Прочитайте онлайн ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА | ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Читать книгу ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА
4312+3735
  • Автор:

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ВАШИНГТОН ВМЕШИВАЕТСЯ

Сентябрь 1878 года

Тем временем Мизнер послал по телеграфу подробный рапорт военному министерству в Вашингтон. Агент Майлс, со своей стороны, послал доклад в индейское ведомство. Уильям Николсон, уполномоченный управления по делам индейцев в Лоуренсе, штат Канзас, отправил довольно обстоятельное донесение в министерство внутренних дел. Он предупредил также агента Майлса, чтобы тот не делал никаких заявлений репортёрам.

Рапорт полковника Мизнера, снабженный множеством дополнений и несколькими примечаниями, достиг своего конечного назначения – подвала в доме, принадлежащем Уильяму Текумсе Шерману.

Главнокомандующий вооружённых сил Соединённых Штатов любил свою семью. Он так сильно любил её, что по всей стране его имя стало нарицательным для обозначения снисходительного и нежного отца. Всякий раз, когда репортёру приходилось, миновав апартаменты Шермана, посещать заваленную бумагами комнату в подвальном помещении, служившую генералу канцелярией и кабинетом, он получал интереснейший материал для заметки. Не раз репортёр находил здесь одного-двух ребят, мешавших главнокомандующему работать. Репортёр говорил себе: «Боже мой, неужели это тот самый человек, который прошёл путь славы (и разрушения) через всю Джорджию!» А это было великолепно, как была великолепна простая дощечка над лестницей в подвал с лаконичной надписью: «Приёмная генерала Шермана». Всё это доказывало, что даже самая громкая слава не даёт возможности узнать истинную сущность человека до тех пор, пока не представится случай понаблюдать его дома, в кругу семьи.

Именно здесь, в этом подвале, в бодрое тёплое утро ранней осени генерал Шерман прочёл рапорт полковника Мизнера. Рапорт был доставлен вместе с другими бумагами о передвижении войск в прериях. В них говорилось, что среди Апачей происходят волнения, Команчи на юге совершили два набега; пьяный индеец из племени Проколотых Носов убил белого человека, и на поимку убийцы послан кавалерийский эскадрон. Шерман с досадой покачал головой: целый кавалерийский эскадрон в погоне за одним пьяным индейцем! Майор Джемс Фредрикс доносил о шайке торговцев виски, контрабандой доставлявших его в Панхендл тысячами галлонов.

Как может армия, спрашивает он, поддерживать хоть какую-нибудь законность и порядок, если эти негодяи имеют возможность продавать свой подслащенный спирт свободно и открыто!

Всё это была какая-то сплошная путаница. К управлению прериями были причастны: армия, Индейское ведомство, министерство внутренних дел, общество квакеров, министерство юстиции в лице маршалов Соединённых Штатов, полиция штата, например – Техасская конница (Ренджеры), местная милиция и ещё, и ещё… Это ещё уходило в бесконечность.

Шерман написал гневную резолюцию, порвал её и, составив новую, более сдержанную, направил заявление Фредрикса в индейское ведомство.

Индейцы Лакоты перешли границу Канады. «Мы возьмёмся как-нибудь за Канаду и наведём там порядок», – сказал себе Шерман. Как и многие военные, генерал был того мнения, что всё это следовало осуществить сейчас же после войны между штатами, когда в распоряжении федерального правительства находились сотни тысяч закалённых солдат. Марш на север, два быстрых удара по Монреалю и Квебеку, и в результате – государство, простирающееся от Северного полюса до Рио-Гранде. Что ж, и теперь ещё не поздно сделать так, и это будет сделано.

И генерал, сидя в своём подвале, где было и тепло и прохладно, погрузился в мечты о новых походах и кампаниях, не замечая мух, которые жужжали вокруг его головы и бороды и, не смущаясь, расхаживали на негнущихся ножках по его бумагам.

«Стачка в Чикаго… отправлены два отряда для поддержания порядка…» Генерал дважды перечёл донесение. Он ненавидел забастовки; в них таилась какая-то смутная угроза, от которой закипала бессильная ярость. Невозможно бороться с ними так, как следовало бы. И даже не уловишь, какие зловещие семена для будущего они несут в себе. Ясно одно – они представляют собой угрозу, и ясно, что существуют люди, насмехающиеся над мундиром, который он носит.

Перейдя к следующему донесению, Шерман в нерешительности взглянул на стоящую под ним подпись. Он не мог припомнить, кто такой полковник Мизнер. Какой же это полк на Территории? Может быть, четвёртый? Нет, тот дальше на север. И не одиннадцатый. А может быть, всё-таки четвёртый? Генерал гордился тем, что знал почти всех своих полковников. И наконец он вспомнил, что где-то в глуши Индейской Территории действительно есть полковник Мизнер. Пощипывая бороду, он смотрел на пылинки, плясавшие в солнечном луче, коснувшемся края его стола, и пытался воскресить в своей памяти описание Оклахомы. Что там? Влажный климат? Может быть, там и шли дожди, но сейчас, наверно, засуха. Лето там сухое, длинное и сухое. Красная пыль… Он вспомнил, как ему жаловались, что красная пыль въедается в синие мундиры и что её очень трудно отстирать. Англичане во время своих кампаний в жарких и сухих странах носят серые мундиры – может быть, это практичнее: ближе к цвету пыли и лучше стирается. Где-то он читал, что белая одежда для жарких стран – самая лучшая. Кажется, Вениамин Франклин писал об этом? Но оденьте солдата в белое, и он только и будет возиться со своей одеждой… Вздор, конечно. Синий цвет – отличный цвет: чего только он не выдерживает!

Шерман стал читать дальше:

«…сообщить вам о том факте, что триста северных Шайенов недавно покинули резервацию. Этот поступок был совершен вопреки приказаниям достопочтенного Дж. Майлса, агента по делам индейцев в Дарлингтоне, который был весьма обеспокоен дерзостью этих дикарей. Поскольку мне, – говорилось далее в рапорте, – были даны инструкции поддерживать авторитет агента, я отправил два кавалерийских, эскадрона, с тем чтобы доставить этих индейцев обратно. Они идут к северу и, насколько я понимаю, намерены вернуться на свои прежние земли в районе Пыльной Реки. Человек девяносто из них вооружены и способны оказать сопротивление; если их не остановят, они, несомненно, причинят вред фермам и населению Канзаса и Небраски. Я надеюсь в ближайшие же дни донести об их задержании, а тем временем жду дальнейших распоряжений».

Дельный рапорт, подумал генерал, один из тех, которые и ситуацию объясняют и показывают, как с ней справиться. Ему нравился тот метод, каким действовало военное министерство, – точный, аккуратный и эффективный. Он напоминал большую стенную карту с множеством разноцветных булавок, соединённых множеством нитей, которыми мог управлять один человек. Главное в том, чтобы держать в руках все нити и в каждое мгновенье дня и ночи знать, где находится каждая булавка. Но, конечно, исключения бывают – их создают великие люди. Его собственный марш от Атланты до моря тоже был таким исключением.

Он вспомнил, что, обернувшись однажды во время работы, увидел одного из своих сыновей, уставившегося на него широко раскрытыми глазами.

– На что это ты так смотришь? – спросил он.

– На вас, сэр.

– А почему?

– Потому что вы, сэр, величайший генерал во всём мире.

– Разве?

– Так говорят, сэр.

– Кто говорит?

– Все, сэр.

Но всё пойдёт прахом, если каждый будет совершать марши от Атланты до моря. Это можно осуществить только один раз в жизни целого поколения… даже десяти поколений…

Он погрузился в мысли о прошлом. Он вспомнил о Линкольне и о том, что никогда, в сущности, не знал его как следует, а Линкольн не знал Шермана. Генерал, меньше чем кто-либо, понимал, как это Линкольну удавалось всегда сохранять такое невозмутимое выражение на длинном и некрасивом лице, хотя он, безусловно, знал не больше других, а иногда даже меньше. И каково было ему сознавать, что все его надежды, удачи, слезы (говорят, он плакал, как женщина) затерялись где-то во враждебной стране вместе с армией, находившейся под командованием одного человека – Шермана, который со своими шестьюдесятью тысячами солдат шёл к океану, неся на штыках судьбу целой страны и её цивилизации! Они обжирались, как свиньи, и обирали эту богатую страну. Это была прогулка, а не война, но такие дела удаются только раз в жизни одного поколения, даже десяти поколений.

Он, Шерман, всё же предпочитал вести войны, сидя над картой, когда все нити были в его руках и он не рисковал ничем, переставляя цветные булавки. Шерман вспомнил, что Ли мог разгромить его даже тогда, когда всё было потеряно для Юга.

И генерал нацарапал на рапорте: «Копию переслать в министерство внутренних дел». Пусть Шурц убедится, что умиротворение заканчивается. Ещё годик – и бунты индейцев отойдут в область воспоминаний.

Затем он написал генералу Филу Шеридану: «Отправьте войска по железной дороге на восток от Додж-Сити, чтобы перехватить триста индейцев из племени Шайенов, идущих на север из…» Откуда же они идут? Он напряг память и в конце концов перечитал доклад. Да… «…из Дарлингтона. Эти индейцы незаконно покинули резервацию, их следует задержать и немедленно водворить обратно. В отношении их вождей могут быть применены военные меры. Полковник Мизнер из форта Рино в курсе всех подробностей». Он подчеркнул фразу:

«Особенно важно, чтобы эти индейцы были окружены, прежде чем они смогут причинить дальнейший вред».

Он подписал и снова обратился к рапортам. В одном из них сообщалось о нехватке трёх тысяч шестисот фунтов муки.

«И почему они вечно надоедают мне с такими пустяками! – думал генерал. – Это касается только квартирмейстерского управления, и больше никого…»

«Почему все так упорно надоедают друг другу?» – думал Карл Шурц, читая копию рапорта, посланного генералу Уильяму Текумсе Шерману каким-то неведомым полковником откуда-то с Индейской Территории относительно того, что какие-то индейцы ушли из своей резервации.

Почему его секретарь, прочитав эту копию, положил её к нему на стол? Почему, размышлял Шурц, все члены правительства должны превратиться в бюрократов? И какой смысл стараться сделать хоть что-нибудь путное из всей этой грязи, если для этого нужно сначала преодолеть груды ничтожных и кляузных донесений? Утонуть в них с головой? Можно подумать, что все дела касаются только его министерства. Нет, стоит человеку стать министром, и он заживо хоронит себя.

Шурц прочёл подпись. «Мизнер?… Кто такой этот Мизнер? – раздраженно спрашивал он себя. – Чего они от меня хотят? Я прикажу снять копии с рапорта и могу переслать одну в военное министерство, другую – в индейское ведомство». Эта мысль – что с рапорта можно снять множество копий – заставила его удовлетворенно улыбнуться. Всё-таки правительственное мероприятие. Это и значит-управлять.

Принятое решение даже понравилось ему – чисто немецкая точность и аккуратность: снимать со всего бесчисленные копии и рассылать их повсюду. И получается какой-то результат: по крайней мере, каждое учреждение узнает обо всём.

Пенсне свалилось с его длинного, острого носа и лежало на рапорте, искривив некоторые слова. Шурц вынул носовой платок и протер одним пальцем стекла, не беря их в руки. Снова оседлав нос пенсне, он пытался вспомнить ещё что-нибудь об этом племени и о той части пустыни, которая называется Индейской Территорией. Не потому, что это имело особое значение, но просто вследствие методического склада своего ума, ибо ему нравилось, когда схожие понятия укладывались, как в ящичке, одно подле другого.

Шурц позвал своего секретаря, и когда тот вошёл, он спросил, что у них есть о Дарлингтоне.

– От мистера Николсона, сэр?

– Вероятно.

Его «р» прозвучало с немецким акцентом. Произнося даже одно слово, он старался, чтобы в нём, по возможности, не было никакого акцента, но это никогда ему не удавалось.

Секретарь принес письмо, но не то, которое Шурц требовал.

– Что-то о Дарлингтоне, – настаивал Шурц. Теперь он вспомнил, что письмо было скреплено вместе с четырьмя другими рапортами.

– Это агентство, где живут Арапахи и Шайены, – пояснил он, гордясь своим знанием всех этих агентств и резерваций, раскинутых в дикой, заброшенной Оклахоме.

Он изучил пять стран; хранить в своей памяти огромные пространства земли нелегко, это большое достижение. С точностью фотоснимков отпечатались они у него в мозгу – если только мозг является хранилищем таких представлений, – словно карты, со всеми рельефами и белыми пятнами, возвышенностями и пропастями; также сохранилась у него в памяти и сцена из его отрочества, как он однажды в маленькой немецкой деревушке полз через водосточную трубу, а выбравшись из неё, увидел перед собой ноги неподвижно стоявшего прусского солдата. И если бы пруссак заметил Шурца, он убил бы его, как были убиты многие в ту революцию… И где бы тогда были все эти карты с такими замечательными изображениями Германии, Швейцарии, Франции, Испании и Соединённых Штатов?

«Какая глупость! – вздохнул Шурц. – Некоторые забывают своё прошлое, другие живут исключительно в прошлом». Некоторым людям дано прожить лишь одну жизнь, и эта жизнь, простая и ровная, подобна безмятежно текущей реке. Именно такая жизнь, пожалуй, лучше всего, но она не похожа на его жизнь. Он прожил столько жизней, что их никак не свяжешь в одно разумное целое.

Секретарь вернулся и на этот раз принес нужное письмо. Прочитав, Карл Шурц приложил его к рапорту из военного министерства. Теперь всё было в порядке, и дарлингтонское дело можно было положить в особую папку. И тогда оно, вместе с тысячами других папок министерства внутренних дел, будет спокойно лежать на полке и покрываться пылью.

Может быть, только этот метод и является правильным, подумал Шурц, перечитывая инструкции генерала Шермана всевозможным генералам, полковникам, майорам. Ведь столько их было в его жизни, столько тысяч сапог чеканило шаг по грязи и пыли, по траве и пышным полям созревшей волнующейся пшеницы!

Он опять вспомнил Мизнера, приславшего рапорт, и опять начал рыться в своей памяти. «Мизнер… Мизнер… – твердил Шурц. – Вечно они там, в прериях, меняют расположение полков!» Он не мог даже припомнить, куда поместили именно эту группу Шайенов. За последние несколько лет по крайней мере шесть групп индейцев были выведены с севера и расселены на Индейской Территории. Беспокойный народ! Шайены первобытны, жестоки, низки. Жители прерий, знающие толк в индейцах, утверждают, что Шайены живут только ради войны. Хотя Шурц сомневался в этом. Никогда не думал он этого, даже о пруссаках, которых ненавидел глубоко и затаенно.

Но ни один народ не живёт для того, чтобы убивать, и только убивать. Такой народ не мог бы иметь ни жен, ни детей и должен был бы исчезнуть с лица земли.

И вот теперь маленькая группа Шайенов, одно крохотное селение, всего в триста душ, ушло с того места, которое ему предназначило правительство. Шли они на родину, на север – за тысячу миль. Их ум подобен уму ребёнка, и за это им придётся поплатиться жизнью. «Они умрут, но будут бороться, – думал Шурц. – Одно, кажется, индейцы знают – как надо умирать».

Однако его любопытство было возбуждено, и захотелось узнать об этой истории побольше. Он едва ли сознавал, насколько его раздражает суетливость, с которой Шерман так и сыплет приказами. Он и сам был когда-то солдатом и знает, что такое военная строгость, но всё-таки пуля – не лекарство от всех болезней.

Шурц стал внимательно просматривать отчёты из Дарлингтона. В течение двух часов он тешил свою совесть рассуждениями о том, что никто, кроме Карла Шурца, не дал бы себе труда возиться с такой путаной историей. Дочитав, он понял, что ничего не сделает. «Да и что тут сделаешь!» – сказал он себе и решил повидаться завтра утром с Шерманом. «Да, тут ничего не сделаешь», – повторил Шурц. Главное то, что Шерман всё-таки прав. Если закон нарушен, виновных следует покарать.

Его отвлекли другие дела, и на следующее утро он как-то забыл о Дарлингтоне. Донесения из Дарлингтона всё ещё лежали в папке на его письменном столе, но до одиннадцати часов он не вспомнил о них, а затем ему надо было спешить на совещание кабинета. Однако, проходя мимо стола, он увидел папку и решил всё-таки поговорить с Шерманом.

Совещание томительно тянулось, министры поджидали президента. Хейс запаздывал. Военный министр Мак-Крери то и дело посматривал на часы и сердито объявлял время. Карл Шурц откусил кончик сигары, но почему-то не закурил. Министр почты и телеграфа дремал.

Подали завтрак. Карл Шурц считал, что Америка наиболее отстала в вопросах гастрономии. Пища здесь безвкусная, пресная, она может лишь утолить голод, но не доставляет человеку никаких иных ощущений. Он ел рассеянно, как человек, который раздосадован бессильными попытками вспомнить какой-то пустяк. Он не притронулся к яблочному пирогу и, взяв чашку кофе, наконец закурил сигару.

– Мы просидим здесь весь день! – проворчал Мак-Крери.

Пепел на сигаре всё нарастал, и внезапно Шурц понял причину своего беспокойства и недовольства.

– Вы помните договор Харни-Сенборна? – спросил он Дивенса, министра юстиции.

Министр, отщипывая кусочки пирога, сердито взглянул на Шурца, как человек, которого внезапно спросили о том, что очень далеко от хода его мыслей. Кроме того, ему не нравился Шурц: не нравился его тон, его испытующий взгляд исподлобья.

– Вы должны бы его помнить, – продолжал Шурц. – Это было в шестьдесят пятом году.

– Договор с индейцами?

– Да, он был подписан в шестьдесят пятом, – вставил государственный секретарь Эвартс.

Шурц что-то обдумывал. Он помнил большую часть договора. Его основной пункт гарантировал индейцам прерий право жить на тех землях, которые они занимали на севере, – весь бассейн Пыльной Реки от Чёрных Холмов и Скалистых гор на западе до Жёлтого Камня на востоке. Договор имел в виду племена Шайенов и Лакотов, но главным образом Шайенов, поскольку Лакоты жили дальше к востоку.

Шурц вкратце изложил договор; он подчёркивал основные факты, слегка помахивая сигарой и оставляя при этом на скатерти дорожку пепла.

Во всей его манере проглядывала такая снисходительность, что министру юстиции захотелось перечить ему.

– Желал бы знать ваше мнение, – заявил Шурц. – Конечно, без подробностей, просто как вы смотрите на это.

Дивенс пожал плечами.

– Весь этот договор – мёртвая буква, – сказал он.

– Как так?

– Я не вижу ни значения, ни смысла договора, который заключен много лет назад с кучкой каких-то дикарей.

– Но мы же заключили договор, – пожал плечами Шурц.

– Он не имеет законной силы.

– Не имеет?

– Это был просто известный жест, – заметил, улыбаясь, Эвартс. – В конце концов, любой договор с индейскими племенами только жест.

– Я могу привести три законных основания, аннулирующих такой договор, – сказал министр юстиции. Попыхивая сигарой, Шурц кивнул головой:

– Во-первых, если суверенное государство заключает договор с другим суверенным государством, такой договор сохраняет силу только до тех пор, пока оба государства остаются суверенными. В данном случае о суверенности говорить не приходится; если даже эти индейцы были суверенными в областях, которые они населяли, они теперь не являются таковыми. Самый факт их изгнания с территорий, на которых они проживали, исключает всякие притязания на суверенитет. Во-вторых, такой договор обусловлен дружественными отношениями. С той минуты, когда индейцы объявили нам войну, договор был аннулирован. Правда…

В эту минуту вошёл Хейс. Все встали, но президент сказал:

– Пожалуйста, садитесь, джентльмены, прошу вас. Большую часть совещания занял железнодорожный вопрос. Хейс, уставший, измотанный, тщетно старался распутать этот клубок нарушенных обязательств, взяточничества и обманов.

И снова Карл Шурц забыл дарлингтонскую проблему; осталось только бесцельное желание узнать о третьем юридическом основании Дивенса, но и это желание было забыто. Он всё более горячился в связи с поднятым на совещании вопросом, всё громче выкрикивал свои возражения, причем его грубое горловое немецкое произношение становилось всё явственнее.

Когда он возвратился в своё министерство, папка с дарлингтонским делом была убрана с его стола.

***

Вернул его и этой теме Джексон, вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк Геральд», но уже два дня спустя, в течение которых министр внутренних дел успел совершенно забыть инцидент в Дарлингтоне.

Шурц сам был журналистом; он прочитывал ежедневно множество газет и имел собственное мнение насчёт того, чем должна быть пресса. Иногда ему просто жутко становилось при мысли о влиянии газет в Америке и о том, какой силой они могли бы быть. И вместе с тем он видел, что эта сила продажна, развращена, поставлена на службу тирании, обману, ненависти и предрассудкам.

– Вы можете дать мне кое-что интересное, – сказал Джексон, входя к нему в кабинет.

– Вы так думаете? – улыбнулся Шурц.

– Я знаю, вы не любите разговоров об индейцах, вступивших на тропу войны, но мой редактор говорит, что в Канзасе назревает война.

– Тогда отправляйтесь в военное министерство, – пожал плечами министр, довольный своей шуточкой.

– Я был там, – ответил Джексон. – По их мнению, в прериях царят мир да пьяные индейцы.

– Так и нужно отвечать.

– Но ведь из этого заметки не состряпаешь. Я получил достоверные сведения о том, что в Канзасе идут бои между войсками и индейцами.

– Чепуха!

– Шайены… – сказал репортёр. И тогда Шурц вспомнил обо всей этой истории в Дарлингтоне.

– Это пустяки, – возразил Шурц. – Просто сбежало несколько Шайенов. Они ушли из своей резервации и решили вернуться к себе на родину. Вслед за ними послана военная полиция, она должна привести их обратно. Вот и всё.

– Сколько же их?

– Сотни три, считая женщин и детей. Вы знаете, они кочуют, как цыгане.

– Это уже кое-что, – сказал Джексон.

– Но для статьи мало. Почему бы вам не писать о тех тысячах индейцев, которые преспокойно живут в своих резервациях? Пишите о том, как правительство старается создать новую жизнь для целой расы, приобщить её к цивилизации в течение жизни одного поколения… Почему не печатают никогда ни слова об индейцах, пока где-нибудь не заест маленький винтик? Ведь это огромная машина, – так неужели вы думаете, что она всегда может работать без перебоев?

– Когда люди друг с другом сражаются, об этом нужно печатать в газетах.

– Сражаются?… Да там и сотни взрослых воинов не наберется… Два кавалерийских эскадрона отправлены за ними, чтобы привести их обратно.

– А когда это произошло?

– Дня два-три назад.

– Так теперь всё уже, должно быть, кончилось?

– Весьма вероятно, – улыбнулся Шурц. – Вы услышали о войне в прериях, и вам кажется, что большие армии движутся по разным направлениям, маневрируют, что там происходят стычки, настоящие сражения. Слава Богу, ничего подобного нет. В Америке этого больше не бывает. И если несколько солдат едут вслед за несколькими глупыми индейцами, которые не понимают, что правительство хочет создать им хорошую жизнь, – это не война. Всё равно как если бы полиция преследовала железнодорожного вора. Их приведут обратно и превратят в мирных фермеров, и это самое правильное. Так ведь?

– Или же отправят на Черепашьи Острова?

– Да нет! Что за выдумки относительно Черепашьих Островов! Конечно, мы здесь, в министерстве внутренних дел, не святые, но мы не ссылаем каждого глупого индейца в тюрьму на эти острова.

– И всё-таки индейцы там умирали, – кротко заявил Джексон.

– Так же, как и белые. И это позор. Разве я не понимаю, что это стыд и срам – использовать такое страшное место в качестве тюрьмы! Но вы полагаете, что можно излечить нарыв, просто отмахнувшись от него? Нет, для этого нужно время. Нужен сначала законопроект, затем резолюция, затем обсуждение в комиссиях, голосование. Это и есть демократия.

Джексон посмеивался, глядя на грузного, брызжущего слюной, раздраженного министра. Шурц сказал:

– Закуривайте вашу трубку, я налью вам шнапсу. Я понимаю, что обидно прийти сюда за сенсационными новостями, а уйти без них…

– Я был там, – пробормотал Джексон и выпил виски.

– Где?

– На Индейской Территории.

Шурц уставился на Джексона, широко раскрыв глаза, и репортёр ответил ему спокойным и пристальным взглядом.

– Этим летом, – пояснил Джексон.

– Вот как!…

Наступило длительное молчание. Наконец репортёр поднялся, собираясь уходить. Шурц снял пенсне и начал тщательно протирать его.

– Это долгий путь – до родных мест, – заметил репортёр. – Откуда они?

– Кажется, из Чёрных Холмов, – сказал Шурц, не поднимая глаз.

– Я там был.

– Вы, кажется, везде побывали…

– Кое-где побывал. Мне понравились Чёрные Холмы. Может быть, потому понравились, что я никогда не жил в горах. Хороший уголок для Америки!

– Конечно, – сказал Шурц таким тоном, что было ясно: интервью окончено.

– Да, они безумцы. Ведь это тысяча миль от Индейской Территории.

– Может быть, они и безумцы, – равнодушно отозвался Шурц. – Когда слушаешь, как индеец рассуждает, то иногда действительно кажется, что они сумасшедшие. Но разве можно допустить, чтобы триста бродяг шли, куда им вздумается!

Репортёр повернулся, чтобы уйти, но голос министра следовал за ним до дверей:

– Я очень сожалею, что оставил вас без сенсации, но никакой войны нет. И с вашей стороны нехорошо будет, если вы напишете о войне. Мы стараемся делать что можно для индейцев, и страна должна знать об этом.

«Полагаю, что страна мало этим интересуется», – подумал Джексон.

Когда репортёр ушёл, Шурц остался сидеть за столом. Глядя на закрывшуюся дверь, он злился на Джексона, злился на самого себя за то, что вспылил. В сущности, ничего не случилось, и репортёр, стараясь выведать что-нибудь, действовал просто наугад. Таковы уж эти репортёры, и если человек разоткровенничается с ними, так и жди неприятностей. Но в данном случае писать будет не о чем. Ещё день-другой – и всему этому конец.

Когда спустя несколько часов в кабинет вошёл секретарь, Шурц всё ещё сидел, уставившись в пространство.

– Есть какие-нибудь приказания, сэр? – спросил секретарь.

– Никаких.

– Мистер Фрилинг из Сент-Луиса ждёт в приёмной, сэр.

– Да?

– Вы вчера назначили ему…

– Ах, да… Проводите его сюда. И договоритесь с генералом Шерманом, когда нам с ним встретиться.

Но в течение всего разговора с Фрилингом из Сент-Луиса Шурц убеждал себя, что единственной причиной, побуждавшей его увидеться с генералом Шерманом, было желание не допустить, чтобы в печать проникли, сведения об этой неприятной истории, и добиться, чтобы с ней было покончено быстро и без шума.

Когда Карл Шурц спустился по лестнице в подвал, Шерман пошёл ему навстречу. Старые друзья обменялись тёплым рукопожатием. Они закурили сигары и уселись по обе стороны заваленного бумагами письменного стола. Солнечные зайчики играли на документах, на старом дереве, и прохладный, спокойный воздух точно становился теплее от этого. Они беседовали о давних временах и обо всём понемногу и стряхивали сигарный пепел прямо на пол.

Наконец Шурц заговорил о причине своего посещения. Он вынул из кармана копию рапорта Мизнера и положил на стол перед Шерманом.

– А… это… – сказал последний, слегка улыбаясь и кивнув головой.

– Ко мне приходил один репортёр, неглупый малый. Он хотел узнать, действительно ли в Канзасе идёт война с индейцами.

Шерман беззвучно рассмеялся.

– Надеюсь, всё уже кончено, – с расстановкой сказал Шурц.

– Да, всё равно, что кончено, – кивнул Шерман.

– Значит, их поймали?

– Думаю, что так. Как вам известно, в прериях нет телеграфа через каждые десять миль… Вот что я получил сегодня от Шеридана.

И он протянул Шурцу телеграмму такого содержания:

«От генерала Поупа – генералу Филипу Шеридану, 12 сентября 1878 года.

Приняты следующие меры для поимки северных Шайенов. Рота пехотинцев и приданные им лошади отправляются специальным поездом завтра из форта Уоллес, чтобы преградить путь индейцам, в случае если они перейдут железнодорожную линию на восток или запад от вышеупомянутого форта. Две пехотные роты выступают сегодня вечером из форта Хейс и расположатся в двух пунктах, где индейцы обычно переходят Тихоокеанскую железную дорогу в Канзасе, – между фортами Хейс и Уоллес. Одна рота пехотинцев из Доджа размещена вдоль железной дороги к западу от этого пункта. Два кавалерийских эскадрона из форта Рино идут следом за индейцами, и к ним присоединится кавалерийский эскадрон из Кэмп-Сэпплай. Из форта Лайон высланы войска для наблюдения за местностью на восток и запад от поста и отдан приказ немедленно атаковать индейцев, в случае если они будут обнаружены и не захотят сдаться…»

Шурц отложил телеграмму и пробормотал:

– Мышеловка.

– Поуп – человек дельный.

– Да, я теперь понимаю, почему репортёры решили, что в Канзасе идёт война. Шерман пожал плечами:

– Если солдатам нечего делать, то дисциплина падает. Это встряхнёт их немножко. Сегодня или завтра мы услышим, что индейцев захватили.

– Вероятно… если только кто-нибудь из них уцелеет, – добавил Шурц.

– Они получат по заслугам. Если они убьют хоть десять наших солдат, то, сколько бы мы их ни уничтожали, они ещё останутся у нас в долгу. Я не чувствую симпатии к индейцам. Следовало их уничтожить ещё пятьдесят лет назад, и наша страна только выиграла бы от этого.

– Возможно…

– Я распорядился, чтобы вожди и уцелевшие мужчины были отправлены на Черепашьи Острова.

– На Черепашьи Острова?

– Мятежи следует вырывать с корнем. Это жестокий способ, но только тогда с ними будет по-настоящему покончено.

– Разве?

– Иначе искра будет тлеть.

– Вы, вероятно, правы, – мягко сказал Шурц; откинувшись на спинку стула, он насмешливо смотрел на кончик своей сигары. – Нехорошо, если вся эта история попадёт в газеты, хотя особого значения это не имеет. Переселение индейцев – правительственное мероприятие, и нельзя разрешить трём сотням каких-то дурацких дикарей бродить с места на место, точно цыганам. Одно только…- Он тряхнул сигарой, рассыпая пепел по полу. – А ведь хорошо работать в подвале, – продолжал он. – Гораздо лучше, чем сидеть на высокой башне, надо всем и всеми.

– Здесь прохладно, – согласился Шерман.

– Очень прохладно… Так о чём мы говорили? – спросил Шурц; он затянулся сигарой. – Вы знаете, я люблю эту страну. Иногда меня спрашивают, не хочу ли я вернуться в Германию. Ах, я отбросил эту мысль уже двадцать лет назад! Мне говорят-это же моё отечество, а я отвечаю, что отечество там, где человек может быть свободным. Я обманываю самого себя, но всё же продолжаю в это верить. Когда человек стареет и обрастает бородой, он откидывает одно честное убеждение за другим. Жажда свободы и добра как бы загнивает в нём.

– Можно сказать также, что с возрастом приходят осторожность и мудрость.

– Говорят. Нет, теперь я, конечно, не буду сражаться на баррикадах, а вы не пройдёте маршем через Джорджию. Я надеялся, – продолжал Шурц свои рассуждения, – что нам удастся уладить это дело с Шайенами и не будет нужды отправлять их вождей на острова.

– Образумить индейцев невозможно.

– Разве? Нам кажется, что у них нет разума и что они делают безумства, вроде, например, попытки пройти тысячу миль, хотя повсюду их стерегут войска, чтобы задержать. Но, может быть, они не умеют рассуждать и взвешивать. Они хотят попасть к себе на родину и идут туда. Надо пройти долгий путь на север, но это не кажется им невозможным, – что же невозможного в такой простой вещи, как возвращение на родину!

– В данном случае дело обстоит именно так, – сказал Шерман.

Они опять пожали друг другу руку, и Карл Шурц стал медленно подниматься по лестнице.

Провожая его до дверей, Шерман удивлялся, как медленно идёт министр внутренних дел.

– Когда их доставят в тюрьму, я сообщу вам немедленно, – сказал Шерман.

Но Карл Шурц едва ли слышал его.

Погрузившись в свои мысли, он старался понять, каким образом ложное в теории может быть правильным на практике.