Прочитайте онлайн ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА | ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Читать книгу ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА
4312+3695
  • Автор:
  • Язык: ru

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЁННЫЕ

Октябрь – ноябрь 1878 года

Генерал Крук ни на минуту не терял след индейцев, как его потеряли Мэррей, Фитцжеральд, Траск, Мастерсон. Ведь Крук сидел над картой, а на карте сотня миль равняется одному дюйму, и даже десять дюймов могли быть охвачены всё сближающимися кольцами, по которым двигалось его двенадцатитысячное войско. Крук напоминал человека, который сидит у себя во дворе и наблюдает за муравьём, делающим отчаянные усилия, чтобы спастись. Но муравей не может спастись, хотя он и живёт в своём собственном мире, ничего не ведая о человеке.

Войска из Сидни, Северного Платта и Кирни шли на сближение, выполняя операцию, известную под названием «клещей». Три длинные руки, протянувшиеся к югу, медленно, но крепко охватывали Шайенов. А навстречу, с юга на север, со своими двумя кавалерийскими эскадронами нажимал Мэррей.

Единственный выход был на север, и генерал Крук приступил к его замыканию. Ширина этого выхода – от Северного Платта до Сидни, вдоль реки Платт – равнялась ста пятидесяти милям, и Крук решил закрыть его так плотно, чтобы даже мышь не могла проскользнуть через него.

Тихоокеанская железнодорожная линия между этими двумя городами шла параллельно течению реки, и Крук направил туда два воинских поезда: один из Сидни на восток, другой из Северного Платта на запад. В обоих поездах были гаубицы. Выпуская клубы дыма, точно разъярённые драконы, поезда день и ночь курсировали взад и вперёд.

В добавление к поездам Крук поставил два кавалерийских эскадрона в Огаллале – географическом центре выхода. Эти эскадроны поддерживали непрерывную связь по телеграфу с Сидни и Северным Платтом и по меньшей мере с десятком железнодорожных станций, расположенных на линии. Эскадроны могли быть немедленно переброшены в любой пункт, в котором появились бы Шайены.

На северной стороне железнодорожной линии, где полоса земли, охваченная рукавами реки Платт, образует восточный выступ, пехотные части были расположены цепью, находившейся в полной боевой готовности. Днём пешие патрули просматривали во все стороны пространство почти в сто миль. Ночами их костры горели на горах и в долинах, в прериях и на песчаных холмах, точно древние сигнальные огни, предупреждавшие о появлении врага. Жители Огаллалы и Сидни присоединились к войскам, чтобы увеличить число патрулей и поддерживать костры, и намеревались участвовать в решающей битве.

С юга вести о приближении Шайенов бежали по сверкающей паутине телеграфных проводов. Люди с зелёными козырьками для защиты глаз получали сообщения и от странствующего в поисках работы батрака, и от мексиканского пастуха, и от ковбоя, и от фермера, выглядывавшего из окна, защищённого ставнями. И при сушёном свете керосиновых ламп пальцы людей с зелёными козырьками нервно выстукивали новости о битве на Дымной Горе; об индейском лагере на южном рукаве Республиканской Реки; о требухе, оставшейся на месте, где Шайены свежевали угнанный скот; о двенадцати лошадях, уведенных из ранчо; о широком следе, оставленном на мягком грунте речного русла; о столбах дыма, высоко поднявшихся в небо; о топоте копыт звездной ночью в прериях.

За этим мчавшимся куда-то индейским племенем, которое затерялось на просторах северо-западного Канзаса и юго-западной Небраски, следила вся нация: люди в Вашингтоне торопились покончить с этим неприятным делом; журналисты – встать на ту или другую сторону; путешественники – поглядеть на Шайенов, скакавших вдоль пути, по которому следовали трансконтинентальные поезда; читатели газет – узнать о самой захватывающей сенсации: об отмщении за разгром Кастера и о том, что нация наконец освобождена от воспоминаний о краснокожих, некогда называвших эту землю своей.

Мир узнал, что они перешли северную границу Канзаса и переправились через Республиканскую Реку в южной Небраске, хотя два кавалерийских эскадрона висели на их фланге. А когда Мэррей и его солдаты оторвались от них, они всё же не затерялись для других людей, одетых в синие мундиры.

Майор Торнбург телеграфировал Круку из Сидни:

«Возможна попытка Шайенов переправиться завтра через реку Платт вблизи города».

Шайены переправились в ту же ночь, но не у Сидни или у Северного Платта, где их скорее всего ожидали и где непрерывно курсировали воинские поезда. Они переправились в центре капкана, менее чем в двух милях от Огаллалы, где сторожевые костры горели на песчаных холмах подобно нити блестящих бус.

Позднее, когда Шайены проскользнули через сеть и вырвались из мышеловки Крука, историю этой переправы удалось восстановить по частям. Ночью, ведя своих пони на поводу, они подошли к реке Платт почти напротив Огаллалы. Шайены, должно быть, так близко были от города, что видели его огни, сторожевые костры и неясные очертания людей, проходящих перед ними. Они растянулись длинной узкой колонной, разбившись на группы по два-три человека; шли рядом со своими лошадьми, шёпотом успокаивая их, уговаривая и лаская.

Белый человек может понимать своего коня, но Шайен настолько сроднился с ним, что умеет передавать ему свои желания простым прикосновением руки, лаской, словом, сказанным вполголоса.

Так, маленькими группами, ведя своих лошадей по рыхлому песку, они добрались до железнодорожного полотна. Молодой солдат в воинском поезде, наслаждавшийся непрерывной, хотя и бесцельной ездой туда и сюда и мурлыкавший какой-то мотив, вдруг умолк и заявил, что ему почудилось конское ржанье. Позднее об этом вспомнили, но в ту минуту, как ни напрягали слух другие солдаты, они ничего не услышали. У одного из сторожевых костров тревожно залаял пес, но пес лает и на койота. Позднее припомнили и этот лай. Кроме того, остались отпечатки ног, также свидетельствовавшие о чём-то.

Должно быть, индейцы провели своих лошадей через железнодорожное полотно с таким же мастерством, с каким цирковой эквилибрист идёт по туго натянутой проволоке. Оставленный ими глубокий след свидетельствовал о медленности их продвижения между сторожевыми огнями. Солдаты слышали лай койота, но, вероятно, это индейцы перекликались между собой. Кое-где в песке остались углубления, указывавшие на то, что Шайены лежали здесь, с бесконечным терпением выжидая удобной минуты. Собака, видимо почуявшая их, отошла не больше чем на двадцать ярдов от костра и на следующий день была найдена задушенной. Воин-индеец, должно быть, лежал здесь рядом с ещё тёплым телом собаки и слушал, как люди у костра кричали: «Билли, Билли! Куда ты запропастился! – И добавляли сердито: – Вот глупая собака! Теперь до утра не найдет дороги обратно!» А утром труп удушенной собаки также прибавил кое-что к рассказу.

Шайены должны были пройти так больше мили, медленно, терпеливо, сохраняя полное молчание. А на следующий день фермеры, лавочники из Огаллалы и солдаты покачивали головой, дивясь хитрости индейцев.

Но, пройдя эту милю, они снова вскочили на пони и помчались опять на север…

Крук, рассвирепев, выложил майору Торнбургу своё мнение о его проницательности, и Торнбург, горя ненавистью и злобой, пустился вслед за Шайенами.

Мэррей, точно прикованный к следу, пересек северный рукав реки Платт и вступил в пустынную область песчаных холмов, где исчезли Шайены. Милях в двенадцати от реки он встретил весьма мрачно настроенных кавалеристов Торнбурга. С этого пункта маленькая армия, состоявшая почти из семисот человек, пошла по следу совместно.

Кавалеристы Торнбурга выглядели свежими, аккуратными, подтянутыми. Они с удивлением разглядывали измученных, исхудалых людей, оставшихся от отряда Мэррея. Этими обросшими, измотанными солдатами командовал тощий хмурый человек, похожий на призрак.

Но когда Торнбург заявил: «Не находите ли вы, капитан, что с этого пункта преследование индейцев можем вести мы? Вашим людям необходим отдых, вы так далеко ушли от своего форта», Мэррей бросил на него такой взгляд, что Торнбург больше не промолвил ни слова.

К вечеру они добрались до места, где след разделялся надвое: один шёл на север, другой – на запад, в обширную пустынную область песчаных холмов. Как раз там, где след разделялся, они увидели признаки недавней стоянки.

Торнбург посмотрел на Мэррея; тот решительно заявил:

– Я пойду на север, майор, если вы ничего не имеете против.

Торнбург пожал плечами и, хотя он был старше Мэррея по чину, всё же не пожелал вступать в пререкания с этим сумасшедшим. Уинт вздохнул, но ничего не сказал. Ночью два эскадрона из форта Рино разбили лагерь отдельно от остальных, и утром Торнбург с удовольствием увидел, что они двинулись в путь.

Сам он направился по следу, идущему в песчаные холмы.

Марш был трудным, продвижение медленным. Лошадиные копыта глубоко уходили в мелкий, сыпучий песок.

Когда же поднимался ветер, облака мелких, острых песчинок набивались людям в лёгкие. Солдаты ехали в угрюмом молчании, тщетно пытаясь защитить лицо и рот. Когда под вечер отряд наконец остановился на отдых, то оказалось, что он сделал не более двадцати миль. Кавалеристы разбили лагерь в неглубокой лощине. Пухлые валы низких холмов кое-как укрывали их от всё усиливавшегося ветра.

Глядя в молчании, как кроваво-красное солнце опускается за покрытые скудной травой холмы, люди испытывали странную тревогу. Местность была безлюдная, угрюмая – не пустыня и не прерия, – без всяких признаков жизни, даже птицы не летали, даже не трещали кузнечики. Более всего она походила на дикий, заброшенный морской берег с бесконечными песчаными дюнами.

Ночью ветер вздымал пески, и они текли, точно воды, и даже утром всё ещё продолжали крутиться небольшими водоворотами. Люди кашляли, отплёвывались и пытались вытряхнуть песок из сапог и одежды, но он был повсюду – в пище, в каждой маленькой трещинке, в складках кожи. Лошади тоже беспокоились; их то и дело пришпоривали, заставляя силой идти по почти засыпанному следу.

– Не считаете ли вы, сэр, что надо бы позаботиться о воде? – обратился к майору лейтенант Брейди. – У нас её осталось очень мало.

– Так же как и у них, – коротко ответил майор, кивком указывая на след.

К полудню след исчез, занесённый песками.

До конца дня они шли в направлении, взятом индейцами. Когда они молча разбили лагерь, офицеры обошли всех и отобрали фляги. Драгоценной воды оставалось совсем мало. Каждому было выдано по одной кружке. Остальные фляги были сложены в кучу; охрана их была поручена сержантам Реину и Морисею.

Когда утром заиграл горн, солдаты увидели, что солнце встает в какой-то тусклой дымке. Песок и туман смешались, образовав низко нависшую над землей пелену. Люди угрюмо получали свою порцию воды, поглядывая, как их пустые фляги гремящими связками нагружают на вьючных лошадей. Майор Торнбург подошёл к капитану Алекстону; остальные офицеры, собравшись небольшими группами, следили за своими начальниками, склонившимися над картой. Алекстон немного знал эту песчаную область. Всего месяц назад он находился на севере, в форте Робинсон. Торнбург спросил его:

– Вы знаете, капитан, где мы находимся?

– Двигаясь в этом направлении, мы должны были бы добраться до Северного Притока, – ответил Алекстон.

– По карте выходит, что так. Это к западу от нас?

– Кажется, да. Затем путь отклоняется к северу. Если мы пойдём на ют, то должны выйти к реке.

– Шайены не пойдут на юг.

– Вы правы.

Майор Торнбург думал о том, что его отделяют от форта Робинсон сто пятьдесят миль. В пустыне люди гибнут и при более коротких переходах.

– Если поблизости находится какой-нибудь водоём, то индейцы направятся к нему, – сказал он.

– Тут есть один такой водоём, так называемый Ключ Безумного Всадника, но не знаю, смогу ли я найти его.

– А вы всё-таки попытайтесь, – сказал майор Торнбург.

Они повернули на северо-запад. Майор ехал, сгорбившись, сжав губы, и с горечью вспоминал о полученном от Крука выговоре. Солдаты продолжали пришпоривать лошадей, чтобы заставить их идти не шагом, а рысью. Они продолжали свой путь в песках, а поднявшаяся мгла постепенно закрывала солнце. Мелкие песчинки лежали корой на их губах и ресницах. Лошади шли скользящим шагом, и всадникам казалось, что всё покачивалось у них перед глазами, а зыбкие дюны принимали фантастические очертания.

В полдень роздали всем по полкружки воды; этого не хватило даже на то, чтобы смочить пересохшие глотки. Солдаты хрипло ворчали, а сержанты шёпотом бранились.

Наступила ночь, а водоёма всё не было, быть может его и вовсе не существовало. Песок сёк лицо, точно ледяная крупа. Нечем было разжечь костры, не было даже бизоньего помёта, обычно лежащего в прериях повсюду. Они поели всё холодным – сушёную солонину, морские сухари, которые застревали в горле и вызывали мучительную жажду.

На следующее утро лошади, тяжело страдавшие от голода и жажды, главным образом от жажды, настолько ослабели, что даже не делали попыток пощипать высохшую траву, росшую на дюнах. В полдень Торнбург почти в отчаянии отдал приказ спешиться и вести лошадей на поводу.

Спотыкаясь, брели покрытые корой грязи кавалеристы, и им казалось, что они видят какой-то страшный сон. Их поиски не приводили ни к чему: за каждой дюной вставали новые дюны, за каждым холмом – пески и пески. Когда они нашли наконец водоём – просто лужу с горькой белесой жидкостью, то они пили, пили и не могли оторваться. Ночью пало восемь лошадей. А индейцев всё не было.

На следующий день Торнбург отказался от дальнейших поисков в этом направлении и повернул на юг. Теперь песок бил им в спину, а не в лицо, но ветер стал ледяным. Ночью, без огня, люди мучительно страдали, и многие из них заболели. Пало ещё несколько лошадей, а оставшиеся едва шли, волоча израненные ноги.

Все мысли людей можно было выразить несколькими словами, которые Алекстон хриплым голосом бросил майору Торнбургу:

– Если только мы наткнемся на этих индейцев – ну, уж тогда побереги их Бог!…

Они делали привал и брели дальше, отдыхали и опять брели, руководствуясь компасом, таща живых лошадей и оставляя за собой трупы павших. Они съели все продовольствие, и некоторые солдаты что-то лепетали, как бы впав в детство. Трое солдат умерло, прежде чем они добрались до Северного Притока; там были вода, трава, и на горизонте даже виднелся дом, из трубы которого поднималась струйка дыма.

Мэррей двигался вперёд по следу и всё глубже и глубже проникал в великие, выметенные ветрами, бесплодные равнины Дакоты, неизменно получая сообщения о том, что индейцы впереди.

Но после того как след раздвоился, половина индейского племени, свернувшая в песчаную холмистую область, исчезла бесследно, точно её никогда и не существовало. Доказательств, что Шайены разделились на две группы, было немало. Канадский француз, охотник за пушниной, направлявшийся в Чёрные Холмы для установки капканов, сообщил, что он видел Шайенов – мужчин, женщин и детей, – изнурённых долгим путешествием, но их было не триста, а не более ста пятидесяти человек.

Два следопыта-Лакота, прикреплённых к форту Мид, также сообщили о том, что видели Шайенов, и указывали это же число.

Но о тех, кто ушёл за песчаные холмы, не было никаких слухов, не осталось ни знака, ни следа. Дюны приняли их в свои просторы, скрыли в своих суровых недрах, поглотили без остатка.

Даже Крук, истребитель индейцев, жестоко и неумолимо вытравлявший их из прерий, не мог обнаружить исчезнувших Шайенов. Пять эскадронов третьего кавалерийского полка, направившись к югу от форта Робинсон на поиски индейцев, вдоль и поперек обследовали прилегающую к форту местность. Они гнали своих лошадей, покрытых пылью, то по дюнам, то в тени высоких, иссеченных солнцем холмов, они кружили по стране, возвращались в форт Робинсон и опять прочесывали песчаные холмы.

Из Сидни колонна за колонной уходили на север от реки Платт и испытывали всю тяжесть похода по солончаковой пустыне.

«Никаких следов Шайенов», – вновь и вновь сообщали точки и тире, проносясь по телеграфным проводам. «Никаких следов Шайенов» – это однообразное повторение не могло не охладить в населении кровожадный пыл, и страна понемногу стала забывать о Шайенах. Индейцы сами по себе не представляли особого интереса – конечно, если за ними не гнались или они сами никого не преследовали. Самый же факт их существования не имел никакого значения. И то, что они находились среди песчаных холмов Небраски, значило не больше, чем сами эти песчаные холмы. Пусть там и остаются.

В конце концов все эти слухи были проверены, и тут обнаружилось, что не было ни одного случая убийства, совершенного Шайенами, или нанесения ущерба кому-либо из граждан. Ни один дом не был сожжен; было лишь, угнано несколько лошадей да несколько голов скота прирезано для пищи – только и всего.

Но на дальних военных постах Шайены не были забыты. Под настойчивым давлением Крука поиски продолжались, и из форта Робинсон выходил отряд за отрядом, тщетно прочесывая дюны и высохшие прерии.

Один из таких отрядов, а именно эскадрон третьего кавалерийского полка под командой капитана Джонсона, выехал из форта в последних числах октября и медленно двигался на юг. В течение двух дней отряд вел свои поиски, тщательно прочесывая местность вдоль и поперек. Он обследовал каждую долину, каждую расселину скалы, каждый уголок чахлых зарослей, в которых могли бы укрыться несколько человек. Ранним утром второго дня холодный ветер налетел с севера, неся с собой зловещую гряду облаков – грозных вестников первого зимнего снега.

Капитан Джонсон придержал коня и, подставив щеку ветру, пожал плечами.

– Повернём обратно, сэр? – спросил его лейтенант Аллен.

– Видимо, придётся, – решил капитан.

– Мне кажется, что мы гоняемся за призраком, – сказал лейтенант.- Точно этих Шайенов никогда и не было.

Сержант Лэнси, краснолицый и бородатый, подъехал к ним; он держал ладонь против ветра. Дыхание облачком пара вырывалось у него изо рта, и он кивал лохматой головой.

– Пойдёт снег, – подтвердил он.

– Гоняемся за призраком, – повторил лейтенант Аллен, поражённый этой мыслью.

– А я покончил с купаньем, – заявил сержант, похвалявшийся тем, что с первым же снегом прекращает мыться водой.

Джонсон вглядывался во что-то находившееся впереди.

Лэнси, лошадь которого плясала, не желая стоять на месте, окинул взглядом колонну кавалеристов, и при виде сгорбившихся людей, прятавших лица от ветра в поднятые воротники, на лице его не отразилось ничего, кроме презрения.

– Эх! – рявкнул он. – Это разве холод? Зима вам ещё себя покажет!

Вид мёрзнущих солдат вызывал в нём только насмешку.

– Отошлите их по домам, сэр, к огоньку, – посмеиваясь, обратился он к капитану.

Но Джонсон что-то увидел. Он двинул своего коня вперёд, сделав колонне знак следовать за ним. Он пристально всматривался в даль, заслонив глаза рукой от низко стоявшего солнца.

– Что такое, сэр?

Джонсон не ответил, и колонна продолжала медленно двигаться к залитому солнцем западу. На юге и западе небо оставалось голубым, на севере же и на востоке оно потемнело, и там, где оно сливалось с землей, серый цвет переходил в чёрный. Холодная печаль, казалось, разливалась вокруг.

Теперь и солдаты разглядели то, что приближалось, но они не проронили ни слова, точно не верили своим глазам и ожидали подтверждения своей догадки.

Смутное видение приняло определенный облик и форму, колонна замедлила шаг и наконец совсем остановилась.

– Что там такое? – спросил кто-то.

Эти слова выразили мысль всех. Но то был даже не вопрос, а скорее отзвук какой-то мысли, восклицание ужаса,- он появился раньше всяких подтверждений. Они знали, что их поиски кончились.

Видение, возникнув на западе, направилось к ним, но с такой медлительностью, с какой умирающее животное тащится в своё логово.

Там были мужчины, женщины, и дети, до ста пятидесяти человек, но казалось, что это не люди, а какие-то странные существа. Их уже нельзя, было назвать мужчинами, женщинами и детьми.

При них было около пятидесяти лошадей. Впрочем, это были не лошади. Правда, у них было по четыре ноги, но для кавалеристов, ежедневно чистивших скребницей своих коней, это были не лошади. Это было жуткое подобие прежних крепких пони – кости да кожа; и на них сидели какие-то странные создания, которые когда-то были детьми, а теперь стали кучей тряпья и лохмотьев, которые трепетали на остром, как лезвие ножа, северном ветре.

Остальные участники колонны шли пешком, и развевавшиеся на них тряпки придавали им что-то зловеще весёлое. Женщины и мужчины, с ввалившимися глазами, осунувшиеся и костлявые, походили на огородные пугала. На них были отдельные предметы индейской одежды, и кавалеристы догадывались, что вот это было некогда платьем из оленьей шкуры, вот это – охотничьей кожаной рубахой, а это – мокасинами, пестрыми, разукрашенными бусами мокасинами Шайенов, равных которым не было обуви в прериях. А вон та рваная тряпка была некогда фабричным одеялом с ярко-красными, сушёными и зелёными полосами. Чем были прежде запыленные лохмотья, хоть с трудом, но всё же можно было угадать. Но невозможно было себе представить, какими были раньше люди. Мёртвые глаза хранят свою тайну, – глаза этих людей были мертвы, хотя люди и шли. Чёрные волосы бились по ветру – клочья чёрных волос. И одежда их была в клочьях. Многие из них были босы, другие в мокасинах, превратившихся в отрепья. Они шли медленно, потому что это был единственный способ передвижения, возможный для них, а шли они потому, что места для отдыха в песчаной ледяной пустыне не было и бегство отсюда являлось невозможным. Всё в них говорило о голоде, лишениях, жажде, страданиях, но говорило не громко, не навязчиво, и солдаты почувствовали всё благородство и гордость этих отчаявшихся, истерзанных людей.

Когда индейцы подошли ближе, по рядам их прошло какое-то движение, говорившее об их недоверии. Они готовились к обороне. Женщины отступили и сгруппировались вокруг детей, сидевших на пони, а мужчины выдвинулись вперёд, выстроившись полукольцом. В руках их было оружие – револьверы и винтовки, и они стояли против кавалерии с непоколебимым и трагическим мужеством. Они сделали ещё несколько шагов и остановились.

– Так вот за кем мы охотились! – сказал лейтенант Аллен.

Лэнси, здоровый, рослый мужчина, не мог спокойно смотреть на то, что предстало его взору. Капитан Джонсон, словно вынуждая себя установить факт, в котором уже не могло быть сомнения, спросил:

– Это Шайены?

Никто не ответил. Слышался только унылый шум ветра. Даже кони, стоявшие по двое в ряд, были неподвижны. У индейцев даже дети не издавали ни звука.

Онлайн библиотека litra.info

Трубач, находившийся в голове колонны, непосредственно за сержантом Лэнси, вертел свою обмотанную, круто изогнутую трубу, натирая рукавом её медную поверхность. Солдаты сидели в сёдлах выпрямившись, не чувствуя ни холода, ни ветра, казавшегося им только что таким студёным.

Джонсону надо было что-то предпринять – он ведь был командиром, и его обязанностью было решать и действовать. Он выполнил то, чего не удалось целой армии в двенадцать тысяч человек. Он нашёл Шайенов, они его пленники, неспособные ни бежать, ни сопротивляться. Джонсон пытался вызвать в себе радость по поводу достигнутого успеха и пришпорил коня, но не чувствовал себя вознагражденным за этот успех, и когда он остановился на полпути между своим отрядом и группой индейцев, то показался себе таким одиноким, точно никого, кроме него, не было в этой песчаной пустыне. Ветер дул в сторону индейцев, но его солдаты всё равно расслышат его слова: расстояние между двумя отрядами не превышает и двадцати ярдов.

– Эй, вы там, эй! – запинаясь, сказал он. – Кто вождь? Кто у вас главный?

Он глядел на лица индейцев, худые, покрытые корой песка, на их чёрные глаза, глубоко запавшие между складками пергаментной кожи. Шайены не двигались. Была ли то апатия, недоверие, усталость? Они стояли, наклонившись вперёд, готовые к бою, и в этой храбрости обреченных было что-то жуткое.

– Эй! – кричал Джонсон. – Вы понимаете, по-английски? Понимаете язык белых? Язык белых? – повторил он. – Отвечайте!

Он сделал полуоборот. Сержант Лэнси наблюдал за ним. Трубач всё ещё начищал свою трубу. Лейтенант Аллен покачал головой.

– Будьте осторожны, капитан, – сказал сержант Лэнси.

Лошадь отступила на несколько шагов к рядам солдат.

– Осторожнее! – крикнул Лэнси.

Аллен также спешился. У него была инстинктивная потребность поддержать Джонсона, разделить с ним бремя этих бесполезных действий, этого ужаса. Он подошёл к капитану, и они, стоя рядом, принялись наблюдать за индейцами. Солнце быстро опускалось, маленькое, холодное, как бы закутанное в ледяной покров гонимых северным ветром снежных туч, которые стремились затянуть собой всё небо.

– Не понимают они по-английски, – уныло сказал Джонсон.

– Не понимают…

– Быть может, они притворяются немыми, но никаких сведений о том, что они знают английский, нет. Это кочующее племя.

– А что, если мы захватим их? – предложил Аллен.

– Чтобы спустить курок, не надо быть сильным. Я не хочу терять людей в таком деле.

– Вы думаете, они поймут, что дальнейшая борьба бессмысленна?

– Я думаю, они способны теперь на любое, – сказал Джонсон. – Ведь люди уже дошли до такого предела!

Он пожал плечами и направился обратно к отряду. Он пошёл по рядам, спрашивая, не знает ли кто-нибудь шайенский язык. Некоторые солдаты знали два-три слова на языке Лакотов, и только один, уроженец Омахи, заявил, что немножко говорит по-шайенски, правда очень немного, всего несколько слов. В Омахе был один метис, считавший себя знатоком пяти индейских языков, и он готов был обучать любого за стакан виски, но особого толку от этих уроков не было. Однако, заявил солдат Джонсону, он попытается. И они вместе отправились к индейцам.

– Сдавайтесь! – потребовал Джонсон.

Но солдат не был уверен, сможет ли он правильно перевести это слово. Он сумел бы, пожалуй, сказать «станьте рабами» или «пленными», но перевести точно слово «сдавайтесь» он не может. Ему помнится, что по-шайенски это слово имеет один смысл, когда дело идёт о сдаче белого человека, и другой – когда говорится о сдаче индейцев. И вообще для одного предмета слов очень много, в зависимости от оттенка.

– Чудной язык, – заявил солдат. Он знавал одного работавшего у ковбоев повара-китайца, утверждавшего, будто он говорит на языке Лакотов. Но Джонсон нетерпеливо пожал плечами.

– Иди попытайся, – сказал он.

Солдат неохотно вышел вперёд и крикнул что-то индейцам. Он повторил слово топотом, затем выкрикнул его опять. Ветер унёс слово, архаическое, нелепое и бессмысленное в устах белого. Солдат старался держаться подальше от индейцев.

– Попробуй другое слово, – приказал Джонсон. Он испытывал какую-то мучительную потребность разрушить преграду, воздвигнутую различием языков, и сделать это немедленно, точно обнажённая, покрытая грязью кожа индейцев имела способность нагонять на него самого и его солдат леденящую дрожь. Снежная буря быстро надвигалась.

Солдат произнёс ещё несколько слов, и на этот раз среди индейцев началось движение. Они заговорили между собой. Но слышался только смутный гул, так как ветер относил их слова в сторону. Затем гул прекратился, ряды раздвинулись, и вперёд выступил старик, глубокий-глубокий старик, едва стоявший на ногах, такой древний и высохший, что самое его существование среди этого страдающего племени казалось чем-то невероятным. Подойдя к солдату вплотную, настолько близко, что тот попятился, старик заговорил тихо, медленно, с трудом. Усилия, которые он делал, видимо требовали от него крайнего напряжения.

– Что он говорит? – спросил Джонсон.

– Не знаю, – смущённо ответил солдат. – Мне кажется, он говорит, чтобы мы ушли, но я не уверен.

– Пусть сдаются. Добейся, чтобы он понял.

– Я думаю, это он понял, – кивнул головой парень. – Мне кажется, он хочет, чтобы мы ушли и оставили их в покое.

Старик продолжал говорить. Он то указывал на стоявших за ним людей, то, через головы солдат, на небо, туда, откуда надвигалась буря, то скорбно покачивал головой.

– Он хочет, чтобы мы оставили их в покое, – решил солдат, и робкая улыбка, оттого что он наконец понял, появилась на его веснушчатом лице. – Он говорит, что они возвращаются к себе на родину, просто на родину, и больше ничего; мы же должны уйти отсюда.

– Скажи ему…

Но Джонсон тут же почувствовал, насколько тщетны будут попытки солдата что-нибудь объяснить им. Между ними стояла преграда. Но не только преграда языка: их разделяла целая эра, глубокая пропасть между прошлым и настоящим. Пожав плечами, Джонсон приказал солдату возвратиться в строй. И на месте переговоров остался один старик, удивительный, древний, окоченевший от холода, изможденный, со всеми горестями старости, слишком много видевший, слишком много перестрадавший.

– Что же вы намерены делать? – неуверенно спросил лейтенант. Он не столько обращался к капитану, сколько к самому себе, он стремился найти ответ, глядя на солдат, сержанта, на меркнущее солнце и приближавшуюся тучу.

– Делать?

– Трубач! – рявкнул Лэнси не выдержав. – Да брось ты наконец эту проклятую трубу! А Джонсон тихо сказал:

– Сержант Лэнси, возвращайтесь в форт и расскажите обстановку полковнику Карлтону. Объясните ему истинное положение вещей. Доложите, что я предлагаю выслать сюда два эскадрона и фургоны для перевозки этих несчастных. А мы останемся здесь. Может быть, нам удастся уговорить их добровольно отправиться в форт.

– А гаубицу, сэр?

– Что?

– Я спрашиваю: а гаубицу, сэр?

– Передайте ему то, что я сказал.

– Он захочет послать гаубицу, сэр, – извините за смелость, но вы знаете, что он скор на решения, когда дело касается индейцев. Не сказать ли мне, что пушка не нужна?

– Скажите ему то, что я велел вам передать, – пробормотал Джонсон. – Если полковник захочет послать сюда пушку, это его дело, сержант, а не ваше.

– Слушаю, сэр.

– Отправляйтесь сейчас же, – сказал Джонсон. Сержант уехал. Аллен снял свои рукавицы и отогревал руки дыханием.

– Холодно, – заметил он.

– Что?

– Становится всё холоднее. Думаю, что пойдёт снег. Джонсон сказал рассеянно:

– На востоке перед снегопадом теплеет.

Индейцы пришли в движение. Они не делали попыток уйти прочь от солдат, а наоборот, прошли мимо них совсем близко. Мужчины, всё ещё держа своё оружие наготове, образовали цепь вокруг женщин и детей, а когда они миновали кавалеристов, то пошли позади колонны в качестве арьергарда. Джонсон следил за их прохождением. Они ровняли шаг по ведшему их старому вождю. Джонсон кивнул лейтенанту Аллену, тот повернул кавалерию и повел её вслед Шайенам.

Отряд не отставал от них – достаточно было ехать шагом, – да и то Джонсону приходилось не раз останавливать его. Чтобы бороться с режущим северным ветром, индейцам понадобился весь небольшой остаток их сил. Его ледяные порывы то и дело задерживали их, и они едва подвигались вперёд. Горизонт перед ними стал чёрным, зелёные тучи, всё сильнее захватывавшие голубое небо, походили на дым, поднимающийся над фабричным городом. А позади, на закатном небе, выступали контуры людей в синих мундирах, в подбитых овчиной шинелях, на сильных, упитанных лошадях.

Джонсон только раз прервал молчание. Он сказал:

– Вот глупцы несчастные, обреченные глупцы!… Спустя некоторое время индейцы сделали привал. Около половины мужчин, взяв ружья наизготовку, повернулись лицом к солдатам, остальные помогали разбить лагерь. Бережно сняли с изнурённых пони детей, ласкали их, обращались с ними, как нищий обращается с единственной драгоценностью, уцелевшей у него от лучших дней. Всё это солдаты могли легко наблюдать, так как индейцы подпускали их на расстояние двенадцати ярдов от лагеря и только тогда угрожали им ружьями. Солдатам были также видны дети – тощие уродцы с вздувшимися животами, дети, которые не смеялись, не улыбались, даже не капризничали: жалкие гномы, закутанные в ворох всевозможного тряпья, которое только смогли уделить им полуголые родители.

Воины и женщины ковыляли вокруг, ища сучья, сухую траву, всё, что могло бы служить топливом. Они набрали наконец какого-то мелкого мусора, который при упорных поисках найдется даже в самой бесплодной пустыне. Они снесли его в кучи и разожгли маленькие костры, сверкавшие в сумерках. Видимо, у них не было пищи, так как они не делали попыток что-нибудь приготовить на этих кострах; они даже не грелись, они только уложили детей как можно ближе к огню, а своими телами старались, как стеной, защитить их от северного ветра.

Джонсон долго смотрел на всё это, затем не вытерпел, подошёл к одной из вьючных лошадей и снял с неё два мешка с морскими сухарями. Взяв их, он так близко подошёл к индейскому лагерю, что почти касался ружей охранявших его воинов. Он не боялся, что они могут застрелить его или броситься на него, причинить ему какой-нибудь вред. Страх его был иного рода – этот страх был вызван их близостью, самым фактом их существования. Он положил мешки, не спуская глаз с индейцев, не в состоянии оторваться от страшного зрелища их нищеты. Развязав мешки, он достал несколько галет и, подержав их в поднятых руках, бросил обратно. Сумерки быстро сгущались, и во мраке изнурённые фигуры индейцев казались олицетворением скорбного достоинства. Тьма преобразила их, и теперь чудилось, что одежда их – не лохмотья, и покрытые корой песка пергаментные лица смягчились.

Джонсон пошёл обратно и, наткнувшись на что-то, невольно отскочил. Это был Аллен.

– Виноват, сэр, – извинился тот.

– Ладно, лейтенант…

Они постояли вместе, немного впереди своих солдат, лицом к ветру, и попытались сквозь сумрак разглядеть индейцев.

– Как вы думаете, возьмут они сухари? – спросил Аллен.

– Думаю, что возьмут.

– Хотите, сэр, я отнесу им воды? – горячо предложил Аллен.

– Если вам хочется…

Аллен ушёл и вернулся через несколько минут с двумя зелёными флягами через плечо.

– Просто пойти и поставить?

– Это вполне безопасно,-ответил капитан. Наступила полная тьма. Чёрные тучи клубились в небе, и только на горизонте оставалась бледная полоска померкшего света.

Лейтенант отошёл всего на несколько шагов и тотчас исчез из глаз, слившись с темнотой, а воющий ветер заглушил звук его шагов. Джонсон вздрогнул, когда Аллен внезапно появился из темноты.

– Аллен? – спросил он, понимая, что боялся за него. Он положил руку на плечо лейтенанта: – Всё в порядке?

– Они взяли сухари, – улыбаясь, сказал Аллен; он был возбуждён и дрожал от холода и волнения. – Было очень темно, и они заметили меня, только когда я подошёл к ним совсем близко. Щелкнул курок. – Он вздохнул. – Но они, слава Богу, не выстрелили. Я поставил воду и пошёл обратно… Что мы будем делать ночью? – спросил он спустя некоторое время.

– Будем спать, расположившись вокруг них, – решил Джонсон. – Не думаю, чтобы они сделали попытку уйти, но для верности поставьте каждого третьего на двухчасовое дежурство.

Аллен кивнул.

– Сегодня может пойти снег, – сказал он.

Проснувшись, лейтенант Аллен полежал в темноте, прислушиваясь, потом поднялся на ноги, плотно закутав плечи в одеяло. Было очень темно, настолько темно, что он не мог рассмотреть циферблат своих часов. Он попытался зажечь спичку, но ветер задувал пламя; наконец одна загорелась, и ему удалось осветить стрелки. Было начало третьего.

Он стал пробираться мимо спящих солдат и, заметив какую-то фигуру, крикнул:

– Эй, кто там?

Это был сержант Гогарти, один из часовых; он что-то промямлил насчёт холода и выругал индейцев.

– А где капитан?

Гогарти не знал. Аллен, спотыкаясь, двинулся дальше, руководствуясь бормотаньем и храпом спящих, и вдруг чуть не упал, наткнувшись на кого-то. Лежавший проснулся и заворчал.

– Капитан?

– Ну что? – устало спросил Джонсон.

– Там что-то происходит.

– И чего вы не ляжете, Аллен?

– Там как будто роют землю.

– Ах, вздор! Зачем бы им копать?

– Не знаю.

– А тогда идите спать.

– Но зачем же они копают? – повторил Аллен.

Он лег и, засыпая, продолжал спрашивать себя: «Зачем они копают?»

Рассвет занялся. Снег ещё не шёл, но весь небесный свод был окутан снеговыми тучами, и казалось, что весь мир закупорен ими.

Джонсон проснулся от беспокойного сна. Он весь закоченел от холода и с удовольствием услышал запах кипящего кофе. На ещё горячих углях костров приготовили завтрак, состоявший из толстых ломтей бекона, пропитанных салом сухарей и крепкого кофе.

Идя к походной кухне, Джонсон взглянул на лагерь Шайенов. Он протер глаза, опять посмотрел: да, Аллен был прав, ночью действительно копали землю. Невозможное всё же стало фактом: эти полуживые, истощенные люди всю ночь возводили кольцо бруствера и рыли укрытие от ружейного огня для женщин и детей. Факт был неоспорим. Всюду лежала грудами свежевыкопанная земля. Но всё это казалось каким-то кошмаром.

Завтракая, солдаты смотрели на индейцев и их лагерь, как смотрят на сцену. Джонсон обошёл его кругом, силясь понять, почему полтораста умирающих от голода дикарей провели ночь, роя траншеи и готовясь к бою, хотя их положение было явно безнадежным. Он вернулся к Аллену.

– Я никогда не видел ничего подобного, сэр, – сказал тот.

– Я тоже не видел.

– Вы опять попытаетесь уговорить их сдаться?

– Думаю, что да. Надо же что-то делать до прибытия отряда из форта…

Затем он отправился на поиски солдата из Омахи. Найдя его, капитан стал его убеждать, чтобы он подошёл к траншеям индейцев и поговорил с ними, используя те немногие шайенские слова, которые знал. Парень не соглашался; он стоял вблизи костра, грел руки и подозрительно поглядывал на индейский лагерь.

– Мне не хотелось бы идти туда безоружным, сэр, – жалобно сказал он. – Это же сумасшедшие. Только сумасшедшие будут так окапываться.

– Это совершенно безопасно.

– И потом, сэр, я не думаю, чтобы они понимали, что я говорю им.

Всё же он поплёлся, волоча ноги, за Джонсоном, когда тот назвал его трусом и обещал сопровождать в шайенский лагерь. Он подходил всё ближе и ближе к индейцам, крича им на том гортанном языке, который он считал языком Шайенов, чтобы они сдавались.

Раздался выстрел, и пуля взрыла землю у его ног. Солдат побежал обратно. Но Джонсону приходилось сохранять достоинство командира, на котором лежит обязанность принимать решения и знать обо всём. Он не мог убежать и, повернувшись к индейцам спиной, спокойно пошёл прочь. Это потребовало огромного напряжения его истрёпанных нервов. Он с трепетом ожидал, что вот-вот получит пулю в спину и будет убит. Однако смерть не пришла. Лейтенант Аллен и несколько солдат бросились, чтобы прикрыть его собой, и когда он подошёл к ним, его лицо и руки были влажны от пота, несмотря на холод.

Не говоря ни слова, капитан приблизился к костру и налил себе чашку кофе. Он выпил её несколькими торопливыми глотками и вздохнул с облегчением, когда горячая жидкость обожгла ему горло.

Оставалось только ждать прибытия подкрепления. Угли давали мало тепла, и Джонсон послал двоих солдат за хворостом. Они вскоре вернулись, набрав достаточно топлива, чтобы развести жаркий костер; когда огненные языки стали лизать сухие ветки, пошёл снег. Он падал, тихо шелестя, и этот звук напоминал шорох песка, а хлопья были маленькие и сухие. Ветер продолжал завывать, и, казалось, где-то точат ножи. Он крутил снежинки и смешивал их с песком. В общем, всё это было сплошным мучением даже для тепло одетых солдат, старавшихся подобраться как можно ближе к огню.

Для индейцев холод был больше чем мучением, но белые не знали об этом и даже не пытались узнать; иногда они молча поглядывали на лагерь и видели, как люди, похожие на кучки тряпья, старались укрыться с головой от ледяной пытки.

Под вечер прибыл первый отряд из форта Робинсон. Это был эскадрон третьего кавалерийского полка под командой капитана Уэсселса. С ним был сержант Лэнси и трое следопытов из племени Лакотов, немного говоривших по-шайенски. Уэсселс сообщил Джонсону, что две гаубицы и три фургона с провиантом и боеприпасами прибудут ещё до наступления утра.

Уэсселс не был человеком с большим воображением. Когда шёл снег, он укрывался под крышей или одевался потеплее; когда был голоден – ел. Он не был способен представить себе холод и голод, когда их испытывал не он, а другие. Всего, что не имело отношения лично к нему, для него точно не существовало. Капитан был инстинктивным эгоистом, примитивным и непосредственным, и когда дело шло об исполнении приказов, он был на своём месте. Но когда приходилось считаться с желаниями и намерениями других людей, он терялся. Уэсселс считал, что все люди сделаны на один шаблон, и его никогда не тревожила даже случайная мысль о том, что каждый человек чем-то не похож на другого. Он обладал одним очень важным для военного качеством: он никогда в себе не сомневался. Пожалуй, он слишком всё упрощал, когда заявил Джонсону:

– Мы отправимся туда, захватим их и подготовим к отправке, а фургоны их увезут.

Он стоял перед Джонсоном, слизывая с усов снежинки и выдыхая облака пара.

– Это будет трудновато, – задумчиво сказал Джонсон.

– Ведь вы сами сказали, что они совершенно обессилели…

– У них есть ружья. А чтобы спустить курок, особой силы не нужно. Я думаю продержать их подольше в окружении, тогда они сами выйдут из траншей. Если же мы предпримем наступление, то потеряем людей.

– Нельзя сражаться, не теряя людей, – заявил Уэсселс сухим, деловитым тоном. – Если снегопад продолжится, нам чертовски трудно будет добраться до форта.

Джонсон пожал плечами:

– Я думаю, что когда они увидят гаубицы, то выйдут из траншей.

– Может быть…

– Я возьму одного из ваших Лакотов и попытаюсь переговорить с ними, – сказал Джонсон.

– Говорить с Шайенами бесполезно.

– А всё же я попытаюсь, – сказал Джонсон. Он отправился туда со следопытом-Лакотом, по прозванию Нерешительный, который и не скрывал своего страха. На ломаном английском языке он сообщил Джонсону, что некогда между Шайенами и Лакотами существовала тесная дружба. И так как он был когда-то их другом, то именно поэтому они могут убить его. Джонсон – только враг и находится в большей безопасности: быть врагом-дело простое.

– Нет, ты поговоришь с ними, – сказал Джонсон: – ведь и ты индеец! Ты поговоришь с ними.

Нерешительный шёл, пряча лицо от ветра, и жался к капитану. Когда они были, в десятке шагов от бруствера траншеи, поднялось несколько Шайенов, и среди них древний-древний старик. За густой пеленой снега индейцы покачивались, точно засохшая трава.

– Скажи им, что сражаться с нами бесполезно, – заявил Джонсон. – Они полностью окружены солдатами, и им ни за что не прорваться. Если же они сдадутся, мы накормим их и отвезем в форт, где они обогреются и получат дома для жилья. Но если они будут сражаться, многие из воинов будут убиты.

Лакот заговорил, волнуясь, скрестив на груди руки. И его певучая речь сливалась со стенанием ветра и шорохом снежных хлопьев.

Старик ответил мягко, вежливо, и даже этот голос, исходивший из такого ссохшегося, умирающего тела, казался вызовом здравому смыслу и разуму.

– Он говорит, что они уже мертвы, – переводил Лакот. – Они идут к себе на родину… на родину… они идут…

За его словами чувствовались скрытая поэзия и ритм, сложная красота первобытной певучей речи.

– Они мертвы… Они идут…

– Чёрт тебя побери, да заставь ты их понять, что сюда идут большие пушки, такие пушки, что они разнесут их в куски!

– Они мёртвые, они идут! – повторил Лакот, пожав плечами.

Уэсселс подготовил атаку. Половина кавалеристов должна была наступать в пешем строю, но только на один фланг, чтобы избежать опасности перекрестного огня. Люди стояли в снегу, но для стрельбы из карабинов им пришлось снять рукавицы; скоро их руки посинели от холода. Уэсселс свистнул в свисток, и они, пригибаясь, ринулись вперёд, скользя по снегу и пытаясь разглядеть индейцев сквозь слепящую пелену снежных хлопьев. Но так и не разглядели траншей Шайенов – настолько густ был снег. Шайены, должно быть, заметили синие фигуры на фоне белой завесы. Индейцы дали залп и отбросили их, окровавленных, выкрикивающих проклятия, назад к Уэсселсу.

Солдаты отступили потому, что невозможно лежать в снегу и вести прицельный огонь по врагу, которого не видно.

– Это никуда не годится. Подождём пушек, – сказал Джонсону капитан Уэсселс.

Он пытался что-то сделать. И хотя потерпел неудачу, всё же Джонсон теперь не может упрекать его. Для Уэсселса раненые были такой же естественной принадлежностью армии, как и мундиры. Он хладнокровно уложил поудобнее солдата, раненного в бедро, и помог наложить повязку другому, у которого была сломана рука.

Когда вернувшиеся солдаты принесли с собой молоденького парнишку, Джеда Харли-ему прострелили голову, – Уэсселс ограничился тем, что молча сделал пометку в своей записной книжке.

– Эти краснокожие мерзавцы продержат нас здесь до утра, – спокойно заявил он и, подумав, добавил: – Но они замёрзнут.

К полуночи снег перестал, однако ветер дул с прежней силой и наносил огромные сугробы. В скором времени прибыли две пушки и фургоны. Уэсселс дождался их и, прежде чем лечь спать, приказал, чтобы для гаубиц были подготовлены площадки и чтобы их установили и зарядили.

Проснувшись утром, капитан Джонсон увидел, что Уэсселс уже встал и отдаёт распоряжения артиллеристам. Он изложил свой план атаки: солдаты должны охватить кольцом индейский лагерь и медленно продвигаться к нему, а в это время гаубицы будут его обстреливать. Солдаты не пойдут в атаку, но будут готовы встретить Шайенов, когда снаряды окажут своё действие.

– Лагерь полон женщин и детей, там всего сорок-пятьдесят мужчин, – заметил Джонсон.

– Что ж, они сами пошли на это, – пожал плечами Уэсселс.

– У них нет продовольствия. День, два – и они сами выйдут оттуда.

– Приказ полковника – доставить их в форт немедленно.

– Он же не знает…

– О женщинах и детях? Знает. Он приказал взять их. Это самый верный и безопасный способ. Зачем нам губить ещё больше солдат, если мы можем обойтись без этого! Снаряды принудят индейцев сдаться.

Джонсон против воли согласился.

Солдаты заняли свои места и широким кольцом охватили лагерь. В самом лагере царила тишина; среди огромных снежных сугробов он казался просто небольшим холмом. Ветер утих, он дул теперь только редкими порывами, и они несли перед собой точно плясавшие маленькие вихри снега.

Движение, происходившее теперь в индейском лагере, было почти неприметно. Время от времени занесённая снегом фигура поднималась и ковыляла с одного места на другое или кто-нибудь выходил из траншеи, делал несколько шагов и возвращался обратно.

Уэсселс занял своё место среди артиллеристов и наблюдал в бинокль за передвижением войск. Джонсон оставался с кавалерией. Подождав, пока все солдаты займут свои позиции, Уэсселс взмахнул рукой. Одна из гаубиц извергла огонь и дым и откатилась по снегу. Снаряд с визгом разорвался за лагерем, взметнув землю, смешанную со снегом.

Лейтенант, командовавший батареей, выкрикнул поправку. Прорычала вторая гаубица, пославшая на этот раз свой снаряд прямо в центр лагеря. Наконец лагерь пришёл в движение. Люди растерянно перебегали с места на место, и даже на расстоянии чувствовались их обида, боль, изумление.

– Огонь! – скомандовал Уэсселс.

Гаубица рявкнула опять. Теперь взметнулись не только земля и снег, но человеческие плоть и кровь, страстные человеческие надежды, ставшие ничем.

– Полагаю, что этого хватит, – сказал Уэсселс. Старый-старый вождь, подняв руки, вышел первым. Взорвавшиеся снаряды заставили его смириться. Кольцо солдат сомкнулось, но не слишком плотно. Джонсон и следопыт-Лакот вышли навстречу старому вождю.

Затем появились ещё два индейца – высокие, иссохшие, полумёртвые от холода и голода. Трудно было сказать, какими они были когда-то. Они помогли старику пробраться через снежные сугробы и стали рядом с ним, когда он встретился с Джонсоном. И, несмотря на понесённое ими полное поражение, Джонсон так остро ощутил их стойкость, что мягко, почти смиренно сказал:

– Даже храбрые должны сдаваться, если ничего другого не остается.

Лакот перевёл, и старый вождь кивнул головой. Слёзы струились по его обожженным морозом худым щекам.

– Он говорит – от снарядов погибли женщины и дети.

Капитан Джонсон не знал, что ответить.

– Мне очень жаль, – пробормотал он.

– Они теперь пойдут с вами. Не пойдут на родину.

– Спроси, как его зовут, – шепнул Джонсон.

– Тупой Нож. Другой – Старый Ворон, третий – Дикий Кабан. Это великие вожди.

– Да, великие вожди, – кивнул Джонсон. – Спроси у него, где Маленький Волк и остальная часть племени.

– Они ушли на родину. Племя разделилось на две части. Они думали, что кому-нибудь удастся уйти от солдат. Одна часть пошла по этой дороге, другая по той. Тупой Нож пошёл в пески, Маленький Волк взял молодых воинов, пошёл на север, на север. – И Лакот указал на снежный север. – Быть может, он перейдёт границу.

– Канады?

– Может быть, Канады… Может быть, Пыльной Реки…

– Скажи ему, пусть принесут все свои ружья, все до одного, и тогда мы накормим его людей. Уэсселс, сосчитав ружья, сказал:

– Здесь их всего тридцать, и нет револьверов.

– Может быть, это всё, что у них есть? – отозвался Джонсон.

– Мне это не нравится. У них должны быть револьверы.

– Индейцы револьверов не любят.

– И всё-таки они должны быть, хотя бы несколько штук. Нам придётся обыскать женщин.

– Женщин? – сдерживаясь, переспросил Джонсон.

– Так ведь это индеанки.

Джонсон повернулся к нему спиной и ушёл. Пожав плечами, Уэсселс стал разглядывать ружья. Будь он здесь один, командиром отряда, он обыскал бы женщин, но поскольку есть Джонсон…

Отказавшись от этой мысли, он отдал приказ перенумеровать ружья и упаковать их. Затем он отправился туда, где Шайенов кормили под строгим надзором вооружённых часовых. Его мало трогала эта толпа несчастных, полумёртвых от голода, полузамёрзших темнокожих людей. Даже их страдания не действовали на него. Они были совершенно чужды ему. Если он и обратил внимание на измождённые лица детей с огромными глазами, то лишь для того, чтобы констатировать: индейские дети таковы, и только. Он видел лишь самый факт – и ничего больше.

Когда они кончили есть, он отдал приказ погрузить их в фургоны, и весь караван по снегам двинулся к форту Робинсон.