Прочитайте онлайн Повесть об укротителе | СМЕРТОНОСНОЕ ПОЛЕ

Читать книгу Повесть об укротителе
3416+1459
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

СМЕРТОНОСНОЕ ПОЛЕ

Ночь была хоть и звездная, но мутно-серая, без луны. По полю, шурша, неслась сухая поземка,

Саперы-собаководы сержант Петухов и рядовой Черкасов, получив еще с вечера боевое задание, готовились к вылазке на передний край противника: надо было найти, нащупать смертоносное минное поле врага и обезвредить его — сделать в нем проход и открыть своему батальону путь к наступлению.

Не впервые это делал сержант Петухов, но каждый раз испытывал какое-то необыкновенное чувство. Он знал, что сапер при разминировании может ошибиться только один раз, но не от этого он приходил в приподнято-возбужденное состояние, когда зрение и слух обострялись до крайности. Это самочувствие напоминало ему то, когда он, укротитель, находился в клетке среди зверей, от которых ежесекундно можно ожидать нападения. Но здесь, в боевой обстановке, было еще сложнее и опаснее. В любой момент враг мог обнаружить их я сорвать боевой план. Вот это чувство тревожного ожидания боевых действий со стороны противника больше всего беспокоило Петухова. О смерти он думал редко. Когда же эта мысль пронизывала его и мгновенно обессиливала тело, он решительно отбрасывал ее от себя. «Не я один, — думал он, — миллионы не щадят своих жизней…» С тех пор как его родное село Семеновку заняли враги, Петухов часто думал о своей матери, оставшейся в оккупации, и горькое сожаление грызло его. «Чего я не взял ее к себе жить? — думал он. — Упрямая. Сама не захотела поехать. Говорила тогда: «Ты ведь у меня, Ваня, артист, все разъезжаешь, а я что там, сынок, буду делать в городе, в чужом доме? Я из своего родного угла никуда не поеду — здесь родилась, здесь и помирать буду». — «Как ты теперь живешь, моя мама, одна, старенькая?» — мысленно спрашивал Петухов, и тут же успокаивал и себя и мать, молча… разговаривая с ней: «Потерпи, мама, еще немного. Мы вперед идем, скоро освободим и вас…»

Петухов и Черкасов оделись в белые маскировочные халаты с капюшонами и сразу стали непомерно толстыми, неуклюжими, особенно низкорослый, плотный Черкасов. Белые накидки надели и на своих серых собак. Треф в накидке вел себя спокойно, а чувствительный Пурик несколько раз встряхнулся, пытаясь сбросить с себя одежду, и успокоился лишь после того, как, очевидно, почувствовал, что она крепко привязана и когда Черкасов, его хозяин, прикрикнул строго: «Нельзя! Пурик! Фу!»

— Смотри, Черкасов, за своим псом хорошенько, — напутствовал своего подчиненного Петухов, — а то он у тебя какой-то шальной…

— Зато он у меня старательный и чуткий, товарищ сержант…

— Старательность, Черкасов, хороша при уме и выдержке, а он у тебя неврастеник.

Взяв в левую руку поводок от собаки, а в правую щуп — длинную палку с острым железным стержнем на конце, — Петухов вылез из окопа и встал на лыжи. Вслед за ним вылез и Черкасов.

Низко пригнувшись, пошли. Впереди — Петухов, а за ним, на дистанции шести-восьми шагов, двигался Черкасов. Без лыжных палок трудно идти, но они мешали бы, да и в снег их опасно тыкать — можно нарваться на мину. Противник маскирует мины в самых неожиданных местах. Противник, отступая, стал хитро минировать поля и дороги: противотанковые мины заделывал в деревянную оболочку и потому их нельзя уловить электрическим миноискателем— «пищалкой». Такие мины можно обнаружить только щупом и тонким чутьем собаки-ищейки. А между большими минами закладывают и маленькие, противопехотные, с проволочкой — чуть ее задел и… взрыв.

Поземка несется по полю, крутится около кустиков и все заволакивает в мутно-белый цвет.

Ровное снежное поле и пологая высота, на которой зацепился противник, были безмолвны, и казалось, что враг или спит, или отошел…

Нет, вон луч прожектора заскользил по белому полю, выхватывая серые кусты, и застрочил пулемет. «Ложись!»— одновременно прошептали Петухов и Черкасов и, упав в снег, замерли. Треф прильнул к земле, а Пурик, вздрагивая, прижался к Черкасову. Пулемет умолк. Оборвалась и полоса света. «Прощупывают и пугают… — подумал Петухов. — Знаем мы ваши повадки — сами побаиваетесь…»

Сняли лыжи и, воткнув их глубоко в снег около кустика, поползли. Тяжело продвигаться — тонут в снегу, во зато хорошая маскировка. В полушубках жарко и неловко ползти, а тут еще и вещевой мешок, и автомат, и противогаз, и лопата. Все тянет, давит. Поземка бьет в глаза, порошит.

Время от времени Петухов и Черкасов повелительно шептали: «Треф, ищи! Пурик, ищи!» Собаки принюхивались к снегу и, натягивая поводки, рвались вперед. Старательный и горячий Пурик тыкал нос в снег, фыркал и чихал. «Тихо, Пурик! Фу!» — сердито шептал Черкасов.

И вдруг Треф, обнюхав снег около куста, сел возле него и так выразительно взглянул на своего хозяина, словно хотел вымолвить: «Нашел». Петухов легонько проткнул щупом снег и почувствовал, что наткнулся на дерево. Мина! Петухов снял рукавицы и, засунув руки в снег, неторопливо, осторожно обшарил, прощупал деревянную мину. Нет ли около нее и под ней опасной проволочки от мины затяжного действия? Как будто нет.

Снег на руках тает, а кожа стынет — пощипывает мороз. Надел руковицы, выкопал ящик лопатой. Ох, какой тяжелый — будто гвоздями набит! Отполз с ним влево и поставил на попа. Так виднее. Вздохнул и вытер рукавом пот с лица. Ух, велика беда начало! Нащупали минное поле — теперь надо много потрудиться… Вот и Черкасов правее тоже обнаружил мину; возится в снегу, а рядом с ним суетится Пурик и помогает хозяину выкапывать мину. Медвежья услуга! Нарвется проклятый пес когда-нибудь… По лапам его надо бить, а Черкасов с ним миндальничает.

Недалеко, над окопами врага, низко тарахтел По-2 — «кукурузник», как его в шутку прозвали наши солдаты, и вскоре один за другим раздались взрывы. Это летчик сбросил в окопы несколько мелких бомб. Пурик задрожал и заскулил. «Фу!» — прошептал Черкасов. Пурик прижался к боку хозяина и затих. Застрекотали зенитные пулеметы, и словно серными спичками кто-то зачиркал по небу — это побежали трассирующие пули. Скользнул вверх луч прожектора, но «кукурузник», прижимаясь к земле, тарахтит уже где-то в своей стороне, «Ушел! — радовался Петухов. — Не дает им покоя и от нас отвлекает… Молодец!»

И опять тишина. Молчат. Притихли. Можно продолжать работу. Петухов и Черкасов вытерли досуха закоченевшие руки и всунули их в меховые рукавицы. Как в них тепло и уютно рукам! Так бы и не вынимал. Но время идет, и надо работать, работать, чтобы до рассвета вернуться к своим. Опять раздаются тихие голоса собаководов: «Ищи! Ищи!» Собаки, принюхиваясь к снегу, натягивают поводки.

Сколько прошло времени с тех пор, как они начали свои поиски, трудно сказать. Может быть, два, или три, четыре часа. Сердце стучит гулко, напряженно, и чувствуется, как пульсируют жилки на висках. Мокрая от пота рубашка приклеилась к спине, а руки закоченели, и пальцы плохо сгибаются. Растерли их снегом, вытерли насухо а спрятали в рукавицы. Кажется, все. Проход сделан и деревянные мины справа и слева от прохода, как вешки, указывают безопасный путь. Вражьи окопы совсем близко. Теперь надо незаметно уйти. Отползти немного назад. Надо передохнуть. А то и собаки устали. Поджимают ноги — как бы не отморозили подушечки лап.

— Сколько вы взяли, товарищ сержант? — прошептал Черкасов.

— Двенадцать.

— А я тринадцать. Пурик мой молодец, Поднимемся, товарищ сержант?

— Нет, Черкасов, надо ползти до лыж.

Петухов знал, что если противник их обнаружит, то насторожится и до рассвета снова может заминировать проход.

Проползли уже много, лыж не видать. Странно! Поземка замела следы. Наверно отклонились в сторону.

— Черкасов, иди вперед. Да смотри, осторожно. Солдат встал, отряхнулся от снега и зашагал вперед, глубоко увязая в снегу. Вслед за Черкасовым, в нескольких от него шагах, шел Петухов. Пурик вдруг метнулся в сторону и, вырвав из рук хозяина поводок, ткнулся носом в снег и быстро заработал передними лапами.

— Пурик, назад! — тихо крикнул Черкасов, Раздался взрыв, и Пурик упал.

Черкасову показалось, будто кто-то метнул ему в лицо стеклянными брызгами. Прикрыв лицо руками, он упал ниц. Противник открыл пулеметный огонь, и пули засвистели где-то над головой. Наши ответили. Раздались и первые минометные выстрелы. Словно кто-то гулко и часто застучал колотушкой по бочонку, и мины полетели в нашу сторону целой стаей, вспахивая и бороня снежное поле. Петухов глубоко простонал «ух» и упал головой в снег. Вокруг него, прихрамывая, завертелся Треф.

Черкасову сначала показалось, что его тяжело ранили и он ослеп, но потом, вытерев рукавом кровь с лица, он понял, что видит и может передвигаться. Черкасов подполз к неподвижно лежавшему Петухову и, дергая его за рукав, тихо спросил:

— Товарищ сержант, вы ранены? Товарищ сержант!.. Петухов не отвечал. Черкасов приподнял его голову и взглянул в лицо. Оно было бледно-серое. Губы чуть шевелились.

— Ползи, Черкасов, ползи скорей, а то убьют.

— Треф, вперед, ищи! — промолвил Черкасов. Прихрамывая и принюхиваясь к снегу, собака пошла вперед, к своим окопам. Черкасов с усилием подлез по;; Петухова и, взвалив его себе на спину, пополз. Тяжелый сержант!

Шквал огня так же фазу стих, как и вспыхнул.

Наши наблюдатели заметили взрыв метрах в ста от своих окопов и догадались, что с саперами что-то случилось. Два солдата, одетых в белые халаты, вылезли из окопа и поползли к месту взрыва. Они приблизились к саперам в тот момент, когда обессиленный Черкасов, придавленный тяжелым телом Петухова, лежал неподвижно, не в силах вылезти из-под товарища. Кровь заклеила ему глаза.

…С рассветом войска пошли в наступление. Батальон хлынул в проход, через минное поле.

…В брезентовой палатке с целлулоидовыми окошечками, похожей на игрушечный домик, посредине, недалеко от раскаленной докрасна железной печки, стоял высокий операционный стол — топчан, на котором лежал Петухов, и ступни его босых ног свешивались с края стола. Возле него стоял главный хирург медсанбата Воронцов, бледный, худощавый, с усталыми глазами. Рукава его халата засучены по локоть, а руки обтянуты желтоватыми резиновыми перчатками. Обследуя и прощупывая все ходы и кармашки большой рваной раны бедра, хирург временами тихо произносил «м-да», что означало у него — прогноз неблагоприятный. Да и как же могло быть иначе, если перелом бедра открытый, раздробленный и, наверно, рана уже загрязнена… Хоть и заморозили рану новокаином и дали раненому стакан водки, но временами от пронизывающей боли Петухов дергался всем телом и глухо вскрикивал:

— Полегче, доктор!

Похудевшее, осунувшееся лицо Петухова покрылось мелкими бисеринками пота. Пот со лба затекал в орбиты и пощипывал глаза. Молоденькая черноглазая сестра, стоявшая у изголовья раненого, время от времени вытирала тампоном пот с лица Петухова и успокаивала его:

— Потерпите, товарищ сержант, немного. Надо же найти и удалить все осколки…

От железной печки пышет жаром, и Петухову кажется, что и в ноге у него тоже что-то пылает, горит, а дергающаяся боль все нарастает и нарастает. Но еще больше Петухов страдал от мысли, что ему отрежут ногу. «Кем я тогда буду?» — думал он, и эта тревожная мысль жгла его мозг не меньше, чем сама страшная рана.

— Доктор, вы не будете у меня отнимать ногу? — тихо, робко спросил Петухов.

— Пока нет, а там не знаю…

— Спасибо, доктор.

— Рано еще говорить нам спасибо. Эвакуируем вас в армейский госпиталь — там окончательно решат…

Обработав рану и положив на нее тугую повязку, хирург громко сказал:

— Шины!

Петухов подумал: «Ну, если сразу не отрезали, может, и так вылечат…»

Черкасова, как легкораненого, оставили в дивизионном медпункте. Все лицо его было забинтовано, и лишь одни глаза поблескивали в маленькие «оконца» повязки. Прощаясь с Петуховым, он сказал:

— Не волнуйся, Иван Данилович. Вылечат тебе ногу.

— Я тоже так думаю, Петя. Прощай.

— Ну, вот уж и прощай… Мы еще повоюем, товарищ сержант. Теперь я с твоим Трефом буду работать…

Петухова закутали в теплый спальный мешок, как в детский «конверт», и, положив его рядом с другими ранеными в сани-розвальни, повезли по узкой заснеженной дороге. В это время были большие снежные заносы и машины не проходили до медсанбата. На санях, на свежем морозном воздухе, Петухова быстро укачало, опьянило, и он заснул глубоким сном. Потом их где-то перегрузили в крытую брезентом машину, и та покатилась по мягкой широкой дороге, расчищенной грейдером.

Полевой армейский госпиталь размещался в сельской школе и был похож на настоящую больницу — с палатами и койками.

Хирург, невысокий и толстенький, осмотрел Петухова и раздражению проговорил:

— Опять прислали ампутационного… Медсанбаты их спихивают нам, чтоб самим не возиться…

— Им некогда, Сергей Петрович, — сказала старшая медсестра Анна Ивановна, — видите, как наступают наши.

— А нам есть когда? Всякая просрочка в таких случаях чревата осложнениями…

— А нельзя ли, доктор, так лечить, чтоб не отнимать ногу? — робко промолвил Петухов. — Я все перенесу…

— Можно, но вряд ли толк будет. Как бы гангрена… Врач не договорил, но Петухов понял его.

— Пускай, доктор, что угодно будет, только не надо резать. Как же я тогда без ноги буду?..

— А вы чем занимались до войны?

— Был цирковым артистом, доктор, дрессировщиком зверей.

— Да, случай тяжелый, — проговорил уже мягче хирург. — Ну что ж, товарищ сержант, ладно, пока подождем, а там посмотрим. Нам важно прежде всего сохранить вашу жизнь…

Боясь, что врачи могут сделать ему ампутацию, когда он уснет («Дадут чего-нибудь сонного понюхать и отрежут ногу»), Петухов не стал спать. Глаза у него потускнели и ввалились, а обросшее щетиной лицо потемнело.

— Чего вы, Петухов, не спите? — спросила его старшая медсестра.

— Не спится что-то, Анна Ивановна. — Я вам сонных порошков, дам.

— Ну что ж, давайте.

Порошки Петухов взял, спрятал под матрац и принимать не стал. Через несколько дней неравной борьбы со сном Петухов глубоко и надолго заснул.