиком.

– Соседский, – объяснил Макс. – Ходит ко мне в увольнительную. Соседи его кормят, но у них – трое детей и все его за хвост дергают.

На спиртовке заварил ржаной кофе.

– У тебя есть еще спирт? – спросила Атя.

Максимилиан кивнул:

– Есть. Один знакомый обменял банку на крупу по случаю. Кажется, он не спекулянт, а налетчик. Как-то слегка завуалированно даже просил меня указать квартиры знакомых мне «бывших», обещал десять процентов.

– Ты не указал? – с интересом подняла голову Атя. – Зря. Все равно у них все реквизируют… Выпей сейчас спирту. Немного, пару глотков.

– Зачем?

– Надо. Выпей.

Он выпил и произнес монолог, который она как будто бы и не слушала – ходила по комнате, трогала вещи, листала книги.

– Человек не может опуститься до животного уровня и жить как звери инстинктами. Чудо подобия Божьего ему в этом препятствует. Человек может только превратиться в чудовище. Сейчас в стране наступило то особое состояние зверства, тленности, взаимного недоверия и подозрения измены, какое бывает лишь во времена гражданской войны. Мы наблюдаем не тяжелую поступь, но стремительный полет истории. Мир рушится, как старая башня. Но есть люди, которые готовы бороться с разрушением. Это целая организация, в ней – лучшие умы и чистые сердца. Есть оружие и типография. А в одном месте даже починили броневик «гарфорд», брошенный большевиками как лом. У меня в ящике лежит револьвер, бланки и шифрованные инструкции. Хочешь, я тебе покажу? Есть своя артиллерийская часть, в которую удалось на командные должности внедрить своих людей. Есть связь с Кронштадтом, с Ярославским восстанием. Ячейки организации готовы выступить в ближайшее время, согласовано, по общему сигналу…

– Люшика как-то объяснила мне, зачем в театральном представлении бывает антракт и зажигают свет в зале, – рассматривая гравюры в книге, сказала Атя.

– Зачем же?

– Чтобы напомнить собравшимся, что все это – выдумка.

– То, что я говорю, – правда.

– Тогда это – смерть, – сказала Атя.

– Да. И меня это устраивает, потому что самоубийство – грех почти во всех религиях. По одной простой причине: самосохранение Бога. Ведь он живет в каждом человеке. Убить Бога в себе – есть ли большее святотатство?

– Но еще не сейчас.

– Еще не сейчас, – эхом откликнулся Максимилиан.

И чуть позже:

– Я не могу. Ты же… ты же для меня еще ребенок…

– Выпей еще спирту. И вспомни: я, как и Люшика, хитровский ребенок, а это, как ни крути, – совсем особая порода детей.

– Да, – кивнул он, отхлебывая спирт прямо из банки. – Сейчас, уже после революции, растут другие дети. Смелые и жестокие. Мы не были такими.

– Молчи, Сарайя.

– Есть ли разница между любомудрием и словоблудием?

– Да замолчи ты наконец! Ради Творца.

Он замолчал.

Она не смотрела на него. Из ее глаз текли по щекам круглые слезы, похожие на хрустальные ягоды. Пальцы ее жили отдельной жизнью. Под этими пальцами возрождалась, трепетала, умирала и снова возрождалась его плоть.

Где были в этот момент их души? Может быть, парили в синем и холодном петербургском небе?

* * *

– Представь, один из них – фермер из Небраски. После воевал в Европе, награжден медалью. Я говорю с ним о родине на родном языке, и у меня душа поет, я вспоминаю свою бронзовую прерию…

– Это славно, Глэдис, – Люша погладила пожилую актрису по большой натруженной руке.

В этой комнате под крышей почти ничего не изменилось за прошедшие годы. Разве что старые афиши, которыми были обклеены стены, еще выцвели и пожелтели. Люша подсчитала в уме: с момента, когда маленькая хитровская побродяжка пришла сюда впервые и под аккомпанемент Глэдис станцевала танец про ковбоя Джона и дочку пастора Мэри, прошло уже тринадцать лет.

– Три недели назад я встретила того самого вора, от мести которого за убитого подельника ты меня прятала тогда, когда мы с тобой только познакомились. Теперь он хлопочет за Алекса.

– Мы все встречаемся со своим прошлым, – кивнула Глэдис. – Рано или поздно. Это как повторение урока…

– Так что же, ты теперь, после закрытия ресторана, работаешь с этими американцами? А что они тут делают? Ведь Америка как будто бы не признала большевистскую Россию…

– Это АРА – американская администрация помощи (АРА – American Relief Administration, формально негосударственная организация в США, существовавшая с 1919 до конца 1930‑х годов XX века – прим. авт.). Они раздают продукты голодающим, а еще организуют аптечные пункты и прививки. Все это – бесплатно.

– Глэдис, твои соотечественники – очень благородные люди, – серьезно сказала Люша. – Бесплатно помогать своим врагам в трудное для них время…

– Ох, не смеши меня, – состроила гримаску Глэдис. – Мои соотечественники точно такие же люди, как и все остальные. Знаешь поговорку про бесплатный сыр, который бывает только в мышеловке? В войну они продавали или давали в долг продовольствие и прочие товары Европе. Потом – вашему Колчаку. Сейчас это все закончилось. Но запасы-то остались, а если государство резко прекратит закупать у фермеров уже выращенные продукты, так цены на них сразу обрушатся и голод наступит уже у нас. Вот наш президент Вильсон и руководитель АРА Гувер и убедили Конгресс помочь России. Гувер так и сказал (я читала его речь в американских газетах): «Продовольствие, которое мы хотим направить в Россию, является излишком в Соединенных Штатах. Мы сейчас скармливаем молоко свиньям, сжигаем кукурузу в топках. С экономической точки зрения посылка этого продовольствия для помощи не является потерей для Америки». А Вильсон еще прежде добавил: «Посредством поставок продовольствия мы остановим и в конце концов уничтожим большевизм– поскольку большевизм – это голод и хаос.»

– А, ну теперь понятно, – облегченно вздохнула Люша. – А то я уж заволновалась… Так что же – ты говоришь «наш президент» «у нас наступит голод»… Ты теперь уедешь с ними на родину, Глэдис?

– Я думаю, да. Куплю небольшой домик где-нибудь в окрестностях Белвью, буду сажать левкои в палисаде и вспоминать свою жизнь… Все окрестные домохозяйки, никогда не высовывавшие носа дальше ярмарки в соседнем городишке, будут напоказ фыркать в мою сторону, но втайне до слез завидовать мне и, пригласив меня в свой кружок вышивания, будут жадно слушать мои рассказы… Я не зову тебя с собой, хотя, наверное, вполне могла бы объявить тебя своей племянницей и выхлопотать пропуск. Но ведь ты не поедешь со мной, потому что любишь свои Синие Ключи также, как я люблю свою прерию?

– Конечно, не поеду. Что мне делать в Америке?

– Но что же ты будешь делать здесь?

– Еще не знаю. Но что-нибудь точно будет, потому что никогда не бывает так, чтобы ничего не было.

– Точно сказано! – засмеялась Глэдис. – Show must go on, как говаривали у нас на Бродвее. Представление должно продолжаться!

– Продолжаться в любом случае, Большая Глэдис?

– Конечно, в любом, Крошка Люша.

– Мне будет тебя очень не хватать. Очень. Но я буду представлять себе, как в вышивальном кружке маленького американского городка ты рассказываешь о том, как жонглировала жареными цыплятами перед русскими купцами, и они кидали тебе деньги прямо на сцену, а на тебе были такие роскошные красные чулки с черными подвязками… Мне уже сейчас нравится воображать себе их лица… Это ведь тоже оно – пока мы живы, шоу маст гоу он.

– Да, да, именно так, Крошка Люша!

Женщины дружно засмеялись и обнялись.

Косой солнечный луч упал на стену, позолотил выцветшие афиши, и лица мужчин и женщин в цилиндрах и париках с перьями, еще секунду назад обескуражено-жалкие, вновь заулыбались бодро и весело.

* * *