Прочитайте онлайн Представление должно продолжаться | Глава 24,В которой арестовывают Александра, княгиня Юлия едет его выручать, а Макс Лиховцев имеет с Люшей решительное объяснение.

Читать книгу Представление должно продолжаться
3918+3525
  • Автор:

Глава 24,

В которой арестовывают Александра, княгиня Юлия едет его выручать, а Макс Лиховцев имеет с Люшей решительное объяснение.

Дневник Люши Осоргиной

Когда Алекс уходил, на лице у него было облегчение. Я так это и запомнила.

Красноармейцы были тупо-суровы, потому что не понимали толком: исполнен ли революционный долг, или их как-то провели, или кто-то попал тут впросак с самого начала.

Единственная фальшивая нота, как всегда, наша Оля-белошвейка – кинулась к Александру на глазах у всех с неуместным воплем и слезами… А с чего? Я просто спросила у командира отряда, куда его везут. Он ответил сквозь зубы: в Калугу, а потом как товарищи в ревкоме решат. Если, конечно, по дороге не пустим в расход при попытке бегства. А как он еще мог сказать при сложившихся обстоятельствах?

Сначала казалось, что все будет плохо. Совсем. Потому что Фрол с Мартыном и Филимоном (!!) решили отстреливаться (!!!) от подступающего отряда красногвардейцев. Натаскали мешков, устроили позиции на первом и втором этажах. Жалко, не было пулемета. Он хорошо смотрелся бы в башне-обсерватории. Алекс, как ни странно, всему этому бреду не препятствовал, как будто в столбняк впал.

Я, когда вернулась из леса, попыталась сразу все это пресечь, а Мартын, сверкая глазами, мне сказал: лучше один раз свежей крови напиться, чем всю жизнь падалью питаться. (Это вообще-то цитата из репризы Кашпарековой марионетки, а у него из «Капитанской дочки», но Мартын того явно не знал и говорил совершенно серьезно). Тут я поняла, что он просто рехнулся. Интересно, оно что – заразное? Столько лет якшался с Филиппом и Владимиром и заразился, что ли? Или все-таки – от переживаний?

Разбираться, впрочем, уже времени не было.

Просто решила внутри: я – не отец. Как бы ни повернулось, разорить и сжечь Синюю Птицу не дам.

Как? Понятия не имею.

Еще Атькины собаки. Они привыкли за пару лет, что чужих у нас не бывает – кинулись так страшно, будто и вправду волки-оборотни. Лошади захрапели и едва ли не понесли. Псы полегли под красногвардейскими пулями почти все, и тем самым, возможно, спасли нас – потому что отряд по приезде был распален донельзя (Степкины анархисты, уходя на своих тачанках, сколько-то красных положили), да еще в доме сразу нашли эти стариковские укрепления «времен очаковских и покоренья Крыма». А так на псах выпустили пар…

Атьку Ботя успел перехватить и даже наган ее отнял. Она ему всю рожу исцарапала, но поскольку все это случилось на глазах у командира отряда, он происходящее понял правильно и их обоих сразу не пристрелил.

Но один момент, надо признать, был острейший, все на волоске висело.

Пороховой дым, собаки издохшие валяются, Атька вся в пене рвется прямо на дула, из дома выволокли Фрола с берданкой и Филимона – подумать только! – с револьвером. Все прочие толпятся испуганным стадом. Мы с Алексом, как хозяева, под особым присмотром, двинуться не можем. И в довершение всего – мой сумасшедший братец Филипп в окне обсерватории с охотничьим ружьем: «а ну, уходите все отсюда, дурные люди, иначе я вас всех постреляю!» Давно он мечтал о ружье и вот – пришел случай всех разом под монастырь подвести! Один из красноармейцев выстрелил в окно почти не глядя и потому – не попал. Филипп, конечно, тут же бросил ружье и спрятался.

Владимир сзади дернул меня за юбку: должен ли я…?

Я думаю: вот только его чудес сейчас не хватало, тогда уж точно пустят всех в расход к чертовой матери, и говорю: нет, нет, нет! Надо их, наоборот, успокоить как-то. Художник Сорокин, помнится, когда-то спас Торбеево от погрома…

Владимир скрылся и тут вдруг на парадных ступенях Синей Птицы новое явление: княгиня Юлия Бартенева-фон Райхерт – во всей славе своей! Причесана волосок к волоску, одета как ко двору, красива чертовски, бледна как смерть – валькирия и будто только что из Валхаллы.

Голос низкий, звучный:

– Господа гвардейцы! Во все времена воины, сражающиеся за правое дело, не воюют с женщинами, детьми и стариками, ибо подобная война – удел нечестивых трусов и мародеров.

Все большевики просто рты пооткрывали и так и остались. Я думаю, они таких женщин просто близко не видели никогда в жизни.

Спрашивают тихонько у слуг: а это кто?! Те: да княгиня наша…

Время идет. Один нашелся (шрам через всю физиономию и глаз дергается):

– Ах ты, сука царская! Глядите, как заговорила! Да только поздно!.. Нету нынче господ! Княгиня, говоришь? Это надо еще проверить, не та ли это сволочь, что со своей бандой наших товарищей… Всех в пыль, в расход!

Господи, до чего же много в революцию сумасшедших развелось! Раньше-то мы с Филиппом чуть не одни на весь уезд были, в диковинку всем, а нынче…

Владимир и Агафон вынесли ее на руках, как большуюорбеево и проИлья едва не понесли. чь Синюю Птицу не дам. лазах у командира отряда, он все понял правильно и их обоих не чем всю куклу.

Поставили на ступени чуть выше и справа Юлии, поправили платьице и бант в темно-золотистых кудрях. Дали в руки скрипку.

Аморе оглядела собравшихся внимательными темно-синими глазами, бог знает о чем подумала, но по своему обыкновению ничего не сказала. Пристроила скрипку, подняла смычок и заиграла.

Безумец со шрамом заткнулся сразу. Атька перестала вырываться и затряслась в беззвучных рыданиях у Боти на груди.

Многие красногвардейцы машинально расстегнули пуговицы на гимнастерках – их чувства не помещались у них внутри.

Аморе играла революцию. Посреди всеобщего разора, непонимания, смерти и сумасшествия ее маленькая скрипка собирала все воедино, в одну яростную, но прекрасную мелодию. Я в общем-то ничего не понимаю в музыке, но по-моему это было грандиозно.

Катарина застыла с приоткрытым ртом, чтобы не пропустить ни одной ноты. У Юлии по алебастровому лицу катились слезы – плачущая статуя, очень интересно. Стало быть, они тоже оценили, а их вкусу я доверяю куда больше, чем своему – примитивно-цыганскому.

* * *

Она вошла в кабинет, и громоздкая мебель, передвинутая сюда из других помещений исключительно по принципу революционного символизма (бордовая обивка, узор в виде мечей и копий на спинке дивана, чугунная чернильница – Геракл, сражающийся с гидрой), вдруг разом обрела композиционную законченность и даже некую стильность. Председатель ревкома смотрел на женщину смутными глазами, так, как будто бы она явилась ему во сне и он пока не понял, что это за разновидность сна – пророческое видение или кошмар.

– Вы – княгиня, – обвиняюще наставленный палец.

– Да. Но вы разумный человек и согласитесь: в том, что я родилась в знатной семье, нет никакой моей вины.

– Но ваш муж – князь! Где, собственно, он сейчас? Небось сражается против нас? – карие глазки председателя подозрительно-проницательно прищурились.

– Возможно, но маловероятно, – Юлия Бартенева чуть повела безупречным плечом. – Я с ним давно не сообщалась, но война за идею – как-то это с моим мужем решительно не соотносится. По-видимому, он просто сбежал от новой власти за границу.

– А почему же вы не уехали с ним?

– Мы давно не живем вместе. Наш брак, в сущности, несчастная фикция с самого начала. Видите ли, мой муж предпочитает в постели не женщин, а мужчин…

– Черт побери…

– Вот именно, – кивнула княгиня.

– А ваши родители? Они в России?

– С отцом я разошлась еще прежде, и (разумеется, вы вольны мне не поверить) вот тут как раз были замешаны идеологические мотивы.

– Это как же? – с любопытством спросил председатель.

– Наш род – обрусевшие балтийские немцы, и в период войны мой отец вдруг осознал себя представителем германской нации и стал утверждать, что варварская Россия должна быть колонизирована культурными немцами на римский манер. Я же верю в великую судьбу России…

С разгоревшимися глазами, с чуть заметным румянцем на щеках княгиня была прекрасна. Председатель, женившийся еще крестьянином, и верный в общем-то муж своей в меру корявой жены, поймал себя на какой-то совершенно безумной фантазии и ответил с почти нелепой истовостью:

– Я… мы, партия, тоже верим!

– В сложившихся обстоятельствах мой кузен и друг детства Алекс Кантакузин оказался единственным, кто приютил меня вместе с моим маленьким, тяжело больным сыном…

Вынесенные наверх ветром перемен, в управляющих структурах того времени оказалось множество людей, которые не имели ни опыта, ни образования, ни знания законов, ни даже самих законов, которые им следовало бы знать и которых придерживаться. Но человеку как мыслящему существу, самой человеческой природе свойственно рационализировать и оправдывать самые иррациональные свои действия, подводить под них хоть какую-то базу. И потому, наверное, было выдумано в те годы некое «классовое чутье», которое в отсутствие закона якобы позволяло отличать своих от чужих, виновных от невиновных. К концу второго года революции председатель калужского ревкома почти гордился безупречным развитием в себе этого мифического чувства.

И вот, странное дело, оно, это чувство, нынче подсказывало ему: безусловно классово чуждая княгиня абсолютно честна и не врет ему ни единым словом или чувством. Это было удивительно и требовало, быть может, каких-то неординарных действий.

Юлия Бартенева говорила тщательно артикулируя, так по-петербургски правильно, что в ее речи отчетливо слышался немецкий акцент. Происходи дело в Синих Ключах, все бы подумали, что она говорит с глухой Грунькой.

– Товарищ комиссар, арест Александра Васильевича Кантакузина является прямой ошибкой вашей организации. Александр – абсолютно гражданский человек, с юности увлеченный историей Византии. Роль помещика свалилась на него вопреки его воле, после смерти дальнего родственника…

– Это понятно, что вы за родственника стоите, – пробормотал председатель. – Согласно донесению, командиру отряда местные крестьянские товарищи тоже сказали: вы не того арестовали. Надо было жену его, она всему закоперщица…

– Ваша выправка выдает в вас офицера…

Председатель приосанился, польщенный. Крестьянин по сословию, он в самом конце войны действительно был произведен в прапорщики военного времени.

– Вы несомненно понимаете разницу между сознательным врагом и смятенным разумом людей, оказавшихся в условиях смены привычного уклада. А Любовь Николаевна, жена Александра, всегда, с детства была психически нестабильна. Ее брат Филипп просто умственно отсталый, до сих пор играет в лошадки, лечился в психиатрической клинике в Петрограде. Все это может подтвердить вам любой крестьянин в Черемошне или Торбеевке…

– Гнилая порода, – презрительно процедил сквозь зубы председатель.

– Согласна, – кивнула Юлия. – Но опять же это нельзя считать виной. На попечении Александра оказалось слишком много стариков и старух, детей, женщин, он старался охранить их с помощью исторических прецедентов, тем, в чем сам был силен, это наверняка была ошибка, но ошибки можно и должно исправлять, и вы обязательно должны освободить его и дать ему возможность…

– Да вы, пожалуй, и убедили меня теперь, гражданка княгиня Юлия Борисовна, да только вот не выйдет ничего, – с досадой сказал председатель ревкома. – Потому как вашего родственника у нас уже нет. Намедни его товарищи в Москву забрали, в столичную Чеку…

* * *Дневник Аркадия Арабажина.

Прежний мой дневник погиб в печи, когда товарищи подумали, что у меня – чума. Хотя как ее с тифом спутать можно? Совершенно же симптомы различаются… Ну да известное дело – у страха глаза велики. Откуда заразился, тоже понятно – пока собирал людей в команду на их рабочих местах, по госпиталям да инфекционным баракам, заходил со стороны, ненадолго, не уделял предохранительным мерам должного внимания и вот… где-то проглядел тифозную вошку…

Когда стало понятно про тиф, с форта меня эвакуировали в Петроград и вот, чуть не впервые я, врач, оказался по другую сторону больничного организма. И явно не в лучшую для него, этого организма, пору. Что ж, впечатляет, и для следующей моей деятельности даже полезно.

Выход из небытия, липкое, в поту, крови и прочих жидкостях, рождение… уж которое по счету? Январев-Знахарь-Арабажин, живучий, как крыса… Нашел в документах форта гипотезу: чуму переносят и сохраняют в природных очагах грызуны. В азиатских степях – суслики, во время разворачивания эпидемии – крысы. Промежуточный хозяин. Очень здраво. Обязательно надо проверить и поискать еще в литературе – уж очень очевидная мысль, может быть, кто-то уже ставил эксперименты.

Тиф сыпной, брюшной, возвратный.

Что нимало не удивительно, ибо на койках вши и клопы вперемешку, в компоте из человеческих испарений. Сбитые матрацы, пахнет соломой, накурено, наплевано, пахнет нечистотами, потом, хлебом, две тусклые лампы под потолком, переплетенном балками. Разутые ноги, запах проветривающихся красноармейских сапог, дым махорки, прошедший через нездоровые человеческие легкие, испарения высыхающих плевков, недоеденной похлебки, невымытых стаканов, испаряющейся мочи, которую не в силах сдержать больные. Ночь, головная боль и тошнота, давишь на шее клопа, вьешься ужом на окаменелом матраце, кашли, свисты, кто-то кричит, вскакивает и снова падает. Одиночество, тоска, боль, рыдание. Во рту сухо, стучит в висках, чешешь спину, живот, пах. Бред, мокротный кашель, храп свистящий, рокочущий, пронзительный, во все углы, сухо во рту. Зеленовато-белое, запотевшее окно. За ним – луна.

Когда уже был незаразен, Адам забрал меня к себе, на бывшую «Лунную виллу». Там – чистота и покой. Забавные времена: покой – только в сумасшедшем доме.

Однако все получилось. На форт Александра 1 никто не нападал. Лиховцев напечатал статью, да еще и с помощью своих друзей расклеил по городу агитационные плакаты. Его журнал закрыли, сам он куда-то делся, Адам даже не сумел поблагодарить его. Я, как пришел в себя, справился через товарищей по нашей части, в списках арестованных его не было и нет. Надеюсь, у него все благополучно, насколько возможно в сложившихся обстоятельствах.

Вышел первый раз в город уже летом, в головокружительном изнеможении выздоравливающего человека, и поразился его безлюдию. Сквозь выщербленные мостовые и тротуары пробивается трава. Сады зарастают и глохнут, Нева пуста и синеет. Пустынны торжественные площади, каналы заросли сине-зеленой плесенью, на людных прежде улицах – развалины домов, разобранных на дрова минувшей зимою. Смотришь, как будто со дна моря. Забвение и тишина. Если бы я был историком, как Лиховцев, при взгляде на все это мне на ум тут же пришли бы, должно быть, две-три параллели из самого известного… Но я, увы, мало образован в гуманитарных науках. Однако из естественной истории знаю доподлинно, что за упадком и вымиранием одной группы сразу же наступает расцвет другой, более совершенной и эволюционно приспособленной.

Я знаю, чувствую, что нынешняя пустынность, скромность, спартанская простота – признаки не смерти, но перерождения этого странного города. Молчаливый, затененный свежей листвой отдых огромной гранитной сцены, с которой только что, громыхая и сверкая огнями, ушла целая могучая эпоха…

Так, пожалуй, сказала бы Люша. И еще: Арабажин, сейчас, в антракте пьесы, тебе нужно отыскать на изменившейся сцене свое место.

Но, может быть, удастся хотя бы не менять амплуа?

* * *Дневник Люши Осоргиной.

Настя. Горничная в Синих Ключах.

Любовница сначала моего отца, потом Александра.

Помню ее сколько себя. Не знаю ее отчества, фамилии, точного возраста. Есть ли у нее родственники? Она меня никогда не любила. Да и за что бы? – от меня же были одни неприятности.

Запасы сразу же растащили все. Причем наши крестьяне как будто считали все по закону своим и чуть не подрались с красноармейцами, которые хотели отправить все конфискованное у помещиков (у нас) в город – как бы голодающим детям. Интересно, зачем голодающим детям фарфоровые салатники, подвески с люстры и обивка с бильярдного стола?

Настя бегала возбужденно, как молоденькая, и все всем показывала:

– А вон там еще бочонок с топленым салом, здесь – груши в меду, а тут – гардеробная была у господ…

Феклуша в конце концов не выдержала, кинулась и давней подружке морду расцарапала: что ж ты делаешь, глаза твои бесстыжие, ты же всю жизнь в этом доме, у этих господ жила и кормилась?!!

– А господ, если ты не заметила, нынче отменили! – фыркнула Настя, выпрямилась, руки в боки. – И кормилась я не за так, а работала, между прочим на них днем и даже ночью. И всю жизнь они об меня ноги вытирали. Сначала один, старый, потом другой, молодой. Нужна – поди сюда, не с руки – пойди отсюда. И хоть бы раз вспомнили, что я тоже человек и свои чувства имею. Так поделом им. Обоим… Мне самой уж ничего не надо, мое время ушло, так пусть люди, вроде меня, в которых прежде только рабочую скотину видели, попользуются…

Жаль, Александр не слышал. Такой момент откровения стоит десяти лет изучения истории по книгам в библиотеке…

И ко мне:

– А к вам, Любовь Николаевна, я ничего не имею. Вы своего лиха и прежде с избытком хлебнули. Но тут уж теперь совсем другая петрушка начинается…

Совсем другая петрушка – это Настя верно сказала.

Атя и Ботя ушли сразу, в ту же ночь, хотя тогда вокруг дома еще караулы стояли. Но что им? Как я понимаю, это Ботька Атьку увел от греха подальше. И правильно сделал – она бы не утерпела, попыталась отомстить за своих псов и уж наверняка бы погибла. Надеюсь, они вспомнили про ложки и Валино приданое прихватили. Атька-то всегда, при любом режиме, сможет украсть или заработать, а вот за брата ее я как-то не так уверена…

Оставленный в усадьбе «гарнизон» слоняется по дому и огородам в шинелях и папахах. Сорвут морковку, погрызут, бросят. Сядут на стул или на ступени и ковыряют палочкой в зубах. По вечерам Оля в бильярдной играет им на пианино «Интернационал» – развлечение. Попробовали было задействовать Любочку с ее скрипкой, но сразу отступились: стеной встали старухи и Агафон с Владимиром – сначала нас всех убейте, а уж потом… но только она все равно для вас по заказу играть не станет.

Нам временно оставили почти половину второго этажа южного крыла Синей Птицы. Любезность командира ввиду большого числа стариков и детей: по нынешнему закону бывшим владельцам категорически запрещено проживать в своих домах. Это юридическое людоедство по задумке властей должно привести к разрушению прежнего мира и образованию нового, пролетарского. Вполне разумно. Но сроки для нас, конечно, вполне ограниченные и надо решать.

Свихнувшегося Мартына, Филиппа и трех оставшихся в живых псов сначала держали под замком в сарае, потом тихонько перевели в уцелевший домик Липы у Синих Ключей. Феклуша согласилась за ними присматривать. Я убедила красноармейцев, что они – больны, в деревне, как видно, про Филиппа подтвердили. Братец стоически, без обычного хныканья, переносил лишения и испытания, и вообще горд собой необычайно: я, говорит, теперь совсем взрослый мужик, как наставил на них ружье, так они все испугались и разбежались. Моя невеста-Синеглазка все про то знает и мной гордится. Смех и слезы.

Я очень надеюсь, что бывшим слугам разрешат остаться, и они сумеют как-то приспособиться. С этой целью провела летучий митинг на крыльце дома Акулины и Филимона. Убеждала всех не кочевряжиться и по возможности сотрудничать и даже подольщаться к властям. Такое требование момента.

Как ни удивительно, первой меня поняла и согласилась всегда супротивная Лукерья, от которой я ожидала, пожалуй, сопротивления самого яростного. Тут же, прямо с нашего «митинга», предложила готовить красноармейцам обеды и на отъезд в Калугу командира отряда испекла огромный торт «Парижская коммуна», к которому долго нарезала для его украшения землянику – тонкими лепестками, похожими на огонь свечи. Красногвардейцы были искренне потрясены идеологически выдержанной красотой, стеснялись ее есть и почти до рассвета сидели в людской у самовара, гоняя чаи. Допив очередную чашку, каждый раз переворачивали ее на блюдце донышком вверх, как будто книжку читали и перелистнули очередную страницу.

Машу, ее брата Павла, бывшего поручика Осипа Тимофеевича и Федора расстреляли.

Перед смертью Маша простила своих расстрельщиков, но прокляла самым страшным проклятием тех двух участников разгрома монастыря, которых не успела сама убить. Я в Бога и Дьявола в общем не верю, но на месте этих прОклятых сразу бы застрелилась, чтоб не бояться – потому что у Маши еще в юности какие-то подозрительно близкие отношения с геенной были…

Вечером видела и слышала, как на коленях молились перед православной иконой католичка Катарина и Степанида, язычница по сути:

– Господи! Как умножились враги в мире! Многие восстают на многих и говорят себе: нет мне спасения в Боге! Но Ты, Господи, щит предо мною, слава и верность моя, и Ты возносишь голову мою к жизни вечной. Гласом моим взываю ко Господу и Он слышит меня со святой горы Своей. Ложусь я, сплю и встаю, ибо Господь защищает меня. Не убоюсь тем злых людей, которые ополчились на нас, ибо не ведают они, что творят, и Ты, Господи, простишь их в неизреченной милости Твоей и спасешь нас. Восстань, Господи, и прекрати вражду, ибо от Господа спасение и мир. Над народом Твоим благословение Твое…

Как иногда жаль, что нет во мне веры…

Я была уверена, что без Алекса Юлия из Калуги не вернется (да и с Алексом, впрочем, тоже). Если не выйдет с хлопотами, уедет в Москву, к родителям, и будет усердствовать о выезде за границу. Однако, она вернулась, отчиталась передо мной о поездке и спросила: что будем дальше делать, Любовь Николаевна? Я говорю: из Синих Ключей сейчас всех так и так погонят. Чтобы остаться, тут нужен какой-то хитрющий, нестандартный ход, как с волшебной коммуной. Но я его покамест не придумала, да и подходы к нему надо искать не тут, и не в Калуге даже, а уж скорее – в самой столице. Юлия согласилась и напомнила, что у нее есть гимназическая подруга-большевичка, Надежда Коковцева, и она готова ехать, пытаться ее отыскать и хлопотать за Алекса. Но везти сейчас Германа в Москву, когда и с жильем непонятно что (наверняка все княжеские дома уже давно реквизированы) и с едой, – лучше уж его сразу удавить, чтоб не мучить.

Только стали вырабатывать план, и тут из Песков явился Лиховцев. Про арест Алекса и прочие события он уже знал от своих родителей.

Юлия взяла Германа и Варечку и тактично ушла восвояси. А может, не тактично, а просто – разумно, так как с юности такого в избытке слыхала и цену ему измерила вполне.

Макс похудел и никак не мог стоять на месте, ходил взад-вперед по комнате. Странно, он, когда двигается, как-то на ходу потрескивает, а я никак не могу понять, как это получается.

Я объяснила Лиховцеву, в каком мы нынче положении, и что Алекса в столице, там, где вся наша история, конечно же, обрастет толстой шкурой из слухов, вот-вот расстреляют. Макс попросил выслушать его, потому что он шел к этому много лет. Я согласилась, только попросила покороче. Максимилиан, однако, говорил долго (дух времени в нем оказался сильнее вкуса и воспитания) и сказал мне приблизительно следующее:

Жизнь, разум – это волна, проходящая через Вселенную.

Революция – это ледяной костер.

Согласно своей собственной природе каждый воплощенный дух обречен страдать и радоваться в одиночестве. Начиная с семьи и кончая нацией, любая группа есть сообщество островных вселенных.

Любой человек идет по грани света и тьмы, творческий человек отчетливо видит эту грань и себя идущим, в этом его ответственность за свершившееся и несвершившееся.

Он, Арайя, нынче совершенно одичал и уже не увлекает никого. Он странник, один со своими странными мыслями. Хорошо бы жить среди полей и умереть среди полей. Заря сулит ему какое-то откровение, какое-то приближение тайны. Она одновременно в наших (околокалужских) святых местах и одновременно в языческой старине с Тибуллом и Флакком. Душа просит ласки и любви, но слово дается в молчании.

На Западе есть много книг, а в России – несказанных слов. Он тоже жил много лет, не сказав главного. А теперь – всемирный пожар, в котором сгорит все, что только может сгореть, и из пепельной смерти вылетит душа – Жар-Птица.

Закончил так:

– Я хотел бы скакать по полям навстречу ветру, выкрикивая ваше имя. Будьте благословенны!

Я молчала, потому что тут вроде бы и нечего было говорить, и думала, можно ли уложить Валю, Германа и Аморе в одной комнате. Герман очень мирный и спокойный, но во сне страшно скрежещет зубами – Аморе плохо спит и может испугаться. А Валя – засыпает хорошо и спит крепко, зато, когда проснется, шумный и агрессивный, Германик от него и заболеть может…

Тут Арайя вдруг схватил меня за плечи и завопил (хочется написать: вскричал) не своим голосом:

– Люша! Ответьте мне хоть что-нибудь! Я, как гласа с небес, жду вашего слова! Скажите, не тая, на что я могу надеяться и что мне сделать сейчас?!

Я решила ничего не таить (раз он просит) и сказала честно:

– Арайя, перестаньте выёбываться.

Со второго этажа я видела, как он уходил из Синих Ключей по полям (в которых он хотел скакать, жить и умереть) и его силуэт медленно пропадал из виду, заштрихованный солнечными лучами.

Это было красиво.