Прочитайте онлайн Предания о самураях | Глава 8 Повторный удар Каннон

Читать книгу Предания о самураях
2016+2152
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Белоусов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 8

Повторный удар Каннон

В начале лета 24 года периода Оэй (1417) количество рото Сукэсигэ сократилось до восьми человек из-за того, что братья Танабэ куда-то удалились. Обитатели ясики Инамарагасаки знали, что старый Танабэ Хэйта очень долго о чем-то расспрашивал О-доно. Подробности их беседы в скором времени вышли наружу из-за шума, возникшего в связи с этим событием, однако других известий об этих двух мужах не поступило, поэтому Мицусигэ и Сукэсигэ пребывали в счастливом неведении об этом мелком эпизоде в жизни обитателей их дома. А дальше произошло следующее. Хэйрокуро с Хэихатиро отправились на побережье Сака-но Сита полюбоваться, как рыбаки вытягивают на сушу свои сети. Свидетелями этих событий они стали, двигались вдоль побережья Маэбама, а их отец с небольшой комиссией посетил Каомёдзи и одну из осё (пребенд). На обратном пути через Заимокузу они пересекли Вакамия-Одзи, представлявшую собой протяженный проспект, ведущий от Хатимангу к морю. В настоящее время здесь образовался небольшой треугольник из этого проспекта, ручейка и Мусаси-одзи (Хасэ-кодзи), а после пересечения Гэба-баси дорога идет к Хасэ Каннон. Этот ценный участок земли всегда давал урожай для удовлетворения первых потребностей человека, а на углу двух проспектов стояла длинная массивная стена. Здесь сегодня продаются пироги, табак, фрукты, а также бумага всех сортов и видов применения. В описываемое время здесь находился магазин сакэ под названием «Юкия», принадлежащий Дэнкуро. Он родился в Юки, и его хорошо знал Танабэ.

Сначала они отвергли его приглашение войти, но под напором подобострастного тэйсю прошли в магазин на несколько минут. Хозяин предложил гостям сакэ. Поводом задержаться послужила рыба, подаренная сэндо из свежего улова. Только что вытащенную из воды эту рыбу можно было выложить на жаровню или использовать для приготовления нарезанной кусочками сасими (есть сырой). Пока готовились блюда, все трое мужчин сидели в тыльной части здания, пили сакэ и любовались прекрасным садом Дэнкуро, выходившим к протекавшему неподалеку ручью. Глаз радовали пионы, а оплетавшая беседку глициния уже выпускала свои длинные грозди пурпурных и белых цветов. Одним словом, для задержки с возвращением можно было привести массу оправданий.

Пока они отдыхали таким вот образом, на постоялый двор забрел одинокий самурай. Внешне он казался огромным, угрюмым, угрожающего вида субъектом. Его нахмуренные брови, большие кривые зубы, неряшливая борода и длинный острый нос выглядели отталкивающе. Подзывая кодзо (полового), он прорычал: «Что сегодня подают из еды в этой убогой харчевне? Пошевеливайся и поищи что-нибудь для меня, я хочу плотно поесть». Кодзо низко поклонился такому надменному гостю. «С трепетом и почтением осмелюсь предложить вашей милости рыбу, приготовленную в соусе (сёю) со скумбрией или тако (кальмаром) в качестве салата. В наличии свежий таи (сазан), готовый для жарки или угри для тушения с рисом и подливы. К тому же предлагаем на выбор лучшие марки сакэ. Не соизволит ли ваша милость ознакомиться с нашим списком блюд?» Этот самурай тут же принял приглашение. Из блюд он ничего не пропустил, так как его аппетит оказался таким же огромным, как и его тело. Он трапезничал и бражничал. Потом снова бражничал. Как раз сакэ особенно пришлось ему по вкусу. Он оправдывал ту истину, что аппетит приходит во время еды. При этом оправдывала себя жажда, приходящая с выпивкой. Этот боров в человеческом обличье проглотил 2 сё (3 кварты) сакэ и только после этого поднялся, чтобы идти дальше. Увидев, что посетитель насытился, бдительный кодзо тактично преградил ему путь и низко поклонился. «Что еще теперь! – произнес детина, ловко изобразив удивление. – Счет вашей милости за вино и угощение. Не соизволит ли ваша милость ознакомиться с содержанием свитка? Понравилось ли вашей милости обслуживание такого скромного человека, как я?» Таким образом, с настойчивостью, присущей его сословию, кодзо перекрывал путь с раскрученным счетом длиной целых 2 ярда (без малого 2 метра). Самураю совершенно определенно не понравилось такое навязчивое обслуживание. Войдя в большой раж, он вытянул длинную ногу и убрал ею счет как причину всего простого для него дела. «Заплатить?» – удивился он. «Разумеется, – подтвердил его догадку кодзо. – За блюда и напитки, заказанные в нашем доме, принято платить. Быть может, ваша милость по ошибке принял «Юкию» за ясики, но у нас обычное ядо (постоялый двор) для платных посетителей». Самурай взревел: «Подлый плут! Ты осмеливаешься еще дерзить! Платить! По всему видно, что ты новичок в городе Камакуре. Никогда еще Судзуки Горо, сам Ко-Тэнгу, не платил по счетам, а тем более в таком грязном захудалом трактире. Покровительство такого рода заведениям оказывают кэраи почтенного Иссики-доно. Убирайся прочь с моего пути, а то крепко пожалеешь». Наш кодзо упорно стоял на своем. «Наш дом существует для путников. Мы не имеем никаких дел с тэнгу. Ваша милость ели и пили без ограничений. Теперь прошу вас расплатиться по счету». Самурай только глубоко выдохнул: «Ах!» Потом сграбастал кодзо за шею и душил его до тех пор, пока глаза несчастного не вылезли из орбит. С грубым смехом он отбросил тело в дальний угол комнаты и собрался продолжить путь. Но мальчишка оказался живучим и упрямым. Вскочив и пылая праведным гневом, он поднял длинный шест и снова преградил путь самураю. Обливаясь слезами, он выпалил: «Китиро тоже кое-что соображает в противоборстве. Берегись, Тэнгу!» Но он совсем не походил на настоящего бойца. Его палка метнулась в сторону. Здоровяк бросил его на землю и сел сверху. Переломив шест, он продолжил наносить звонкие удары.

На крики избиваемого появился Дэнкуро. Братья Танабэ стояли у входа в апартаменты, наблюдая за происходящим. Дэнкуро простерся на полу. «Вашу милость все хорошо знают. Прошу вас простить мальчишку, ведь он пришел из Симосы совсем недавно, поэтому не знает нашего города и его клиентов. Так случилось, что ему пришлось вас обслуживать. На самом деле он совсем не виноват в нанесенном оскорблении». Объяснения Дэнкуро только подогрели ярость Судзуки Горо. «Идза! Тогда ему следует преподать первый урок по изучению нравов нашего города. А ты попридержи свой язык, а то получишь точно такую же трепку». Он поднял свою палку. Дэнкуро подался вперед и осмелился дотронуться до руки здоровяка с новым миролюбивым обращением. Самура тотчас со всей силы нанес удар кулаком в лицо содержателя постоялого двора, и тот покатился в дальний угол комнаты. С чувством большого отвращения к самураю Хэйроку вышел вперед, его примеру последовал Хэихатиро. Хэйроку сказал: «Такое поведение считается неподобающим для самурая, хотя что еще можно ждать от кэраи на службе Иссики? Именно они обманывают и задирают лавочников своего города, чем позорят людей нашей касты. Ты тут наелся, насытился и напился до рези в брюхе. Заплати положенные деньги и проваливай. Будь уверен: больше тебя никто обслуживать не будет». – «Не лезь не в свое дело! – прокричал Горо. – Негоже самураю в споре вставать на сторону торгаша, особенно тому, кто не пользуется покровительством его дома. Пусть они обращаются за справедливостью к Юки-доно. Ты что, тоже хочешь отведать тумаков Тэнгу?» – «Задача самурая в том и состоит, чтобы защищать слабых, – сказал Хэйроку. – Мы поступаем правильно, пресекая попытку доведения тобой таких неблаговидных поступков до последнего предела. Ты забываешься. Соизволь извиниться перед юношей и заплатить хозяину за гостеприимство. Так будет правильно и справедливо». – «Покорнейше благодарю за такой совет. Соизвольте принять мои почтительные заверения в симпатии». Сжав кулак, Судзуки Горо пытался нанести Хэйроку мощнейший удар. Тот увернулся. Зато его нога с глухим звуком ударила в корпус здоровяка Горо. А его кулак пришелся Горо как раз между глаз. Наш скандалист вылетел во двор и угодил на кучу земли. Головой он хрустко встретился с каменным срубом колодца. Хэихатиро прыгнул на него и прижал к земле. Подошел Хэйроку и встал над ними. Хэихатиро сказал: «Идэйа! Брат, а ты ведь крепко его приложил! Ой! Ой! Смотри, похоже, здоровяк помирает!» У Судзуки Горо началась кровавая рвота. Глаза закатились, и видными остались одни только белки. Потом он как-то беспомощно уронил голову набок, хрипло выдохнул и умер. Хэйрокуро почувствовал большое отвращение: «Жид коватым на поверку оказался наш тэнгу! И что теперь будем делать?» – «Выброси этот случай из головы. Я сам займусь улаживанием этого происшествия и доложу о нем своему господину. А пока подождем реакции. Тебе же, Хэихатиро, стоит просто помолчать. Дэнкуро никому ничего не расскажет, и никто никогда не узнает о том, что ты здесь побывал. Будем считать, что ты ни при чем». – «Нет, брат, – возразил Хэихатиро, – ты из нас старший. Это мне положено занять твое место и взять на себя ответственность за случившееся. Разреши мне так все и сделать». Но Хэйрокуро проявил твердость: «Ссору в таверне устроил я. Более того, этот здоровяк совершенно определенно переел. Всему причиной можно назвать внезапную смерть. Так что ни о чем не беспокойся». Дэнкуро робко дотронулся до его руки. Когда они повернулись к нему, то обнаружили на его лице явную человеческую тревогу. Но он был расчетливым и собранным мужчиной. Того требовало его предприятие. Он сказал: «Вы так давно не были в Хитати, благородные судари, что Камакура для вас покажется совершенно незнакомым городом. Просто так это дело замять не получится. Ко-Тэнгу считался главным любимчиком Иссики Акихидэ, правой его рукой и поставщиком слухов, именно он передавал своему господину все сплетни, подслушанные в винных лавках. На протяжении без малого трех лет он собирал свою дань, которой обложил лавочников нашего го рода. Если ваш Дэнкуро видел его у входа, то считал своим долгом обслужить здоровяка лично, накормить его до отвала, а также поведать ему на посошок забавную сплетню. Так что теперь всем нам нужно бежать куда угодно без оглядки, причем поторопиться с этим делом. Мне надо только лишь запереть магазин. В наши неспокойные времена подобное происходит каждый день. Уверяю вас в том, что Дэнкуро знает все входы и выходы в ясики Иссики. Юки-доно по этому поводу не пошевелит даже пальцем, зато всем неприятным делом придется заниматься вашему господину. Иссики Акихидэ не поленится сдвинуть небо и землю ради отмщения за своего любимого рото. Но все образуется. В Юки все прекрасно знают Дэнкуро. То, что мой уважаемый господин не решится сделать в Камакуре, он сделает в городе Юки. Жить там можно совершенно спокойно».

Дэнкуро говорил настолько искренне, а его совет казался таким разумным, что с ним нельзя было не согласиться. С наступлением ночи магазин заперли. Позвали соседа и показали ему тело Судзуки Горо, чтобы он доложил о нем кому надо. Дальше братья Танабэ с Дэнкуро и кодзо в качестве провожатых добрались до Юки в Симосу. Винная лавка здесь стояла открытой. Хэйроку и Хэихатиро подвязали свои косички и переоделись в платье банто (слуги), в которых они ничем не отличались от настоящих слуг. Однако вид у этой парочки половых оставался уж очень надменным. Но если этот лабаз что-то потерял в одном каком-то смысле, зато совершенно определенно приобрел в другом. Вино подавали доброкачественное и дешевое, обслуживание осуществлялось честно и быстро, к тому же никакого надувательства перебравших посетителей половые не позволяли. Клиент поэтому шел самый заслуженный и вполне платежеспособный. Когда это заведение только открыли, оно пользовалось репутацией прибежища для лоботрясов и бездельников. Нынешние посетители города Юки знакомятся с тихим провинциальным городком, представляющим весьма небольшой интерес даже для странствующих банто. Во времена Юки и Коямы то был по-своему выдающийся город, расположенный севернее Камакуры. Эдо как деревушка рыбаков в болотах Сумидагавы тогда еще не привлекла внимания Оты Докана. Прошло больше тридцати лет, прежде чем он позаботился о строительстве замка на холме за этой деревней. Однако Юки считался местом и даже центром всей вялой торговли того времени, а с Осю и Дэвой он приобретал общегосударственное значение, так как купцы золотом и мехами доходили даже до Киото. Поэтому в Юки приходили многочисленные путники из других областей страны. Когда открылось это питейное заведение, представители малосимпатичной части этого мира в лице взломщиков дверей и просто бродяг подумали, что хоть на время им удастся бесплатно попить вина и попользоваться женщинами. Итак, сначала как раз они устроили нашествие на сакэя Дэнкуро. Шумно и беззаботно они требовали закуски и бражничали. Обслуживали их без особой радости. Гуляки ощущали некоторую оторопь при виде того, как четко и энергично двигались банто хозяина Дэнкуро. Потом Хэйроку принес им счет. Самый дерзкий из них попытался возражать: «Идза! Отстать от нас ботян (парнишка). Сегодня мы пришли совсем без денег Ототои аиде». – «Кто у нас питается и пьет, платит – так или иначе». Такой ответ дал наглецу Хэйроку. Так как платить никто не собирался, он продолжил трясти любителя дармовщины так, что тот едва не лишился рассудка. Потом, поставив его на голову, он передал бедолагу Хэихатиро для продолжения начатой процедуры, а сам собрался повторить экзекуцию над следующим посетителем заведения. Гуляки впопыхах умудрились собрать причитающуюся с них сумму. Больше дом Дэнкуро такой чести никогда не удостаивался. Говорят, что после данного воспитательного мероприятия среди посетителей заведения широко распространилось мнение о нем как о самом достойном учреждении общественного питания. После проявленного ими хладнокровия и достоинства банто хозяина Дэнкуро приобрели репутацию исключительно надежных молодых людей. Да еще к тому же они постоянно занимались фехтованием в подсобной части своего постоялого двора, и многочисленные горожане собирались полюбоваться на их представление. Молодежь приходила поглазеть на них как на своих предводителей и заступников от грубиянов. Все стали называть их сэнсэями (учителями). Те, кто постарше, могли всегда рассчитывать на их сопровождение в том случае, когда они задерживались за застольем, и им приходилось возвращаться домой под покровом темноты ночи.

Именно по этой причине Танабэ Хэйта посоветовал своему молодому господину поселок Юки в качестве места для проживания. Юки Удзитомо был всего лишь на несколько лет старше Сукэсигэ. Он никогда не поверил бы в злые слухи, распространяемые о его приятеле. Живя здесь, Сукэсигэ мог поддерживать постоянную связь с Камакурой и узнавать обо всех событиях, происходящих там. О поездке туда он практически не помышлял. Однако именно во время такой поездки Сукэсигэ впервые познакомился с человеком, впоследствии сыгравшим такую заметную роль в его жизни. Господин с самураями совсем не всегда вместе отправлялись на такие развлекательные вылазки в город Юки. Обычно Сукэсигэ отправлял их вперед мелкими группами по два или три человека, чтобы они встречали и информировали его о ситуации на местах, когда он проезжал ту или иную деревню. Однажды он погонял коня по равнине Мусаси. В тот день он рассчитывал изменить путь и передохнуть в Хираи на территории Коцукэ. Вопреки своим планам и намерениям он заблудился, причем ориентироваться ему приходилось на горные кряжи и пользоваться сетью троп в надежде доехать до деревни, в которой он никогда не бывал. В те дни о Мусасино сложили такие вот стихи:

Поросшая вереском местность Мусаси, наводненная лунным светом; Местность без единого холма, трава редкая, но все-таки попадается.

А местный летописец поправил их так:

Поросшая вереском местность Мусаси, наводненная лунным светом; Местность без единого холма, безжизненная, но вот крыши домов.

Здесь упоминается знаменитый город Эдо – гораздо позже названный Токио. Сукэсигэ той ночью планировал встретиться с Мито-но Катаро и братьями Казама в деревне Ёцуя, или Четыре Дома, название которой наглядно характеризует населенные пункты этого заболоченного места. Весь день он ничего не ел, его лошади тоже ничего не перепало, кроме пресной бамбуковой соломы, завядшей на зимнем холоде. Лошадь споткнулась, и наш князь, пребывавший в обморочном состоянии от голода и жажды, вылетев из седла, простерся по земле. И тут произошло чудо: там, куда ударился он локтем, из земли ударил ключ. По крайней мере, именно так по традиции объясняется его наличие в этом месте. Как только Сукэсигэ утолил жажду, тут же по болоту пришел бодрый жрец, выглядящий пожилым уже человеком, с сопровождающим его послушником. Увидев князя в обморочном состоянии, он тут же достал свою котомку и еду. Знакомого с болотом лучше, чем Сукэсигэ, его деси отправили в ближайший сельский дом сообщить о неудачном падении. Здесь же набрали пук сена для животного, и жрец настоял на пополнении дорожной сумки князя едой из его собственной котомки. Жрец сказал: «Для того, кто следует путем Будды, дорога всякая жизнь». Когда Сукэсигэ самыми искренними словами поблагодарил его и выразил удивление тем, что тот находится в таком безлюдном месте, расположенном далеко от храма и монастыря, жрец улыбнулся. «Совсем не так уж и далеко от храма и монастыря, ведь вся Япония представляет собой церковный приход. Вашего смиренного жреца зовут Югё Дзёа, а его задача состоит в оказании помощи людям, попавшим в беду и встретившимся на моем пути, в спасении тех, для кого эта жизнь висит на волоске. Он в этом не видит ни заботы, ни радости, он не чувствует ни симпатии, ни антипатии. Для меня все это – обязанность: оказывать помощь покалеченным и несчастным, хотят они того или нет, но главное в моем деле заключается в следовании принципу. А вы, милостивый государь, соблаговолите назначить Дзёа доброе имя и пристанище». Почтительно поклонившись, Сукэсигэ отвечал так: «Что же касается моей скромной персоны, то я – выходец из провинции Хитати, зовут меня Кодзиро Сукэсигэ, мой отец – ханван Огури Хёэ-но Дзё Мицусигэ». Жрец от удивления поднял руку: «Наше знакомство без всякого преувеличения можно назвать событием знаменательным! Теперь о Дзёа можно позабыть. Ваш жрец Будды покинул этот мир, и у него не осталось родителей, брата или племянника. Но в светской жизни Дзёа числился младшим братом Мицусигэ, а звали его Сакон Митинобу. При достижении им ранней зрелости он отказался от оружия войны, взял на вооружение учение Будды и пошел его путем. Ваше знакомство на самом деле заслуживает того, чтобы назвать его знаменательным. Совершенно очевидно, пути вашей жизни сошлись в силу некоторой кармы». Вежливо попрощавшись и раскланявшись, жрец и самурай расстались. Получив рекомендации относительно продолжения пути, Сукэсигэ пришел в Ёцуя-мура, где его встретили заждавшиеся рото.

В Дайгёдзи неподалеку от Оямы эти рото собрались для того, чтобы одновременно вступить в город Юки, теперь уже находящийся совсем рядом. Так случилось, что в тот день отребье Юки страдало от жажды, чувствовало большое недовольство жизнью, а также всячески его проявляло в соответствии со своим положением в обществе. Один из новообращенных с какой-то стати вообразил, будто в «Юкии» можно подкрепиться. Этот человек поселил в них решительность. Один из бездельников предположил так: «Таробэ предпочитает пить стоя, но не на голове. У Хэйроку-сан очень крепкая рука». Второй добавил: «А наш Кэндзиро не любит себя чувствовать игральной костью в ящике, встряхиваемом сначала Хэйхатиро-сан». Третий продолжил мысль: «Отсюда начинается вся игра. Быть может, она послужит платой сбора за вход чужака в Юки». Девять мужчин в надвинутых на глаза соломенных шляпах пришли по узкой дороге, служившей шоссе, ведущим к этому крупному городу. «Легкая добыча!» – решили единогласно участники шайки отребья и двинулись наперерез новоприбывшим путникам, рассчитывая их остановить. «Ты думай, что делаешь», – предупредил Икэно Сёдзи, когда один из разбойников попытался столкнуть его с дороги на рисовое поле. «Не маши своим посохом», – отреагировал Казама Хатиро на попытку еще одного из них ударить его по голове. Отребье подняло крик: «Что это за наглецы собрались пройти туда, где их не ждут. Да тут каждый пришлый болван думает, будто город Юки – это вам общественный выгон, где можно найти пропитание на жизнь. Гоните их прочь, или пусть заплатят положенную дань за вход». Так началось состязание с попытками столкнуть с дороги и потолкаться на ней, причем самураи защищались от черни без особого труда. Сукэсигэ попросил: «Будьте с ними понежнее. Не следует брать город с боем, если сражения можно избежать». Он едва произнес эту фразу, как ему и его спутникам навязали серьезную драку. Один из нападавших размахнулся, чтобы ударить Мито-но Катаро, который казался самым тщедушным по комплекции из группы путников. Котаро тут же приложил его прямо промеж глаз. Падая на спину, тот своим посохом ударил Казаму Дзиро по голове. Дзиро не мешкая схватил этого грабителя за шкирку и швырнул его в сырую грязь находящегося рядом рисового поля. Затем в драку вступили остальные представители отребья. Все закончилось совсем скоро. Исход драки определился, и наступил покой. Сукэсигэ и его рото с веселым смехом продолжили свой путь в сторону города. Тем временем к Танабэ поспешал самозваный вестник зла. «Сэнсэй! Сэнсэй! В наш город вторгаются чужаки. Народ в страхе разбегается, карабкается на крыши домов и запирает двери. Помоги нам, сэнсэй! Помоги нам!» Хэйроку высказал свои подозрения: «Что-то у нас не так. Нашим горожанам надо бы помочь, брат». Разобрав увесистые дубины, они продолжили путь, толпа уважительно расступалась перед ними. Перед путниками открылось пространство, и здесь кёдай Танабэ неожиданно увидел своего господина. «Так, – произнес Хэйроку, – складывается фактическое положение дел (тайхен), брат! Нам только остается попросить прощения у нашего господина за все произошедшее». Распростершись лицом на руки, они обратились к Вака-доно: «Молим простить нас за дерзость и непочтение к вашей светлости, проявленные, когда мы входили в Юки. Мы, глупцы, даже не подозревали о пребывании здесь вашей светлости. Мы рассчитывали на то, что вы находитесь в городе Камакуре». Тем временем народ в толпе ждал, когда его противники разойдутся по одному. Среди жителей города поселились удивление и замешательство: «Сильный человек стремится к сильному человеку, а слабак никогда не найдет себе защитника». Совершенно определенно, в данном случае все выглядело совсем по-другому. Хэйрокуро хмуро сказал: «Немедленно повинитесь перед нашим господином, иначе все ждите наказания. Такого неуважительного приветствия терпеть нельзя». – «Ах! Это же их господин! Приносим свои извинения и выражаем свое почтение господину нашего обожаемого сэнсэя»; после этого толпа горожан почтительно начала расходиться по своим домам. В народе пошли разговоры о чудесном открытии того, что банто Дэнкуро оказался самураем, впрочем, как все и подозревали. Теперь Сукэсигэ перестал смеяться и с его лица пропала улыбка, так как он начал обсуждение по поводу предвзятого отношения к О-доно и его трудностей, а также гнусного обвинения, выдвинутого против его сына. «Увы! Следует признать, что дело дрянь, – констатировал Хэйрокуро. – Зато здесь у вас, ваше сиятельство, спокойно и можно легко поддерживать связь с Камакурой. Наш отец готов пойти на все, чтобы открыть глаза О-доно на правду. Только вот нам ничего не остается, кроме как ждать развития событий». Таким образом, в 25 году периода Оэй (1418) Сукэсигэ со своими рото поселился в городе Юки, где ему пришлось ждать, когда снова прозреет его отец, а также когда он избавится от своего предвзятого отношения к сыну.

Онлайн библиотека litra.info

Прием в городе Юки

Прошли годы, причем годы весьма неблагоприятные для Мицусигэ, отсиживавшегося в Камакуре. Сёгуну Ёсимоти в нашей легенде отводится совсем незначительная роль, но со своим характером этот человек оказал громадное влияние на судьбу Мицусигэ и остальных участников мятежа во главе с Удзинори. Приведем пример из жизни обитателей двора в Киото. На протяжении девятого месяца 27 года периода Оэй (октября 1420 года) наш Дайдзю (Великая тройка = Ёсимоти) необычно крепко занедужил. В наши дни ему прописали бы курс «водных процедур» с пахнущими отвратно солями. В его же времена и в его случае соли не использовали, а призывали духов для лечения подобного подобным. Итак, на пятнадцатый день (22 октября) жрецы Урабэ-но Канэнобу и Синто провели специальную службу во дворце перед специальным алтарем, подобающим образом устроенным и украшенным перед изваянием Семи Будд Якуси Сэйзу. Перед алтарем из сандалового дерева в самой искусной манере расставили жреческую мебель, чаши, цветы диковинной формы, зеркала, флаги и т. п. Курильницы благовоний украсили изображениями птиц, воробьев, черепах и других зверей (за исключением кошек), при этом в них сжигали без ограничений дорогостоящие и редкие ароматические составы. Намечалось помолиться семи Нёраи, а также кугэ и букэ, наряженным в белые хитатарэ (одежды) и выстроенным в длинные коленопреклоненные шеренги, помолиться богам за дарование их господину здоровой головы и печени. Уважительно Канэнобу взывал к Семи Буддам Сингона. Стояла совершенно тихая, безветренная погода, однако флаги развевались и хлопали, как на сильном ветру. К ноздрям поднимался дым; мимолетное благоухание заметили все присутствовавшие люди. Потом Оммиё Хакасэ (профессор астрологии) Садамунэ в обморочном состоянии как-то неловко споткнулся. Его неудачному примеру последовали здесь же Сирохаси Дайнагон Канэнобу Кё, Урамацу Санги Ёсисукэ, Хино Санги Аримацу, Касюдзи Сатюбэн Цунэоки и врач-целитель Мия Ути-но Сёсукэ Котэн. Теперь здесь находятся как минимум три посвященных советника дворца (Санги и Дайнагон), способные уклониться от этого представления сёгуна под предлогом того, что они задыхаются, страдают головокружением и готовы упасть в обморок. Среди букэ и кугэ возникло большое смятение и страх. Лишившихся чувств участников вынесли наружу, а по залу, подвергшемуся очищению Канэнобу, разнесли тонизирующие средства, чтобы побороть проявления зла, как он сказал, поразившие участников моления. После этого никто не осмелился проявить свою слабину. Императорского лекаря Тэняку-но Ками Садамунэ арестовали и подвергли пытке, чтобы избавить его от поразившего недуга. В конечном счете под длительным воздействием такого эффективного средства он признал свои прегрешения. Предсказание (урабэ) получило подтверждение, а нашего лекаря сослали в Сануки. Остальных грешников выявить оказалось проще. С позором их поручили заботам Кампаку Мицунори K°, и на долгое время им запретили появляться при дворе, но все-таки разрешили жить в Киото. Тем временем Канэнобу молился и плясал на протяжении пяти дней; сёгун Ёсимоти воздерживался от крепких напитков; от головной боли удалось избавиться. Велико было милосердие богов!

Таким был человек, к помощи которого пришлось обратиться Мицусигэ. Между тем трудности для него возникали из-за вздорного языка и происков Фудзинами. Сукэсигэ все еще оставался живым. Прошло несколько месяцев, и она узнала, что он находится в Хитати. Никакой пользы от преследования его О-доно не видел. На самом деле к ней теперь относились с недоверием; однако в конечном-то счете она все-таки родила Мантё. Фудзинами решила усилить свое влияние при дворе. Вызвав к себе одного Кадзигути Дзиро, служившего начальником сэндо (лодочников) дома Огури, числившегося ее собственным родственником и считавшегося глуповатым болтливым стариком, она начала рассказывать ему сказки о поведении Сукэсигэ. С группой разбойников он нашел прибежище в Хитати, и люди такого сорта тянулись к нему, как к своему по нравственным стандартам человеку. Говорили, что на самом деле он нацеливался на свержение самого князя, претендовал на второе место при дворе и собирался сменить Майру Масакадо на его посту, да к тому же с его неукротимой яростью и спесью он бы не постеснялся напасть на своего сюзерена, которому по этой причине постоянно угрожала опасность. Этот старый глупец вполне оправдал ее ожидания. Все ее сказки очень скоро стали предметом обсуждения во всех парикмахерских и купальнях Камакуры, кэраи Иссики радостно принес эти выдумки своему господину Акихидэ. Можно предположить, что их только он и ждал. Акихидэ занялся сбором таких рассказов, и скоро тонко сработанной лжи накопилось достаточно много. Потом он отправился во дворец, чтобы представить всеобъемлющий отчет князю Мотиудзи. Причем добавлять от себя ему не пришлось, так как с таким обилием слухов в этом не виделось ни малейшей необходимости и могло бы выглядеть как-то совсем бестактно. Тем более что его коллеги советники, разумеется, сами были в курсе тех же разговоров в городе. Иссики сказал: «Сын не позволит себе таких действий без согласия и поддержки своего отца. Этот непонятный спор, причин которого никто не знает, выглядит просто отговоркой». Мотиудзи приказал привести к нему старого даймё. Зная о предубеждении Иссики, он не слишком поверил во все эти рассказы, но они послужили причиной усиления его гнева и веры в успех намеченного дела. Он сказал: «Ты, его отец, безусловно, не можешь ничего не знать. Верится в это с трудом. Все дело в разговорах, занимающих жителей города. В чем якобы состоит различие между Сукэсигэ и тобой?» Ответ Мицусигэ прозвучал незатейливо. Его собственная укрепляющаяся уверенность в том, что его обманули, не позволяла ему справедливости ради упоминание истинной причины. Его отставку сформулировали совсем коротко. Теперь ему грозило бесчестье.

Он покинул дворец огорченным и в глубокой задумчивости. «Причиной всех наших бед следует считать злой язык Фудзинами. Настолько сильно она на самом деле ненавидит Сукэсигэ, да к тому же не понимает скрытых настроений, влияющих на положение дел во дворце. Женщина своим языком разрушила все». Складывалась серьезная ситуация. Но с тех пор как сёгун снизошел до Сатакэ Хикигаяцу, прошло уже несколько дней. После битвы, проигранной вождями того клана, все вспороли свои животы, а их самураев разогнали кого куда. Просто Мотиудзи сводил счеты с наиболее заметными строптивцами, замешанными в деле Удзинори. «Ах! Вот если бы Сукэсигэ находился под рукой, чтобы заняться всеми этими проблемами!» Его рассудок уже давно освободился от заблуждений. Теперь он это признал и поэтому обратился к своему родному сыну за поддержкой. На самом деле Сукэсигэ потом поскакал во весь опор к городу Камакуре по вызову старого Хэйты, которому очень не нравилась сложность развивавшихся отношений. Несколько дней спустя сёгун Мотиудзи замкнул кольцо окружения. Теперь он находился в готовности предпринять активные действия против этого старого изменника Мицусигэ. «Раз уж он так любит Киото, пусть он туда вернется и там сложит свою голову. Но он должен поделиться своими пристрастиями с нашим советом». Последнюю сцену действия подготовили со всей тщательностью. Обсуждение открыли по поводу отношений с самим сёгуном. Князь Мотиудзи храбро разнес в пух и прах Ёсимоти – самого «Кубо Сама»! Именно он стоял у истока мятежа под руководством Удзинори. Именно он постоянно настраивал Канто против своего господина. В первый месяц (23 января – 22 февраля 1422 года) текущего года он демонстративно посетил своего брата Гиэна, возглавлявшего секту Тэндай на Хиэйсане, и жрецов, обитающих на этой горе. Он грозил уйти в отставку, а также назначить вместо себя вечно пьяного и ни на что не годного сыта Ёсиказу. Это грозило позором и сокращением богатства правящего клана. Заниматься его судьбой не имели права ни жрец, ни горький пьяница. Надо было собирать вооруженные отряды Канто и незамедлительно выступать в поход на Киото.

Мицусигэ в приготовленную для него ловушку не пошел. Он ее сразу же заметил, так как князь слишком уж горячился. Старик последний раз выразил свое уважительное недовольство юному господину, которого вел по жизни на протяжении многих лет, то есть с тех пор, как при Каннон-до князь Мицусигэ за храбрость взял его к себе в свиту. Он сказал: «Наш сюзерен пользуется толковыми советами, но это дело представляется совсем не простым. Если сёгунат узурпируют силой вместо того, чтобы шестьдесят шесть провинций объединить под одним руководством, для раскола страны появится сразу две предпосылки. Кусуноки со своими сторонниками, или Южный двор, все еще повсеместно располагали влиянием и корнями. С расколом клана Асикага у них появляется шанс. Ветер, сдувая локон волос, обнажает лежащую под ним разверстую рану. Всем известна слава вашей светлости. Но только лишь корыстолюбивый человек посоветовал бы своему сюзерену совершить такой поступок». Он щедро перемежал свою речь ссылками на прецеденты и цитатами из легенд Китая. Тем самым он представил свою позицию предельно ясной для всех присутствовавших. Когда он закончил свое выступление, Мотиудзи снял этот вопрос с повестки дня и отпустил совет. После этого он устроил аудиенцию ожидавшим ее Иссики Акихидэ и Ямане Удзихару. Иссики сказал начистоту: «Огури-доно считается коварным старым предателем. Этот человек постоянно отправляет в Киото сообщения о наших внутренних делах. Там находится его сюзерен, а за нашим господином он просто шпионит. Этот человек представляется настолько таинственным, что вашей светлости доступна информация о нем только по тем его мерам, которые он принимает в интересах Киото». Ямана высказался приблизительно в том же самом ключе. Но он явно уступал по храбрости Иссики с точки зрения лукавства и злословия. Зато Мотиудзи смог принять окончательное решение. «Эти Юки обязательно будут что-то предпринимать. В этом сомневаться не приходится. Пусть Минонои с Никайдо незамедлительно нападут на ясики Инамурагасаки, при этом предателя Мицусигэ следует убить. Его голову надо привезти сюда на всеобщее обозрение. Когда справимся с отцом, то до головы его сына добраться будет несложно. Отправьте курьера в провинцию Хитати с таким вот распоряжением».

Кода Мицусигэ вошел в свою ясики, к нему явился старина Танабэ Хэйта. Пожилой каро распростерся перед своим господином. В изумлении Мицусигэ узнал, что Сукэсигэ ждет снаружи, да еще с петицией по поводу предоставления ему права увидеть его. «Вака-доно, – сказал Хэйта, – прибыл без свиты. Его рото остались в Гокуракудзи». Удивленный и тронутый Мицусигэ распорядился, чтобы гостя впустили тотчас же. Сукэсигэ вошел и простерся перед своим господином и одновременно отцом. «Покорно ваш Сукэсигэ вверяет свою судьбу на милость вашей светлости. Он совсем не хочет жить, зная о немилости к себе со стороны собственного отца. Невиновен он при всех возможных обидах, но все-таки оскорбительно жить против воли отца. Прошу выразить вашу волю лично, и ваш Сукэсигэ подчинится ей, с радостью отдав свою жизнь». – «Давно, любимый сын, – ответил Мицусигэ, – все подозрения по поводу неблаговидных поступков развеял наш верный Хэйта. Все грехи свершались в самом доме. – Он обнял сына и поцеловал. – Мой любимый сын!» Старик зарыдал. Прижавшись друг к другу, они долго хранили молчание. Сукэсигэ очнулся с горящими глазами: «Нельзя оставаться такими расслабленными и беспечными! Хэйта послал недобрые известия к Юки. Вашей светлости грозит опасность. Вопрос жизни и смерти! Дело касается схватки его господина с этими мошенниками и клеветниками». Мицусигэ заметил: «Да, такой удар долго удерживать не получится. А как его отразить?» Он рассказал Сукэсигэ все, что знал о последнем заседании совета и об откровенной неприязни его господина. «Через несколько дней после того, как Сатакэ заплатил за их проступок…» Он замолк, так как вошел старый Хэйта, который почтительно передал ему стрелу. К ней кто-то привязал послание. Хэйта сказал: «Мужчина, проходивший с внешней стороны стены, вогнал эту стрелу в столб наших внешних ворот. Соизволит ли мой господин дать свои распоряжения по этому поводу?» Мицусигэ открыл послание. В нем говорилось следующее: «Огури-доно, нижайше прошу принять мое предупреждение: на зорьке Юки, Момонои и Никайдо выйдут на рубеж перехода в наступление на вас».

Не произнеся ни слова, Мицусигэ передал послание Сукэсигэ. Оба посмотрели на Хэйту. Потом заговорил Мицусигэ: «Наступил момент проявить мужество. Тебе, Сукэсигэ, отводится роль кайсяку (помощник при совершении обряда сэппуку (харакири). Кайсяку должен был в определенный момент отрубить голову совершающего самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. – Пер.). Вслед за мной ты, Мицусигэ, должен вспороть себе живот. И последовать за мной в Мэйдо». Сукэсигэ поклоном подтвердил свою готовность следовать приказу своего господина и отца. Тут в разговор вмешался Хэйта: «Нижайше прошу вас, почитаемый господин, выслушать слова старого Хэйты. Мы ведь вместе состарились, и ваша светлость знает, что Хэйта никогда не одобрит трусливого образа действий. А сведение счетов с жизнью молодого господина в любом случае будет означать гибель вашего дома. На самом деле все это будет выглядеть, как говорят, будто сдох пес (бессмысленно). Япония в наши дни переживает слишком большие проблемы, чтобы считать такой путь благоразумным. Положение вашей светлости совсем даже не такое уж отчаянное. Деревня Огури принадлежит Синано-но Куни, а они числятся прямыми вассалами сёгуна. Родившийся вассалом человек остается им до конца своих дней. Таким считался закон, установленный самим великим Ёримото; и суровым было наказание для Обы Кагэсики за его неповиновение. Сначала прошу вас посмотреть, какой курс изберут в Киото. Замок Огури считается вполне надежным. Сам господин Уцуномия Мотицуна, представлявший угрозу, призван в союзники. Пусть незамедлительно передадут приказ Кадзигути. Нижайше предлагаю моему господину воспользоваться лодкой до Эдогути, а оттуда отправиться до замка Огури. Обороной ясики пусть займутся Вака-доно с Хэйтой и своими рото. Мы готовы умереть в бою, если этого потребуется, но Вака-доно должен незаметно проскочить через отряды врага и привести вашу светлость в Огури». – «Хэйта, в твоих советах всегда содержится большой смысл. Так и поступим. Сукэсигэ, выполни все то, что он нам посоветовал. Хэйта – человек пожилой и опытный. Дождемся распоряжений из Киото. Таким будет решение Мицусигэ». Этот старый воин уже готов был ринуться в бой. С наступлением ночной темноты он, женщины дома и кое-кто из самураев, служивших стражами, отправились в путь к Эдогути, находившемуся на Сумидагаве.

Танабэ Хэитаю, служивший каро при Огури, с подготовкой к внезапному нападению тянуть не стал. В разных частях здания поместили охапки сена и соломы, смоченных в горючем масле. Этой ценной жидкости не жалели, и ее лили как простую воду. Потом дождались захода солнца. В скором времени появился противник. Перед строем вперед выступили Момонои. За ними выстроились Никайдо. Арьергард состоял из представителей клана Юки. Послышался мощный боевой клич, на который яростно откликнулись рото Огури. Стрелы падали густо, как капли во время дождя. В рядах нападающих врагов многие бойцы попадали на землю. Воины Огури тоже понесли ощутимые потери. Их численность существенно сократилась. Так на протяжении нескольких часов проходило неравное сражение. По предложению Юки Удзитомо атакующие отряды вышли из зоны поражения для отдыха перед совместным штурмом. Потом они снова пошли на приступ ясики. С тыла ее позицию осадить вооруженными отрядами представлялось невозможным. Отрядам всех трех кланов пришлось взойти на крутой холм, где в рыбацкой деревне Гокуракудзимура их ряды перемешались, и их войско лишилось единого управления. Но зато теперь наступила полная тишина. Не видно было ни малейших признаков жизни, ни одной стрелы никто не выпустил. С большой осторожностью они приближались. Неожиданно ввысь взмыл мощный огромный столб дыма, появились яркие языки пламени, лижущие крыши зданий. Стало ясно, что потерявшие надежду защитники ясики подожгли свою цитадель и стали искать спасения в добровольной смерти. С криком самураи Момонои бросились в пламя и дым, чтобы взять в плен хоть кого-нибудь, чтобы заставить правителя Огури совершить обряд сэппуку, ведь как раз на его захват делался упор в приказах их князя. К тому же хотелось хоть чем-то поживиться в ходе разграбления богатого имения. Но вряд ли они решились вступить в пределы пылающих зданий, хотя господин и слуги Огури пытались их заставить это сделать. Круша все на своем пути, они продвигались вперед сплоченным строем. Вместе с обычными воинами их едва насчитывалось пятьдесят человек. Его рото готовы были умереть, обеспечивая бегство своего молодого господина. Перед решительным штурмом представители Момонои разделились и распределились по всем сторонам ясики. Перед этой заранее не подготовленной атакой в дыму и неразберихе они остались буз руководства. Потом второй эшелон Никайдо подошел к узким воротам, где численность отряда Огури не уступала численности своего противника. Ситуация здесь сложилась ничуть не лучше. Устремившись по склону холма, воины Огури прошли через противника как нож через бумагу. В рядах Юки возникло сомнение в своих силах. С приближением Огури в рядах нападающих как будто в силу страха образовался коридор, и по нему Сукэсигэ со своими самураями проскакал по склону холма в направлении Гокуракудзи и Фукудзавы. В мгновение ока пламя объяло дома рыбаков, и дым от них смешался в небесах с дымом от горящей ясики. Солдаты из Юки сомкнули ряды и принялись бегать туда-сюда, пытаясь погасить бушующее пламя. Тем самым они надежно заперли Никайдо и Момонои, кто очень расстроился тем, что не может продолжать преследование. Неразбериха и несогласованность действий возникла страшная. В бешенстве Момонои, Вакаса-но Ками и Сануки-но Ками оставили все мысли о преследовании врага, бежавшего в неизвестном им направлении. В скачке братьев по пути обратно в Камакуру Никайдо-доно сказал: «Когда же наш Удзитомо отправился в постель с лисицей? Он считается преданным и туповатым, но при этом оказался скорее глупым, чем изобретательным человеком». Тем временем Юки продолжали выполнять свою похвальную задачу по организации рыбаков на борьбу с пожаром и оказанию им помощи, а также прикрывали тылы Огури, ведущих схватку с врагом.

Когда Сукэсигэ скакал в Фудзисаву, сзади до него доносился некий крик. Натянув поводья своего коня, он оглянулся и посмотрел на пройденный путь. К нему присоединился один-единственный буси, а его кэраи энергично погоняли своих коней, отстав далеко от хозяина. Помрачнев, Сукэсигэ разглядел в догонявшем всаднике Юки Удзитомо. Он скакал, выставив свою боевую крыльчатку. «Примите заверения в великом почтении к уважаемому другу клана Юки и в трепете перед ним. Однако сейчас речь идет о положении Юки-доно в обществе. Просим не сомневаться в том, что мы добросовестно отстаиваем наше право на жизнь». Удзитомо рассмеялся: «Смело сказано, милостивый государь, и достойно человека вашей храбрости и чести. Стрелу с посланием, впрочем, выпустил рото, принадлежащий к клану Юки, а наши кэраи не только открыли коридор для представителей Огури, но и теперь откровенно вводят в заблуждение Момонои и Никайдо, чтобы содействовать вашему успешному бегству. Но, Огури-доно, все-таки остерегайтесь. Осмелюсь просить передать нижайший поклон от Удзитомо самому Мицусигэ-доно. Все это дело затеяли Иссики с Яманой, причем подготовились они к воплощению своего замысла в жизнь самым тщательным образом. В ближайшие дни целая армия двинется на Хитати, если только она уже не находится на марше. Молю уважаемого господина не терять бдительности». Сукэсигэ отвечал так: «Велика благодарность и уважение в адрес Юки-доно за проявленную им доброту. Пока живы, такую услугу мы будем помнить всегда. Прошу принять наши заверения в признательности Сукэсигэ, выступающего от имени его клана. Все будет передано моему отцу». На этом они расстались. Юки снова присоединился к своим кэраи и поскакал назад в Камакуру. Сукэсигэ поспешил по-прежнему в Хитати. Сообщение Удзитомо подтвердилось. Оно на несколько дней опередило выступление мощного войска под командованием Уэсуги Сигэкаты и Иссики Наоканэ, действующих по прямому указанию Сицудзи Норизанэ. Свидетельств этих битв до наших дней дошло совсем немного. С помощью Уцуномии Мотицуны представители Огури собрали войско, превосходящее по численности в спешке отмобилизованную армию Иссики и Уэсуги. Территория считалась не очень выгодной для ведения военных действий, зато на ней удачно располагались гарнизоны. Замок Огури с огороженной стенами площадью 4 тысячи цубо (примерно 1200 кв. м) стоял на холме на равнине, а холмы Хитати находились совсем рядом с ним. К югу на расстоянии едва ли в 10 миль располагался знаменитый горный массив Цукуба. При таком расположении в отсутствие естественных рубежей, таких как скала или река, обороняющиеся могли пользоваться рвом и стенами замка. Зато, на их счастье, укрыться противнику было негде. Штурмовые группы многократно откатывались назад, а воины гарнизона во время решительных вылазок несколько раз вступали в мелкие, но ожесточенные схватки и крепко наказывали врага. Как раз во время одной из таких вылазок на всю страну прогремело имя Икэно Сёдзи Сукэнага. На исходе ночи ему удалось проникнуть в лагерь противника и поджечь его. Рото Огури совершили дерзкую вылазку. В спешке и расстроенном порядке на следующий день осаду пришлось снять, и противник отошел в смятении в Камакуру зализывать раны и искать пути к переговорам.

Мицусигэ знал, что долго конец его предприятия оттягивать не удастся. Он вызвал к себе Сукэсигэ и в присутствии Хэйты отдал своему родному сыну последнее распоряжение. Сукэсигэ выступил с робким протестом. Он говорил о прочности их обороны и своем желании разделить судьбу своего отца в почетной гибели. Однако Мицусигэ проявил непреклонность. Его сёгун обещал помощь, но она была в виде войска, направляемого для оказания помощи Мотиудзи в подавлении мятежников Канто. Его сын должен оставаться живым ради увековечения имени отца и доказательства его невиновности, а также отмщения за его тревожный дух перед врагом в лице Иссики Акихидэ. Так прозвучал его наказ. По распоряжению своего отца в слезах и большом горе Сукэсигэ отвел войска в Юки. Здесь ему случилось подхватить тяжелую лихорадку как раз в тот момент, когда Мицусигэ узнал о подходе князя Мотиудзи, лично командовавшего крупным войском, собранным для штурма замка Огури. Его рото перенесли Сукэсигэ в спокойное место, расположенное рядом с Никко-сан. Известия об этом и прибытие князя Мотиудзи поступили практически одновременно, и у Мицусигэ совсем не хватило времени на то, чтобы отправить Фудзинами и Мантё в безопасное место. Отряды противника плотно обложили замок со всех сторон. В бою Мицусигэ и Мотицуна проявили большое мужество, но конец дела оказался предрешенным заранее. Наступило время прощания с жизнью. На пятнадцатый день восьмого месяца (19 сентября 1423 года) противник изготовился к решающему штурму. Мицусигэ взобрался на ягуру (деревянную башню) рядом со стеной. Развернув свою боевую крыльчатку, он прокричал: «Ваш Мицусигэ умирает, оболганный перед своим господином злонамеренными вассалами. При всех выдвинутых против него обвинениях он чист. А теперь примите последний заряд стрел». После этого он удалился. Кэраи Огури открыли сражение со стен своего замка. Пока враг пробирался сквозь пожарище объятого пламенем замка, старый даймё устроился на циновке и вспорол себе живот. Уцуномия Мотицуна сделал то же самое. Танабэ Хэитаю последовал примеру своего господина в смерти, как делал это на протяжении своей жизни. Летописец увековечил все это так: «Преданные люди погибли в бою, а трусы разбежались». Замок Огури пал.

Последствия всего случившегося не остались незамеченными. Сердитый и злой принц Мотиудзи снова обратил свой взор на Камакуру. Руководство войска Киото получило все известия еще в Суруге. Они не послали отряды через перевал Хаконэ. Боясь нападения вместо радостного приема со стороны союзного дома, командование отдало распоряжение на возвращение в Киото. Мотиудзи все еще оставался в лагере при Эбине, брюзжа и угрожая всевозможными карами своему кузену сёгуну. При этом он свято верил или как минимум притворялся, будто верил в то, что в роли подстрекателя мятежных вассалов выступал Ёсимоти. Все выглядело так, будто он собирается двинуться в западном направлении и осуществить прорыв. Ёсимоти страха не испытывал, но все равно предлагал примирение. Одного из его духовных наставников по имени Софуку Сэидо на третий месяц 31 года периода Оэй (в апреле 1424 года) отослали в Канто для вразумления Мотиудзи. Наш принц над ним сначала посмеялся и отказался от какого-либо примирения. Софуку пришел и ушел, но все-таки вернулся снова. Он посоветовал Мотиудзи вспомнить результат последнего обращения сёгуна к солдатам Канто. На этот раз увещевания возымели действие и к их источнику прислушались. К напоминанию Софуку о том, что Ёсимоти и Мотиудзи вели себя как отец и сын, наш принц прислушался. К девятому месяцу (23 сентября – 23 октября) мир между сёгуном и канрё удалось наконец-то установить. Софуку Сеидо вернулся в Киото удовлетворенным; Мотиудзи в Камакуру – победителем. До этого или во втором месяце 30 года периода Оэй (13 марта – 11 апреля 1423 года) Ёсимоти отрекся от престола и уступил пост сёгуна своему пьющему сыну. Ёсиказу находился на этом посту три года, продолжая пьянство и разгул. Потом на двадцать седьмой день второго месяца 32 года Оэй (18 марта 1425 года) он умер от белой горячки, а Ёсимоти снова пришлось взвалить на себя тяжелую ношу его протокольной должности.

При асикага бакуфу (военном правительстве) сёгун Ёсимицу установил для нескольких специально отобранных кланов вассалов порядок делегирования полномочий, причем выполнение их поручалось исключительно японцам, власть при этом для этих кланов ничем не ограничивалась, зато поощрялось соперничество честолюбивых людей. Он назначал: 1) себя в качестве Кубо Сама (строго императорский титул); 2) официальный санкан или три клана; то есть кланы Буэй (Тиба), Хосокава и Хатакэяма. На выбор предлагался вариант названия в форме канрё (раньше сицудзи) Киото; 3) Сисёку, или четыре канцелярии; Ямана, Иссики, Кёгоку (Сатакэ), Акамацу. На выбор им предоставлялось право возглавить самурай – докоро (военный департамент) в качестве Бетто; 4) представители кланов Такэда и Огасавара по очереди надзирали за деятельностью по разработке кюба (военного искусства); 5) двух представителей Кира – Имагаву и Сибукаву – назначили командующими воинскими соединениями (муся-гасира). Представители дома Исэ заняли пост канцлеров, в обязанность которых входила передача государственных указов (содзя). Их назвали сити-гасира (семеро знатных людей).

Точно такую же форму государственного устройства внедрили в Канто как раз после падения правящего клана Асикага, свергнутого мощным Уэсуги. Восстание Мотиудзи с самого начала возникло в силу поддержки, предоставленной самим сёгуном его влиятельному клану. А тут еще Уэсуги показалось к тому же, будто жители Камакуры собираются действовать в интересах сёгуна Киото.

1. Сам Кубо Сама или канрё.

2. Сицудзи (канрё). Уэсуги из Яманоути числились выходцами из Норифусы, а Уэсуги из Огигаяцу считались выходцами из Сигэаки. Они попеременно занимали предназначенный им государственный пост, а получили известность как Рё-Уэсуги.

3. Санкан; канрё Камакуры вместе с канрё Осю, а также Дэвы. Этих двух деятелей позже причислили к Мицунао, приходящемуся братом Удзимицу.

4. Прославленные Хатигата (восемь знатных людей): Тиба, Кояма, Наганума, Юки, Сатакэ, Ода, Насу, Уцуномия.

Что же касается императора: сам сёгун исчез с передачей полномочий его вассалам. Его полномочия и финансовые средства достались кому попало, а история Асикага представляет собой хронологию непрерывной борьбы за власть сёгуна или наиболее влиятельных вассалов за осуществление этой власти. Притом что такие события оказались пагубными для Киото, для Камакуры все складывалось еще трагичнее. С течением времени прегрешения и диктат великих кланов получили свое повторение в Канто, причем в существенно расширенных масштабах. С падением Мотиудзи сам Канто оказался предоставленным самому себе, и такое положение вещей пошло ему на пользу. Восстановить мир удалось только лишь клану Хидэёси. То был период без малого двух сотен лет неразберихи и смертельных вооруженных схваток между представителями расы, особенно склонных к драке, и при этом почти восемьсот лет гражданское правительство, как оно отличается от военного руководства, никогда не приходило к власти.