Прочитайте онлайн ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА | ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Читать книгу ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА
4312+3706
  • Автор:
  • Язык: ru

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

О СПРАВЕДЛИВОСТИ

Сентябрь – октябрь 1878 года

Шестеро мужчин пришли пешком в форт Додж. Это были охотники за бизонами, вернее – за шкурами бизонов, а не за их мясом.

Следует разобраться в этом различии. Охотники за мясом убивали бизонов для того, чтобы доставить пищу людям. Об огромном числе животных, убитых некоторыми охотниками, ходили целые легенды. Одним из таких охотников был Баффало Билл Коди, снабжавший мясом железнодорожников. Его работа, если не принимать во внимание орудий, которые он употреблял, не отличалась от работы любого мясника на любой скотобойне. Она не была ни более похвальной или героической, ни более достойной порицания. Коди отличался от других мясников-профессионалов тем, что бродил по свету, изображая в лицах сцены из жизни на «диком Западе», заряжал свои пистолеты крупной картечью и заслужил себе славу великого рубаки, великого стрелка и великого вруна.

Однако ни он, ни другие охотники за мясом не были повинны в истреблении слишком большого числа бизонов, когда-то громадными стадами бродивших по прериям. Бизоны были уничтожены в невероятно короткий срок охотниками за бизоньими шкурами, ставившими себе целью добывать только шкуры – и ничего больше. Мясо и кости убитых животных не представляли для них интереса. В своём стремлении разбогатеть они оставляли за собой страшные следы уничтожения. Они следовали за стадами в огромных, зелёных фургонах и из своих крупнокалиберных ружей убивали, убивали и убивали. Обычно они работали, объединившись в группы по шесть человек: двое убивали, четверо снимали шкуры. Это требовало мастерства. Надо было знать, как распороть кожу на брюхе животного, как на ногах, и снять не повредив. Искусники могли освежевать самку в семь минут. Снятые с бизонов шкуры кучами складывались в огромные фургоны.

В шестидесятые годы, в годы процветания страны, охота за шкурами приносила богатство. Составлялись целые компании из крепких, выносливых людей, занимавшихся убийством животных, и из ещё более выносливых – сдиравших шкуры. За стадами следовало сорок, шестьдесят, а то и сто фургонов. Ружья охотников гремели днём и ночью. На сотни миль разносилось в прериях зловоние от гниющего мяса, и сытые по горло койоты отворачивались от него. Такого избиения Америка ещё не видывала, и сомнительно, чтобы когда-нибудь в истории человечества миллионы фунтов съедобного мяса бесполезно гнили и разлагались под знойным солнцем. Даже неисчислимые стада бизонов не могли устоять перед таким массовым уничтожением.

Когда железные дороги впервые пересекли континент, поездам, иногда приходилось простаивать: целый день, ожидая, чтобы бизонье стадо перешло через рельсы. Спустя пять дет бизоны стали редкостью, а через десять. Они фактически уже не существовали, и только как памяти они лежали повсюду груды скелетов, выбеленных солнцем.

В глазах индейцев это было одним из многочисленных преступлений, которым они не находили оправданий. Оно имело самые тяжёлые для них, самые трагические последствия. С незапамятных времен бизоны давали им всё необходимое для жизни; мясо было пищей индейцев; из шкур они шили одежду, меховые полости, доспехи, палатки; из костей делали оружие и иглы; из зубов – украшения; сухожилия использовались как нитки; внутренности шли на мешки и утварь, копыта – на клей; даже навоз – он, служил превосходным топливом и давал ровное жаркое пламя. Отходов не было – всё до последней капли крови бизона, шло на службу кочующим племенам.

Поэтому индейцы рассматривали стада бизонов как вечный источник своего существования. Но они убивали только такое количество животных, какое им было нужно. Когда индейцы увидели, что стада исчезают и прерии завалены гниющим мясом, они почувствовали жгучую ненависть к охотникам. По непонятным для индейцев причинам эти люди обрекали их на гибель, уничтожая то, что: питало их. Они смогли бы понять охоту за мясом, даже в крупном масштабе, но полное, бессмысленное истребление бизонов было в их глазах величайшим преступлением. С бизонами из прерий уходило всё, что давало средства к жизни индейским племенам.

Вот как обстояло дело с бизонами, когда шестеро охотников явились в форт Додж. Эти шестеро заросших бородами людей, грязных, зловонных – в силу своей профессии и по неопрятности, – представляли собой малоприятное зрелище. Выпросив табаку, жуя его и сплёвывая, они рассказали следующую историю.

Рассказывали её охотники медленно, с перерывами, взвешивая слова» точно всё ещё сомневались, что остались живыми.

Они охотились на север от реки Арканзас, имея с собой всего два фургона. Дело обстоит ведь теперь не так, как в добрые старые времена: животные почти истреблены. Чтобы найти стадо, приходится тщательно прочесывать прерии; даже в случае удачи в стаде всего каких-нибудь сорок-пятьдесят голов. Теперь не разбогатеешь от этого дела. Заработка хватает только на порох, пули да, может быть, на ночёвку в Додже.

Но на этот раз им посчастливилось. Они нагнали стадо к югу от Поунийского Притока. Двое из них, сделав круг в поисках животных, наконец обнаружили стадо и погнали его к стоянке, стреляя и крича изо всех сил. Остальные четверо тут же запрягли фургоны, вскочили в них и перехватили стадо. Ни один бизон не ускользнул; в стаде оказалось семнадцать коров и один бык, и охотники всех убили. По теперешним временам это была крупная добыча. Да и стрелки действовали здорово. Им повезло: все животные лежали по кругу, диаметр которого не превышал и полумили. Распив поэтому случаю кварту виски, они принялись сдирать шкуры, даже не перезарядив ружей. У них был с собой значительный запас муки и бекона. Подобно большинству охотников за шкурами, они испытывали отвращение к бизоньему мясу и потому решили использовать только два бизоньих языка. Они не дали себе даже труда закопать туши.

Об индейцах они не думали: им было известно, что их здесь нет и на сто миль в окружности. Они развели костры из бизоньего помёта, поставили тушить языки и, замесив тесто, предоставили ему закисать на солнце. Было около трёх часов дня, и они, лежа у костра, курили, допивая вторую бутылку виски. Разговор шёл о разном, главным образом о недавней удаче. Об индейцах они даже не упоминали. Не думали они об индейцах и тогда, когда послышался конский топот. Они решили, что это какой-нибудь фермер возвращается домой.

Вдруг на гребне холма, покрытого сушёной травой, появились индейцы. Они возникли, как пена. Здесь было целое племя – около трёхсот мужчин, женщин и детей. Опомнившись, охотники схватились за ружья, чтобы зарядить их и действовать. Но человеческий поток захлестнул их, окружил со всех сторон. Ружья были выхвачены у них из рук, и они беспомощно стояли среди этого водоворота. Воины соскакивали со своих пони, дети скатывались с них, пробирались между ног мужчин; женщины теснились вокруг, стараясь разглядеть, что происходит. Быстрые лошадки возбуждённо рыли копытами землю, собаки заливались лаем. А шестеро охотников стояли в центре шумевшей, взволнованной толпы. Андерсон, крупный, медлительный и глуповатый человек, немного понимал по-шайенски; понимал и Мак-Кейб, который когда-то имел склад товаров и вел торговлю с Арапахами. Оба уверяли, что никогда ещё они не были так близки к смерти, как в эти несколько жутких минут. Восемнадцать туш убитых животных лежали у всех на виду, служа немым свидетельством, так же как и их набитый шкурами фургон. Индейцы изголодались, они были страшно худы и изнурены. Их ярость рвалась наружу, как вода через разрушенную плотину. С Андерсона сорвали рубаху, женщины царапали его; так же поступили и с остальными. Дети проклинали их и кусали за ноги. А когда наконец мужчины стали вокруг них плотным кольцом, оттеснив женщин и детей, то охотники решили, что это только передышка, только подготовка к каким-нибудь ужасным пыткам.

Уорд немного захмелел, и его нервы сразу же сдали. Он расплакался, как ребёнок. Андерсон крикнул ему:

– Чёрт тебя побери, Уорд, заткнись!

Позднее Мак-Кейб уверял, что Уорд только ухудшил этим положение. Индейцы начали громко смеяться – кто презрительно, кто забавляясь его страхом. Они, видимо, совсем не понимали английского языка. Уорд начал было умолять их, но они, наверно, ничего не поняли из того, что он говорил, а может быть, не желали понимать. – Воины слегка отступили, оставив свободное пространство, в центре которого находились шестеро охотников. Как только женщины увидели, что мужчины собираются действовать, они направились к тушам, чтобы разделать их.

– Они, вероятно, были очень голодны, просто умирали с голоду, – заметил Мак-Кейб. – Доказательством этому служила жадность, с какой они набросились на мясо. Разломав фургон на топливо, женщины принялись печь мясо тонкими ломтями, чтобы оно скорее было готово. Первыми получили пищу дети. Когда они жевали мясо, то стонали и плакали. Сколько же надо голодать, чтобы пища могла причинять страдания!

Между тем вожди Шайенов решили взять дело в свои руки.

Рассказывая в форте Додж о происшедшем, Мак-Кейб так описал Маленького Волка.

– Невысокий человек, – говорил он, мысленно сравнивая его с рослыми Шайенами. – Нет, невысокий, но какой-то особенный… Да, особенный, – подчеркнул он. – Я уже не боялся, что нас будут пытать. Убьют – да, но пытать не будут.

Маленький Волк выступил вперёд, и индейцы глядели на него так, как глядят на отца.

Но, кроме него, там был человек ещё старше Маленького Волка, сморщенный, как сушёное яблоко. Маленький Волк стоял рядом с ним, и старик выглядел его отцом.

– Может быть, это был Тупой Нож, – продолжал Мак-Кейб. – Он, вероятно, у них главный вождь, потому что они ни разу не назвали его по имени, тогда как Маленького Волка называли. Я думаю, что это и был Тупой Нож.

Мак-Кейб понимал кое-что по-шайенски, когда говорили медленно и не горячась.

В словах индейцев чувствовались накопившаяся горечь и ненависть. Андерсон подтвердил, что остальные охотники, совсем не знавшие по-шайенски, просто ждали смерти.

Мак-Кейб и Андерсон догадывались, какая судьба их ожидала.

Молодые индейцы выказывали беспощадную ненависть к ним. Они не горячились, не теряли самообладания, как этого можно было ожидать от индейцев. Их ненависть была сдержанной, глубоко сознательной.

Шестеро охотников за шкурами знали об этих индейцах только то, что они появились из-за холма и что это было какое-то племя, перекочевывавшее со всем своим скарбом на новое место. Но откуда они и почему очутились здесь, никто из охотников не представлял себе.

И вожди удержали молодёжь. Ни Андерсон, ни Мак-Кейб не знали, как и почему их оставили в живых. Старый вождь, по имени Маленький Волк, вынул свою трубку и, набив её до отказа крепким табаком, подошёл к костру взять уголёк, прикурил и, попыхивая ею, вернулся. И тогда охотники, даже Уорд, поняли, что пока старик прохаживается по кругу, попыхивая трубкой, они будут жить. Он одним своим присутствием воздвигал как бы преграду между Шайенами и их добычей.

– И трубка у него была смешная – не какая-нибудь проклятая языческая штучка, а обыкновенная десятицентовая трубочка, – сказал Мак-Кейб.

Маленький Волк курил и напряжённо думал; его широкое, худое, всё в морщинах лицо было глубоко озабоченно. Закутавшись в старое, изношенное одеяло, он продолжал ходить покуривая – в его руках была жизнь шестерых людей – и не отзывался на гневные крики своего ожесточившегося племени. Они требовали смерти охотников. Стоя кольцом вокруг пленников, воины жадно жевали полусырое мясо и требовали их смерти. Они твердили о том, что свыше миллиона бизонов было перебито в прериях вот такими людьми, как эти охотники за шкурами.

Мак-Кейбу было непонятно, какую власть имел над ними старый вождь.

– Да, особенный человек, – повторял он. Но преграда, которую Маленький Волк воздвиг между смертью и шестерыми охотниками, не рухнула. Его сила была пассивной, но это была железная воля человека, которому нельзя перечить. Все охотники согласились с мнением Мак-Кейба: воины боялись идти против старого вождя, но это не был обычный страх, а нечто совсем иное.

– Особенный человек, – упорно повторял Мак-Кейб, как будто в одном этом слове и заключалось объяснение.

А офицеры форта Додж, слушавшие этот рассказ, заявили, что Маленький Волк – вредная бестия, весьма вредная.

Буря требований, брани, ярости, гнева и угроз разразилась над Маленьким Волком, но он не обращал на неё внимания до тех пор, пока не обдумал происходившее и не докурил трубку. Затем он выбил её и, указав почерневшим черенком на охотников, заговорил. Воцарилась тишина, даже женщины и дети подошли поближе и почтительно слушали слова шайенского вождя. Белые люди не могли уследить за потоком его речи. В шайенском языке слово является словом, но предложение – тоже слово, и десяток предложений, льющихся, как вода, тоже может означать лишь одно понятие. Язык этот странный, журчащий и певучий, как музыка. В нём есть все оттенки, всё многообразие и выразительность первобытных языков. Поэтому Мак-Кейб не многое понял из того, что было сказано, а Андерсон и того меньше. Остальные лишь ожидали смерти.

– Я слушал, и у меня горло пересохло, как будто я целый год не пил, – рассказывал в форте Мак-Кейб. – Кто даст мне выпить?

Ему поднесли стакан. Он проглотил виски, вытер губы и продолжал:

– Я понял, что дело шло о правосудии.

– Как же ты понял это, – спросили его, – раз ты не знаешь их языка?

– Я не знаю, – согласился Мак-Кейб. – Надо быть по крайней мере проклятым метисом, чтобы понимать Шайенов, но я всё-таки догадался, в чём дело.

Но ни Мак-Кейб, ни другие охотники, стоявшие в этом кольце смерти, не знали, откуда пришли Шайены, почему они пришли и куда направляются, и лишь смутно представляли себе, что дело, видимо, идёт о справедливости и несправедливости, о том, что какие-то мощные силы гонят, окружают и преследуют, как диких зверей, целый народ, нацию, часть человечества – народ, основные права которого служат причиной его гибели, и только гибели.

И вот в кругу разгневанных, жаждущих отмщения людей стоят шестеро грязных, жалких охотников за бизонами.

Но понемногу Шайены стали отворачиваться один за другим, на их лицах отразилось раздумье о своей собственной неизбежной судьбе. Маленький Волк замолчал; он стоял, опустив глаза и словно растратив свою неодолимую силу. И он медленно сказал охотникам по-шайенски:

– Уходите отсюда.

Воины расступились, и шестеро охотников бросились бежать, думая, что это только начало пыток. Они мчались, точно безумные. Сердца их бурно колотились, дыхание прерывалось. Когда силы оставили их, они пошли шагом, а затем побежали опять. И вот они были одни и на свободе.

Обо всём этом они рассказали в форте Додж.

***

Была и другая версия, которую генерал Шерман сообщил репортёрам, собравшимся в подвальном помещении его дома в Вашингтоне. Генералу было пятьдесят восемь лет. Это был человек воинственный, решительный, прямо какая-то ходячая легенда. Когда на пресс-конференциях он начинал волноваться, то вскакивал и, тяжело ступая, бегал по комнате, точно лохматый лев. Репортёры, посмеиваясь, но не без некоторого почтения, называли это «маршем через Джорджию».

И вот, когда репортёры окружили его, засыпая вопросами о войне в Канзасе, он сказал:

– Джентльмены, такого рода разговорами вы приносите больше вреда, чем пользы.

– Но ведь в Канзасе война, генерал?

– Война? Нет!

– Однако индейцы всё же совершают набеги, генерал. Сообщения поступают ежечасно из Доджа, из Колдуотера, Гринсбурга, Целительной Палатки, Пратта. У нас есть сведения, что убито восемьдесят гражданских лиц, разрушено двенадцать ранчо, что войска ведут бои по всему штату и что индейцы «вступили на тропу войны». И тогда генерал встал, сердито забегал по комнате и заявил:

– Вы понимаете, джентльмены, это всё-таки не война! Слишком много чести, если мы назовём то, что делается, даже мятежом. И не говорите о войне! Дикари совершают убийства, но будьте уверены, джентльмены, каждое убийство будет отомщено. Это последний набег индейцев, которому подвергается наша страна.

Когда репортёры ушли, Шерман составил приказ о назначении генерала Джорджа Крука главнокомандующим всех военных операций в прериях и предписал ему поступить с Шайенами, как поступают с волком, укравшим ягнёнка.

***

Крук заменил генерала Поупа. Это был опытный истребитель индейцев, и он не строил иллюзий насчёт того, как ему следует действовать. Он уже воевал с Шайенами в их родном Вайоминге, и на Пыльной Реке, и в Чёрных Холмах, и в прериях. Он знал индейцев равнин и не считал, что послать против сотни Шайенов сотню пехотинцев или два, даже три кавалерийских эскадрона – это правильный стратегический приём. В деле, которое не могло дать ему особой славы, он искал не славы, а результатов: добычи, трофеев, возможности написать своему главнокомандующему деловито и кратко:

«Я захватил, согласно приказу, Шайенов Маленького Волка и отсылаю их в кандалах и под стражей на юг».

Генерал начертил на карте круг. Этот круг охватил Канзас, Небраску и часть Колорадо. В этом круге, где-то на обширном пространстве среди прерий, холмов, рек, оврагов, песков и трав, находились Шайены, вероятно где-то вблизи центра… да, недалеко от центра. Быть может, пройдут дни и недели, прежде чем им удастся вырваться из этого круга. Поспешность была бы здесь неуместной, операцию следовало основательно продумать и подготовить.

Он начал с учета сил, находившихся в его распоряжении. По имевшимся данным, теперь под его командованием было около двенадцати тысяч солдат, часть которых находилась или внутри этого большого круга, или на его границе. Генерал Крук тщательно провёл стрелки, идущие к центру круга. Исписав своим аккуратным почерком несколько листов бумаги, он перевёл язык стрелок на язык слов, и слова превратились в электрические разряды, застучавшие под пальцами людей с зелёными козырьками, превратились в движение.

Движение началось в северных районах: пять эскадронов третьего кавалерийского полка, стоявшего в форте Робинсон, оседлали лошадей и выехали из деревянных ворот.

Движение перекинулось в дальние посты, расположенные на территории Дакоты, – в форт Мид, где стоял седьмой кавалерийский полк. Этот полк, которым прежде командовал Кастер, более двух лет назад потерпел жестокое поражение под Малым Большим Рогом. Эти два года не могли изгладить воспоминаний о гибели двухсот шестидесяти пяти солдат и о пятидесяти двух раненых; эти два года не могли положить конец ходившим повсюду слухам о том, что резня Кастера явилась местью за жестокое обращение с индейцами самого Кастера и что Кастер, которого Лакоты и Шайены якобы оставили в живых, чтобы свести с ним старые счёты, в результате покончил жизнь самоубийством. Память об этой резне умело использовали, чтобы разжечь в кавалеристах седьмого полка жажду мести. И теперь, когда десять его эскадронов выехали на юг из форта Мид, все они нетерпеливо всматривались в даль, ожидая появления трёхсот Шайенов. Теперь-то Седьмая Кавалерия посчитается с ними! Пленных брать не будут.

В Сиднее, штат Небраска, майор Торнбург погрузил своих солдат на открытые платформы. На одной из них находилась гаубица. Артиллеристы внесли по сорок центов в общий заклад, готовясь ставить на результат первого выстрела из пушки.

Девятнадцатый пехотный полк под командованием полковника Льюиса выступил из форта Уоллес.

Полковник Льюис вел своих людей на юго-восток по прямой линии между фортом Уоллес и Додж-Сити. Согласно плану Крука, следовало ставить себе задачей не непосредственный удар, а постепенное сужение концентрических кругов. Девятнадцатый пехотный полк должен был образовать западный изгиб целой серии петель и служить скорее заслоном, чем непроходимым барьером. Льюис и даже Крук предполагали, что Шайены находятся примерно в пятидесяти милях к востоку и, несомненно, много южнее. Тем не менее, Льюис захватил с собой шестерых следопытов из племени Поуни и послал их вперёд в качестве патруля.

Следопыты были верхами, так же как и офицеры и небольшой кавалерийский отряд, приданный пехоте. Люда шли по прерии по четыре человека в ряд, колонной, извивавшейся подобно змее; восемь фургонов с провиантом и боеприпасами несколько ускоряли её движение, так как солдаты несли только свои винтовки и при благоприятных условиях могли делать за день по тридцати миль.

В общем, целая солидная и надежная маленькая армия; и полковник Льюис не беспокоился о результатах возможного сражения с индейцами. Но его тревожили другие мысли. Он думал о своей сестре, о денежных затруднениях, о мучившей его резкой боли в спине. И он почти злобно посмотрел на мчавшихся к нему во весь опор разведчиков-Поуней. Полковник не любил индейцев. Он был весьма утончён и морщился, даже если ему приходилось пожимать руку индейцу-следопыту.

И когда они поехали рядом, широко и по-детски улыбаясь, он резко спросил:

– Ну, что ещё?

– Вот чёрт, там индейцы!

«Отчего, – подумал он, – они прежде всего запоминают ругательства?» В брани, прозвучавшей из уст дикаря, ему чудилось что-то особенно недопустимое.

Он спросил небрежно:

– А вы уверены? Вы сами видели?

Они заулыбались, закивали головой и на ломаном английском языке принялись рассказывать об укрепленном лагере, находящемся в нескольких милях впереди, на берегу потока Голодающей Женщины – маленького ручья, о котором ему не приходилось ранее слышать. Несколько ротных командиров и капитан Фитцжеральд подъехали к полковнику. Все они выражали своё удивление и недоверие. Следопыты описали траншеи, и Фитцжеральд заметил, что ему никогда не приходилось слышать об окопах, вырытых индейцами. Остальные были того же мнения.

– Что-то сомнительно, – заявил Льюис. – Возьмите-ка своих людей и посмотрите сами, капитан.

Он не верил ни в индейцев, ни, тем более, в траншеи. Он не доверял следопытам-Поуням, считая, что по своему умственному развитию они дети и способны выдумывать всякие небылицы.

После отъезда Фитцжеральда и его кавалеристов он вновь погрузился в мысли, исполненные жалости к собственной судьбе.

Полковник был изумлен и растерян, когда, вернувшись, Фитцжеральд сообщил, что впереди действительно обнаружил индейцев. Они находятся в траншее, как об этом и сообщали Поуни, отдыхают, готовят пищу; некоторые сидят на краю окопа, и не более одного-двух всадников несут дозорную службу.

– Они как будто совершенно не тревожатся, – продолжал Фитцжеральд: – не обратили на нас никакого внимания и торчат на своих местах, точно тетерева на току.

– Шайены? – недоверчиво переспросил Льюис. У него было такое ощущение, будто он суеверный игрок, который стал обладателем выигравшего лотерейного билета.

– Поуни уверяют, что да, – сказал Фитцжеральд.

– Непонятно. Или у этих индейцев крылья? Они же недавно были на востоке от Доджа. И зачем им рыть траншеи? – устало продолжал он. – Мы окружим их, а затем отвезём в Додж в фургонах.

Ротные отдали команду, и голова колонны повернула к потоку Голодающей Женщины. Кавалерия рассыпалась, точно пчелы по вымазанной мёдом морде косолапого медведя. Полковник Льюис попытался отвлечь свои мысли от дальних восточных штатов, казавшихся ему такими прекрасными, чистыми и цивилизованными, и направить их на эту докучную шайку кровожадных индейцев. Единственное чувство, которое он испытывал к индейцам, был гнев за то, что они там, где им быть не полагается, за то, что они вырыли траншеи, что они дерзко продолжают свои беззакония, мешают его мыслям.

Льюис злился на них, как злится полисмен в конце беспокойного дня на грязного, шумливого пьянчужку. Он дал приказ пехоте ускорить шаг. Когда колонна приблизилась к ручью, Льюис увидел растянувшуюся цепь Шайенов – человек двадцать, не больше. Они неподвижно сидели верхом на своих пони. Лица их, освещённые заходящим солнцем, напоминали маски актеров, застывших у рампы в заключительной сцене пьесы.

Поуни подняли крик, размахивали ружьями, но Шайены не шевельнулись.

– Скажите им – пусть подойдут, подняв руки вверх, – приказал Льюис Фитцжеральду, напрягая зрение, чтобы рассмотреть траншеи.

Он слышал голос Фитцжеральда, старательно повторявшего одни и те же слова в тщетной надежде преодолеть разделявшую их стену, созданную незнанием языка.

Поуни кружили перед Шайенами, выкрикивали брань и оскорбления на своём уж совсем непонятном языке.

Пехота построилась двойной цепью для наступления. Шайены всё ещё сидели неподвижно – рослые люди с тёмными бесстрастными лицами, – а позади над лагерем вздымался дым, чудесно окрашенный в мирные цвета заката.

Фитцжеральд вернулся, и Льюис увидел всю нелепость создавшегося положения.

– Они не понимают по-английски, – пояснил Фитцжеральд.

– А Поуни?

– А эти не знают шайенского языка. Кроме того, они слишком возбуждены, и если я прикажу им отправиться туда и объясняться знаками, сам чёрт не разберется во всей этой истории.

– Ну так возьмите вашу кавалерию и окружите их, – хладнокровно распорядился Льюис, точно полицейский офицер, приказывающий своему подчинённому забрать шайку хулиганов.

Кивнув, Фитцжеральд со своим отрядом в восемнадцать человек двинулся вперёд. Поуни, поняв его манёвр, повернули коней и с криками понеслись на Шайенов. Фитцжеральд пришпорил лошадь, чтобы оказаться впереди следопытов, и выхватил саблю. Его примеру последовали и солдаты.

Шайены наклонились вперёд и как будто лениво, но тщательно прицелились и выстрелили. Трое из Поуней осели и свалились с сёдел, точно узлы тёмного тряпья. Кавалерия отступила к пехоте. Один из Поуней продолжал скакать вперёд, пока не наткнулся на копьё Шайена; другие умчались в сторону.

Шайены вернулись в свой лагерь. Они спешились на глазах у солдат. Женщины вели лошадей, а мужчины присоединились к тем, кто находился в длинной траншее. Они были всё такие же бесстрастные, такие же настороженные.

Люди Фитцжеральда, теперь уже спешившиеся, присоединились к пехоте. Лицо капитана было угрюмо и всё ещё бледно от изумления. Лицо Льюиса подергивалось от гнева, но гнева сдержанного, вызванного скорее возмущением, чем ненавистью. Он слез с коня и шёл теперь впереди пехоты. Каждый шаг стоил ему усилий и вызывал судорожную боль в спине. Солдаты зорко наблюдали за индейцами и, низко пригибаясь, осторожно продвигались вперёд.

Полковник Льюис с саблей в руке имел вид карателя, твёрдо решившего выполнить свою задачу. А задача у него была одна: проучить и наказать виновных. Он не испытывал никакого восхищения перед старым вождём, сидевшим на земляной насыпи траншеи и покуривавшим почерневшую, старую трубку. Маленький Волк был без оружия, и в его лёгкой улыбке проглядывала скорее жалость, чем насмешка. Полковник Льюис командовал атакой опытных, старых солдат, он не боялся индейцев и не питал к ним уважения. Он упорно вел своих людей прямо под выстрелы.

Старый вождь сделал рукой движение. Шайены дали залп. Солдаты пытались устоять, пройти через огонь, но он, точно железный бич, отбросил их назад. Они хотели застрелить старого вождя, но тот сидел и курил, и, казалось, ничто не тревожит его.

Тогда они отступили, расстроенные, окровавленные, оставив позади своих убитых и своего полковника. Льюис стоял на коленях и упирался ладонями в землю, пытаясь подняться. Он был ранен в живот. В его гаснущем сознании мелькнули мечты о востоке. Затем он упал лицом в траву, только негодуя на это и удивляясь, что боль вдруг оставила его.

Фитцжеральд сам пошёл за телом Льюиса. Для этого требовалась храбрость – надо было оторваться от залёгших солдат и идти смело, выпрямившись и не укрываясь. Он настолько приблизился к индейцам, что мог рассмотреть морщины на старом лице вождя. Шайены не спускали с него глаз, но не стреляли. Старый вождь уже не улыбался. Когда Фитцжеральд выпрямился, держа на руках тело полковника, ему показалось, что он видит жалость и глубокую скорбь на широком коричневом лице индейца. Повернувшись спиной к Шайенам, он пошёл обратно к своим солдатам.

Когда наступил вечер, девятнадцатый пехотный полк поставил фургоны в виде заслона. Младшие офицеры, подавленные и приунывшие, то и дело поглядывали на фургон, в котором находилось тело Льюиса. Были выставлены часовые на случай атаки, но атаки не последовало.

А поздней ночью стук копыт дал им знать, что Воины Собаки ушли на север, во мрак.

Двигаясь на север, индейцы так кружили и петляли, что предугадать их путь было невозможно. Двенадцать тысяч солдат, почти дивизия вооружённых сил Соединённых Штатов, закалённных ветеранов, которые не раз вели войны с индейцами, тщетно пытались захватить три сотни Шайенов. И из этих трёхсот не больше восьмидесяти было мужчин, и только половина из них – воины в расцвете своих сил.

Солдаты в синих мундирах наводнили Канзас. Длинные синие колонны кавалерии и пехоты, вагоны с артиллеристами и тупорылыми гаубицами двигались по всем направлениям. Иногда происходили стычки, и тогда в сушёной траве прерий оставались лежать раненые и убитые.

Иногда загнанные в тупик индейцы разбивались на группы по двое, по трое и всё же ускользали. Они увели табун в двести двенадцать лошадей, бросив своих собственных маленьких пони, которые были изнурены и загнаны насмерть. Они резали скот, кормились и скакали дальше.

Двенадцать ковбоев, возвращаясь с пастбищ в сопровождении фургона с продовольствием, поднялись на холм и увидели двух индейцев, свежевавших бизона. Ковбои ринулись вперёд, а оба индейца, подняв головы, увидели их и бегом бросились к своим пони. Один из них с разбегу вскочил в седло; другой, получив пулю в ногу, упал. Ковбои столпились вокруг раненого индейца, делавшего отчаянные усилия, чтобы дотянуться до своего ружья. Мак Реди, старшина, отшвырнул ружьё подальше, а Аксель Грин пнул сапогом упавшего индейца и разорвал ему шпорой щёку.

Первый индеец, отъехав ярдов на триста, повернул пони и стал следить за происходящим. Расстояние было слишком велико, чтобы можно было достать до него из пистолета, а у ковбоев было с собой всего два ружья.

Клинг и Сандерсон, оба отличные стрелки, сделали несколько попыток попасть в индейца, но безрезультатно.

Грин хотел было погнаться за ним, но Реди удержал его, сказав:

– Брось! Одного мы заполучили, а тот пусть убирается к чертям!

Сандерсои согласился с ним.

– Это Шайен, – заявил он, кивая на лежавшего в траве индейца со сломанной ногой и окровавленным лицом. – Возможно, вся их банда где-нибудь поблизости.

Второй индеец медленно поехал прочь. Первый лежал, опершись на локоть, неподвижный, даже не глядя на ковбоев, и тянул странную печальную мелодию.

– Что это такое?

– Похоронная песнь, – сказал Сандерсон. Марси осклабился. Его дед был убит в бою с индейцами, и он считал, что ему полагается ненавидеть индейцев более, чем другим.

– Что мы сделаем с ним? – спросил Грин.

– Грязный краснокожий ублюдок… – злорадно процедил сквозь зубы Марси.

– Не трогайте его, – сказал повар Фергюсон. – Это не наше дело.

Индеец всё так же не отрывал глаз от земли, лёжа на боку, опираясь на локоть. Это был молодой человек, не достигший ещё и тридцати лет, с правильным лицом, длинным мощным телом, выпуклой грудью и широкими плечами. Разорванная шпорой щека и сломанная нога причиняли ему боль, но он не показывал этого. Он лежал совершенно неподвижно в старых грязных штанах из оленьей кожи.

– Найдем дерево и вздёрнем его, – решил Реди.

– Брось, не надо!

– Послушай, Реди, – сказал повар: – не наше дело линчевать его. Может, он Шайен, а может, и нет. Здесь никто ничего не знает об индейцах. Но линчевать его – не наше дело.

– Не Шайен? Да ты посмотри на его мокасины! Мокасины с совершенно изношенной подошвой, потертые и лопнувшие по швам, всё ещё хранили следы былой красоты. Когда-то их с бесконечной заботой и терпением расшили бусами.

– Да, это мокасины Шайена, – признал и Сандерсон.

Фергюсон переводил взгляд с одного лица на другое. Половина ковбоев были молодые ребята, не старше двадцати лет, загорелые, крепкие. Фергюсон хорошо изучил их за те долгие ночи, когда они слегка поколачивали его. Уж так принято, чтобы каждая партия ковбоев пересчитывала ребра своему повару. И он в каждом видел лучшие качества, присущие людям, живущим простой жизнью.

– Не линчуйте его, – сказал он. – Бросьте его здесь одного, если вам хочется его смерти.

– Заткнись, поварёнок! – сказал Марси. Больше никто не произнёс ни слова. Они стояли вокруг лежащего индейца и смотрели на него, а не на повара. Фергюсон подошёл к фургону с провиантом, взял там кружку с водой и протянул индейцу:

– Выпей.

Индеец поднял глаза, поглядел на Фергюсона и выпил воду, сказав что-то на своём языке.

– Свяжите его и посадите на лошадь! – вдруг заорал Реди: он уже принял решение; а приняв его, всегда проводил в жизнь, о чём было известно всем его ковбоям.

Фергюсон беспомощно покачал головой, отвернулся и полез в фургон.

Привязав индейца к его лошади, они упрямо ехали около двух миль, пока не нашли достаточно высокое дерево, чтобы повесить на нём человека. Это был старый пятнистый виргинский тополь, наклонившийся над ручьём. Перекинув лассо через ветку тополя, они посадили индейца на его лошадь, накинули ему петлю на шею и прикрепили другой конец к костяной луке седла.

Каким-то образом индеец ухитрился стоять, выпрямившись в стременах, несмотря на сломанную ногу. Сохранить своё достоинство было его единственным желанием. Лицо его было бесстрастно, глаза закрыты.

– Мне до чёрта хочется, чтобы он хоть что-нибудь сказал, – пробормотал Сандерсон. – Противно, когда человек умирает, не сказав ни слова.

Но тут Реди стегнул пони, тот рванулся, и индеец повис в воздухе.

Фергюсон высунулся из фургона и погнал лошадей, заявив:

– Надо найти место для стоянки. Пора обед готовить.

В форте Уоллес оба эскадрона обросших бородами и пропыленных солдат сменили лошадей. Двигаясь по следу индейцев, они проехали половину штата Канзас с востока на запад и почти весь с севера на юг, сделав более пятисот миль. Они довели своих лошадей до полного изнурения и сами были не в лучшем состоянии.

В Уоллесе Мэррей и Уинт приняли ванну и побрились, а их люди легли, чтобы отоспаться. Мэррей изучил карту, написал донесения полковнику Мизнеру и генералу Круку, а затем напился до бесчувствия в офицерской столовой.

Так как полковник Льюис отправился со своими пехотинцами в поход против индейцев, командование принял капитан Гудолл. Он наблюдал за Мэрреем с плохо скрытым презрением, и когда Мэррей заявил, что Льюис сделал глупость, выступив так торопливо, только взгляд Уинта удержал Гудолла от ещё более оскорбительного ответа на дерзкое замечание Мэррея. Уинт сам уложил Мэррея в постель, но спустя два часа Мэррей уже разбудил его.

– Прикажите людям седлать, – сказал он. Уинт не возражал и не спорил – он понимал, что в душе Мэррея мучительная боль, которую невозможно успокоить, пока жертва не будет повержена. Мэррей, который был ещё под хмельком, пробормотал:

– Если человек продался, он продался целиком.

Солдаты оседлали запасных лошадей, и Мэррей, небрежно сидя на белой кобыле – теперь вместо рослых серых коней у них были и белые, и чалые, и гнедые, и вороные, – повел отряд из форта.

Он вел всю ночь своих людей, полусонных, злых. Утром они поспали и снова двинулись дальше.

Эскадроны искали во всех направлениях. Однажды они повстречали фермера, сообщившего им, что у него пропало двенадцать быков, и, делая круг за кругом по его земле, они обнаружили след индейцев и место, где те свежевали украденный скот. Они дошли и до ручья, где с ветки тополя свисало лассо. Рядом находилась свежезасыпанная могила.

– Раскопать! – угрюмо приказал Мэррей. Он не ожидал, что солдаты вытащат из неё тело линчеванного индейца.

– Интересно, кто это сделал? – спросил Уинт. Они опять закопали тело, и Мэррей подумал: «Ещё одним меньше! Сколько же ещё они в состоянии продержаться?»

– Мы, вероятно, уже близко от них, – сказал Уинг. Мэррей двинулся дальше, проклиная разномастных лошадей, не обладавших и наполовину выносливостью полковых серых. Их гнали без пощады и жалости. На следующий день, ещё до полудня, отряд обнаружил место, где совсем недавно находился индейский лагерь.

– Они долго отдыхали здесь, – сказал сержант Кембрен.- Костры горели несколько часов.

Уинт поднял брошенный щит из бизоньей кожи, пробитый у края пулей.

– Простреленному щиту они уже не доверяют, – пояснил он Мэррею.

В сумерки они увидели индейцев, и Мэррей бесновался и проклинал всех и всё, потому что усталые лошади не могли следовать за ускользавшими от них индейцами.

– Нам необходим отдых. Люди ещё выдержат, но вы погубите лошадей, – сказал Уинт.

И, вопреки своему желанию, Мэррей дал солдатам часовую передышку, во время которой он не переставая ходил взад и вперёд среди наступившего мрака. Уинт подошёл к нему и нерешительно положил ему руку на плечо:

– Послушайте, Мэррей… Мы немало пережили за эти недели…

– Ну и что же?-подозрительно и враждебно спросил Мэррей.

– Могу я сказать, что думаю?

– Можете, – ответил Мэррей.

– Всё это дело обычное, ведь вы служите в армии. Не важно, как это началось, почему вы поступили в академию, почему стали офицером. Главное то, что вы здесь и что это ваш служебный долг. Когда всё кончится, то мы об этом забудем и на очереди будут другие обязанности.

– Так ли?

– Но это мучает вас. Эти проклятые Шайены чем-то задевают вас за живое.

– Они на всех нас действуют, – ответил Мэррей. Он не мог бы рассказать Уинту, каково это – почувствовать себя опустошенным, утратить веру в то, чему служишь, в мундир, который носишь, и разочароваться во всём, что было дорого.

Через час он поднял людей, и они двинулись опять в ночь и мрак. Этой ночью они настигли убегающее племя и, обнажив сабли, дрались с арьергардом Шайенов.

Странная стычка в темноте кончилась ничем. Индейцы опять скрылись, а кавалеристы, соскользнув с седел, бросились на землю и, даже не разведя костров, уснули рядом с лошадьми.

Джексон, репортёр «Геральда», проехал долгий путь. Он устал, чувствовал себя одиноко, неуютно и вполне соглашался с каждым, кто выражал своё презрение или ненависть к Оклахоме. Его угнетало сознание, что он так далеко от всего, что любил: от мягкой постели, хорошего пива, интересных бесед, не похожих на те, которые ему приходилось теперь вести с миссионером-квакером и его женой, с учительницей или рабочими агентства. Правда, он забрался не так далеко, как Стенли, другой репортёр из «Геральда», который отправился в Африку на поиски доктора Ливингстона, но всё же заехал достаточно далеко. Однажды ему пришлось уже побывать на Индейской Территории, и теперь он удивлялся, как это он мог забыть о моральных и физических муках, причиненных ему шестидесятимильным переездом в дилижансе. Он сидел, откинувшись на спинку плетеного« стула, в гостиной агента Майлса в Дарлингтоне и слушал, что говорила тётушка Люси:

– Но право же, мистер Джексон, сейчас не так жарко. Это ведь уже бабье лето, середина настоящего лета гораздо жарче.

– Неужели ещё жарче? – переспросил Джексон.

– Тогда стоит сухая жара, – поспешно разъяснил Майлс. – Но она всё-таки легче, чем ваша восточная, приморская жара.

Джексон кивнул и вытер лоб. Это были такие ограниченные люди, такие жалкие в своём страхе перед нью-йоркской газетой, протянувшей к ним свои цепкие когти через пространство в две тысячи миль, что у него не хватило духу выложить им всю правду. Он уже давно пришёл к заключению, что отъявленных злодеев не существует. Глупость, эгоизм, мелочность, трусость – это он находил в избытке как под сводами конгресса США, так и повсюду. Но отъявленных злодеев? И он спросил себя: «А кого я ожидал встретить? Саймона Легри? Вот тут передо мной уже пожилая и недалёкая пара, получающая средства к жизни от агентства. Если они лишатся работы здесь, то погибнут так же, как погиб бы я сам, если бы меня навсегда лишили возможности написать хотя бы строчку».

– Жара летом очень тяжела, – заявила тётушка Люси в приливе откровенности, – вот почему у нас и бывает летом много неприятностей.

– Вероятно.

– Люди на востоке всегда готовы находить ошибки у других, – сказала она.

– Конечно, ведь они не представляют, как здесь живётся, – примирительно ответил он.

– Это нехорошо с их стороны. Мы не жалуемся, хотя могли бы на многое пожаловаться.

Он кивнул: конечно, у них есть оправдание…

– Но ведь не только жара вынудила индейцев бежать отсюда?

– Трудно понять причины, какими руководствуются в своих поступках дикари, – сказал агент Майлс. – Иногда они ведут себя совсем как дети.

– Вы действительно в этом уверены? – с любопытством спросил Джексон.

– Разумеется, – ответила тётушка Люси. – Я только вчера говорила Джону относительно окон. Видите ли, они не могут понять, что окна существуют для того, чтобы смотреть из них наружу, а не снаружи в комнату. Проходя мимо дома, они останавливаются и прижимают лица к стеклу. И никак не втолкуешь им, что это дурно.

– Они во многих отношениях просто дети, – повторил агент Майлс.

– Но всё-таки тут не одна жара, – мягко настаивал Джексон. – Ведь, в конце концов, они знают, что лето не продолжается вечно.

– Они упрямы. Некоторым индейцам ещё можно что-то доказать, но Шайены – народ упорный, высокомерный. Прикажите им сделать так-то, и они сделают наоборот. Прикажите им жить на юге, где правительство заботится о них, и они ответят: нет, мы хотим жить на севере.

– Но ведь они всегда жили на севере, верно?

– Да, но на севере жили и другие племена, а теперь они же переселились на Территорию.

– Послушайте, мистер Майлс, – сказал Джексон. – Я пытаюсь разобраться до конца в этом деле не для того, чтобы несправедливо обвинить вас, а чтобы разъяснить читателям моей газеты, почему одно из национальных меньшинств нашей республики не имеет права жить на земле, на которой оно прожило сотни лет. Разве вы не видите, что эта проблема глубже, нежели вопрос вашей или моей ответственности или ответственности этого агентства? Мы – нация, состоящая из сотен меньшинств. А все люди созданы политически равными, так что не будем обходить самую суть вопроса. В данный момент все вооружённые силы США, находящиеся в прериях, заняты одним делом – уничтожением индейского племени, единственное преступление которого заключается в том, что оно желает мирно жить в своей собственной стране.

– Не лучше ли, если вы поговорите об этом с индейским ведомством? – с тревогой сказал Майлс. – Я ведь только агент, и не моё дело решать, правильно или нет было переселять индейские племена на Территорию.

– Но я хочу знать, почему они ушли отсюда, почему они рискнули на этот безумный, невозможный побег в Вайоминг. Если всё, что вы говорите, правда, если вы кормили их и руководили ими…

– Они дикари, – тупо повторил агент Майлс.

– Тогда я должен попросить вас показать мне ваши бухгалтерские книги, – холодно произнёс Джексон, решив, что если нужно будет припугнуть Майлса, он это сделает. – Раз вы не желаете отвечать на самые простые вопросы…

Старик и старуха испуганно уставились на репортёра. Майлс устало покачал головой. Тётушка Люси, нервно стискивая руки, сказала:

– Но ведь вы же не допускаете, что…

– Я допускаю всё, что вынужден допустить. Я сказал вам: моя газета будет к вам справедлива, а мы располагаем влиянием, о чём хорошо известно и конгрессменам, и сенаторам, и даже президентам.

Наступило долгое молчание, нарушаемое только тиканьем стенных часов и коротким, отрывистым поскрипываньем качалки, в которой сидела тётушка Люси. Затем она пробормотала:

– Расскажи ему, Джон.

– Да, всё равно это выплывет наружу.

Тётушка Люси расплакалась:

– Я чувствовала, что это дурно. Но кто знает, что хорошо и что дурно! И я говорила Джону, но ведь так трудно разобраться…

– Простите, – сказал репортёр, – очень сожалею…

– Отсюда бежало трое индейцев, – сказал агент Майлс.

– Шайены?

– Да, из того же селения. Это против правил агентства, и я решил, что если их не наказать, тут никто не останется. Поэтому я послал за вождём и велел ему выдать мне десять человек, чтобы отправить их в тюрьму в качестве заложников.

– Но разве тех трёх нельзя было поймать и вернуть?

– Едва ли, – сказал Майлс.

– А тех десятерых в конечном счёте предполагалось отправить на Черепашьи Острова в тюрьму?

Майлс кивнул.

– Именно тогда они и ушли? – спросил репортёр.

– За теми десятью в их селение был послан отряд с гаубицей.

– И это всё?

– Почти всё, – вздохнул Майлс. – Остальное вам должно быть известно – недостаток питания, малярия, отсутствие хины, лекарств. Я должен был кормить только некоторых из них, выбирать. А разве хорошо заставлять человека делать отбор и решать, кого кормить, а кого обречь на голодную смерть?

Репортёр не отвечал. Он сидел сгорбившись, разглядывая полосы красной пыли, уже въевшейся в кожу его башмаков.

Майлс встал, подошёл к столу и взял одну из бухгалтерских книг.

– Здесь указано, чего мы недополучили, – сказал он: – мяса – семьсот тысяч фунтов, кофе – тридцать пять тысяч фунтов, сахару – семьдесят тысяч фунтов, бекона – тридцать тысяч фунтов, муки – триста сорок тысяч фунтов…

– Недополучили?

– Именно недополучили, – беспомощно подтвердил Майлс. – Если вы напечатаете всё это в вашей газете, меня уволят, а продовольственное положение лучше не станет.

– И всё-таки люди-то ведь умирали от голода, – холодно сказал репортёр.

– Некоторые умирали от голода, другие – от малярии, третьи отправились на охоту за бизонами туда, где бизонов давно нет. Но что я могу поделать? Мне приходится решать, кому есть, кому не есть. Я делал всё, что мог. Я должен был оказывать предпочтение крещёным индейцам, хотя и они полудикари, перед язычниками, которые причиняли только неприятности и беспокойство.

– Вероятно, вы были вынуждены это делать?

– Не судите нас слишком жестоко, – сказал Майлс, когда репортёр поднялся.

Тот кивнул и вышел, не оглянувшись на стариков.

Онлайн библиотека litra.info