Прочитайте онлайн ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА | ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Читать книгу ПОСЛЕДНЯЯ ГРАНИЦА
4312+3740
  • Автор:

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ТРИ БЕГЛЕЦА

Август 1878 года

О трёх бежавших Майлсу рассказал Арапах, по имени Джимми Медведь, который ездил к северу от агентства в поисках дичи.

Прошло уже три недели, дождей всё ещё не было, и зной держался по-прежнему.

Арапах был уроженцем Оклахомы, но и ему не приходилось наблюдать такого зноя. Никогда не видел он, чтобы земля превращалась в пыль, забивала человеку горло, нос, глаза. За два дня охоты он не встретил ни одного живого существа, только жаркое марево струилось над землёй.

В часы нестерпимого полуденного зноя Арапах прилёг на жёлтую траву и спрятался от солнца под брюхом своей усталой лошади. Когда Джимми нечаянно коснулся лежавшего в траве высохшего белого бизоньего черепа, он обжёг палец.

А когда он снова сел на лошадь, седло полоснуло ему ноги, точно раскалённым ножом.

– Клянусь Богом, я скоро околею от этой проклятой жары! – громко простонал он. Он был крещён и настолько владел английским языком, что индейцы называли его Человеком-Который-Потерял-Свой-Язык.

Вполне вероятно, что он уже был доведён жарой до невменяемого состояния, когда увидел трёх Шайенов, галопом мчавшихся на север. Первой его мыслью было, что они загонят своих коней, а второй – что у них, видимо, есть какая-то важная причина, заставляющая их мчаться на север таким аллюром, зная, что рано или поздно лошади всё равно падут. Джимми погнался за ними, но Шайены, повернув к нему своих коней, так грозно посмотрели на него, что он испугался, как бы они не застрелили его раньше, чем он успеет сказать хоть слово.

– Это были дикари, а не христиане, – продолжал свой рассказ Джимми, – северные Шайены из селения, где вождём Тупой Нож.

– Куда вы едете? – крикнул он на этот раз по-шайенски.

– На север, – последовал ответ. – Туда, откуда мы пришли.

И, повернув своих коней, они умчались как одержимые.

Когда он на обратном пути в резервацию стал думать о прохладных ветрах и зелёных деревьях в тех местах, куда направлялись Шайены, он едва не сошёл с ума.

***

Тщательно расспрашивая Арапаха, агент Майлс задал себе вопрос: «Зачем он мне рассказывает всё это? Какое мне дело, если трое или даже десяток индейцев убежит отсюда хоть к чёрту!» Однако он понимал, что не пройдет и часа, как об этом узнает всё население агентства. Подобные события почему-то всегда становятся известны. А в такую жару достаточно и одной искры, чтобы забушевал пожар.

– Ты твёрдо уверен, что эти трое были из поселка Тупого Ножа? – спросил Майлс.

Джимми Медведь кивнул головой. Он поднял руку и отсчитал по пальцам: один, два, три.

– Итак, ты уверен, что они ехали на север? – настаивал Майлс.

– Клянусь Богом, на север. Они мчались точно сумасшедшие.

– Их имена?

Арапах пожал плечами.

– Северные Шайены, – ответил он.

Однако Майлс не очень-то верил Джимми. Как жаль, что сейчас в конторе нет Сегера. Не потому, что Сегер помог бы ему принять то или иное решение, но, спокойно попыхивая своей трубкой, он пристально смотрел бы на этого индейца. Агент был уверен, что всякий индеец откроет скажет правду скорее Сегеру, чем ему.

– Если не знаешь, как их зовут, то почему же ты решил, что это северные Шайены?

Арапах сделал выразительный жест и, сощурившись, поглядел на Майлса так, что агент почувствовал себя дураком. Индейцы умели распознавать любое племя по мельчайшим деталям, которые выпадали из внимания белого человека.

Затем в комнату вошла тётушка Люси с тарелкой сахарного печенья и кувшином холодного лимонада. Она поставила всё это на конторку. Индеец, сжав руки, просительно посмотрел на Майлса. Агент кивнул головой, и Джимми торопливо начал набивать рот печеньем.

– Вкусно, Джимми Медведь? – улыбнулась тётушка Люси.

Индеец закивал, не переставая жевать. Он пренебрёг лимонадом, но быстро расправлялся с печеньем, пока тарелка не опустела.

– Не хочешь ли теперь выпить этого вкусного, холодного лимонаду? – спросила тётушка Люси.

Покачав головой, он встал и направился к двери. Майлс сказал:

– Всё. Можешь идти.

И когда Арапах ушёл, он спросил:

– Люси, почему ты каждый раз кормишь их?

– Ну… потому, что они ждут этого.

– Пусть не ждут, пусть не думают, что всякий раз будут наедаться здесь печеньем! Распределяя им пайки, я стараюсь быть честным и справедливым.

– Ну прости, Джон, – извинилась тётушка Люси.

– Ладно, ладно… – рассеянно кивнул он, играя карандашом и рисуя маленькие кружки на лежавшей перед ним бумаге. – Ты не знаешь, где Сегер?

– Вероятно, в конюшне.

Взяв шляпу, Майлс вышел из дому. Он медленно шагал к конюшне. Вчерашняя дурнота – неприятное предостережение. Если он свалится от приступа лихорадки, агентство поплывёт по воле волн, как корабль без руля.

Он увидел Сегера, с удобством расположившегося в тени конюшни и чинившего порвавшуюся сбрую. И Майлс позавидовал несокрушимой силе и здоровью этого загорелого, крепко сбитого человека. Сегер взглянул на подходившего Майлса, кивнул ему, но своего дела не бросил.

Пока Майлс рассказывал о сообщении Джимми Медведя, Сегер продолжал усердно сшивать кожаные постромки.

Когда Майлс смолк, Сегер мягко сказал:

– Ну, три человека – это не Бог весть что…

– Если трое могут уехать безнаказанно, то может и всё племя.

– Да ведь ещё не уехало, – возразил Сегер.

– Сегодня же об этом будет знать всё агентство, – заметил Майлс.

– Это зависит от вас. Вы можете сказать, что разрешили им уехать.

– Тогда они все будут просить разрешения, – уныло сказал Майлс. – Каждый живущий на Территории индеец захочет вернуться к себе на родину.

– Я бы голову оторвал этому Арапаху! Я научил бы его держать язык за зубами! – вскричал Сегер.

– Теперь уже поздно, – сказал Майлс, – если бы я даже и одобрял такие способы. Лучше запрягите шарабан.

– Поедете в форт?

Майлс не ответил. Он снова позавидовал непринуждённой позе Сегера, сидевшего среди пыли. «В этой безответственности и состоит разница между подчинённым и начальником», – подумал Майлс.

***

Правя шарабаном, катившимся по дороге к форту, Майлс, глава агентства, испытывал чувство растерянности, тревоги, усталости. Он был в чёрном сюртуке и чёрном котелке и предчувствовал, что солдаты, одетые в красивую и удобную кавалерийскую форму, будут, как обычно, насмехаться над ним. Его раздражало, что форт Рино и его гарнизон находятся в такой близости от Дарлингтона и служат ему вечным напоминанием, что ни он сам, ни остальные работники агентства совершенно не умеют держать индейцев в руках. Вместе с тем сколько раз, особенно по ночам, пробудившись от тревожного сна, он с благодарностью вспоминал о том, что вооружённые силы США находятся совсем рядом!

Однако он не мог сочетать мир, поддерживаемый штыком, с учением о мире на земле того, кому он некогда решил посвятить свою жизнь. Ему казалось, что если подходить к людям с распростёртыми объятиями, то штыки не нужны. Давайте с любовью, служите с любовью – и вам ответит тем же даже дикарь, стоящий на самой низкой ступени развития. Но зачем всё это? У него не было истинной веры в своё дело, даже такой, какая была у Люси, в простоте души считавшей, что своим печеньем она служит той же идее.

Майлс вспомнил, как однажды застал Сегера избивающим шайенского мальчугана. Удержав уже занесённую для нового удара руку Сегера, он воскликнул:

– Джон, если мы идём к ним стиснув кулаки и с ненавистью в сердце, как они могут отнестись к нам с любовью! – Выражение лица Сегера не изменилось, хотя в глазах и промелькнуло что-то вроде презрения.

– Агент Майлс, – сказал он, – этот маленький негодяй хотел пырнуть меня ножом, так что вы лучше уходите и дайте мне рассчитаться с ним. Уж он полюбит меня, когда поймёт, кто его господин.

Это воспоминание расстроило Майлса, но вместе с тем и укрепило его решение быть на этот раз твёрдым. В такой зной трудно любить ближних. Пусть индейцы подчинятся закону, а тогда он покажет им, как умеет заботиться об их благополучии. У него опять разболелась голова, воротничок и рубашка промокли от пота. А тут ещё эта пыль, поднятая копытами лошадей и оседающая на его чёрном костюме!

Он въехал в форт через бревенчатые ворота, мимо часового, который, вытянувшись, отдал ему честь.

Майлс никогда не умел отвечать на приветствие, военщина всегда была ему не по душе. Он остановил лошадей и некоторое время посидел в шарабане, стараясь отдышаться и успокоить тяжело бьющееся сердце. Затем вылез и тщательно вытер лицо и шляпу носовым платком.

Форт Рино – четырёхугольник из бревенчатых и глинобитных стен, окружающих бревенчатые и глинобитные казармы – мало чем отличался от других фортов США, разбросанных среди прерий, начиная от канадской границы на севере до Рио-Гранде на юге.

Солдаты обучались, потели, чистили своих лошадей, а офицеры, чтобы убить невыносимую скуку, играли в вист и грошовый покер, а по временам валялись в приступе малярии. Никакого общения с людьми здесь не было, не велось даже торговли с туземными племенами. Войны с индейцами были кончены. Даже скотоводов было мало на Индейской Территории, и некому было надоедать командиру жалобами на бездельников, крадущих скот. А эти кражи могли бы внести хоть какое-нибудь разнообразие. За ворами можно было бы охотиться, забрать их в форт, где господа офицеры развлекались бы их рассказами о том, как они творили самосуд, угоняли чужие стада, клеймили чужой скот, спасались от неминуемой смерти.

Единственным развлечением здесь были месячные отпуска да поездки в Сент-Луис. Месяцы эти были длинными и жаркими. Солдаты бранили и такую жизнь и воинские обязанности, а молодые офицеры писали письма домой и с завистью слушали рассказы ветеранов об индейском вожде Сидящем Быке, о славных старых временах, когда ещё существовали индейцы, которых надо было убивать, и храбрецы, которые охотно шли на это.

Полковник Мизнер встретил Майлса довольно любезно. Между военными властями и чиновниками из агентства нередко происходили трения, но за последний месяц никаких недоразумений не было. Квакеры были непонятны полковнику и как секта и как люди, но он знал жизнь и гордился широтой своих взглядов. Мизнер был из тех людей, которые предпочитают, чтобы их просили, чем просить самим. Военный мундир был его кумиром, и если кто-нибудь обращался с просьбой к Мизнеру как к военному, это значило, что обращались к его мундиру. Тем более, когда таким просителем был Майлс, которого он считал недостаточно компетентным для порученной ему работы: полковник находил, что она больше по плечу военным, чем какой-то кучке квакеров.

Поэтому он любезно и снисходительно приветствовал Майлса, спросил о его здоровье и о здоровье супруги. Он был почти рад, когда заметил явное беспокойство на лице агента.

Мизнер был высокий узколицый человек; он гордился своей тонкой талией и энергично сжатым ртом. У него была привычка проводить рукой по туго стянутому мундиру, как бы желая удостовериться, не пополнел ли он за последние несколько часов. Он льстил себя мыслью, что его подтянутость и выправка выгодно отличают его от большинства офицеров, служивших в прериях, от их небрежности в одежде и манерах. Но они получили офицерское звание на войне и никогда не видели серых стен военной академии Вест-Пойнта. И вот он стоял перед агентом прямо и непринуждённо, как будто ртуть в термометре показывала всего шестьдесят, а не сто пять градусов в тени.

– Вот жара! – смущённо сказал Майлс, как бы извиняясь за свой пыльный костюм и потное лицо. – Здесь, в форте, кажется прохладнее.

– Смотря как относиться, – улыбнулся Мизнер. – Постепенно привыкаешь и к прериям: что жара, что холод – всё равно… А как ваши краснокожие? Ещё не перерезались?

Майлс уныло покачал головой. Мизнер пригласил его на затенённую веранду офицерской столовой. Когда они уселись, Мизнер приказал подать чего-нибудь выпить.

– Только лимонаду, – сказал Майлс, угрюмо поглядывая на двух молодых лейтенантов, шутивших с девушкой в тени чахлой сосенки.

Казалось, девушка была совершенно равнодушна к зною, и он завидовал её звонкому смеху, так отчётливо звучавшему в сухом воздухе. Он никогда не видел её прежде и невольно подумал о том, как хорошо было бы пригласить кого-нибудь совсем незнакомого, вроде неё, в агентство пообедать с ним, Люси и Трубладами.

Лимонад освежил его. Он медленно тянул прохладный напиток, рассказывая Мизнеру о своих тревогах.

– Итак, по-вашему, Маленький Волк намерен взбунтоваться? – спросил Мизнер, когда агент умолк.

– Может быть, и нет, но следует быть начеку.

– Согласен с вами, – спокойно отозвался Мизнер. – Опасные бестии, эти Воины Собаки! Это своего рода воинский орден дикарей. Я сталкивался с ними на севере. Доказывать что-либо индейцам бесполезно, а если они заберут себе что-нибудь в голову, да ещё разозлятся, с ними ничего не поделаешь. Хороши они только мёртвые. Но, право, вам незачем так расстраиваться. Форт у вас под боком, в моём распоряжении отличные солдаты, и даже если мятеж станет всеобщем, я в случае необходимости смогу удержать форт в течение целого месяца… даже двух месяцев, – поправился он и мысленно добавил: «Клянусь Богом, я только и хочу этого!»

– Нет-нет, это вовсе не мятеж, – поспешно сказал Майлс. – Ничего похожего. Хозяевами положения являемся мы. Дела за последние месяцы шли всё лучше и лучше. Суть в том, что северные индейцы не привыкли к дисциплине, принятой в резервации. За побег этих трёх следует наказать остальных. Они должны понять, что их поселили на Территории раз и навсегда.

– Что ж, я пошлю к ним в деревню небольшой отряд, – улыбнулся Мизнер. – Мы покажем им, что такое закон, и отправим их вождей к вам в контору, чтобы вы задали им хорошую головомойку. А вы между тем подумайте о соответствующем наказании. И предупреждаю вас, агент Майлс: пусть оно будет пожёстче. Я-то знаю этих проклятых Воинов Собаки!

– Я предпочёл бы осторожность, – сказал Майлс неуверенно.

– Ну, я не страдаю излишней осторожностью. – Тон полковника стал отеческим. – Хорошенько проучите их, а мы вас поддержим. В этих краях армия – по-прежнему единственное лекарство…

***

Отряд состоял из сержанта Джонаса Келли, рядового Роберта Фрица и Стива Джески – следопыта, который постоянно околачивался возле форта и продавал свои немногочисленные таланты за ночлег, еду и выпивку. Стив врал с такой же лёгкостью и вдохновением, как и любой из знаменитых следопытов прерий, чьи биографии десятки раз печатались в десятках восточных газет, и он часами мог рассказывать небылицы какому-нибудь приезжему за бутылку неочищенного виски.

Одеждой ему служили грязная, старая рубаха и рваные кожаные штаны. Волос он не стриг. У пояса висел высохший скальп индейца, служивший вывеской его ремесла и удостоверением того, что он опытный профессиональный следопыт и истребитель индейцев. На носу у него торчала огромная рыхлая бородавка. Его рубаха и длинная, чуть не по пояс, борода были испачканы табачным соком.

Но среди его немногочисленных талантов было и кое-какое знание шайенского языка.

Знание это было весьма скудное и элементарное, но он считал его более чем достаточным и делал вид, что он многоопытный переводчик. Прекрасный, богатый и гибкий язык этих индейцев был, на его взгляд, просто тарабарщиной, и он переводил с него соответствующим образом. К тому же английский словарь Джески был настолько ограничен, что он всё равно не сумел бы правильно перевести, даже если бы понимал всё, что говорили индейцы. И мало кто мог бы уличить его: армия США знала столь же плохо язык народа, который она поработила, как и большинство оккупационных армий.

И вот он ехал впереди двух солдат, благоразумно соблюдавших известную дистанцию, и не без основания.

Сержант Келли и солдат Фриц, оба закалённые и жилистые, провели в прериях долгие годы. У них была загорелая, здоровая кожа, небольшие ясные глаза. За свою долгую службу в армии они научились не задавать лишних вопросов. Это были опытные и исправные солдаты; безрассудной храбрости они не проявляли, но при нужде и от дела не уклонялись. Сейчас им приказано охранять следопыта, и они только это и будут делать. А то, что они едут к индейцам, настроенным более или менее враждебно, мало их тревожило.

Они вели разговор только между собой, не обращаясь к следопыту, точно его тут и не было, но тот давно привык к пренебрежению со стороны щеголеватых военных. Сержант Келли только что исповедался у заночевавшего в форте патера; он говорил Фрицу:

– Заметь, я не возжелаю язычницы, ибо душа её чернее её сердца.

– В таком случае никогда не езди к Апачам, – поддразнивал его Фриц. – Их женщины обнажают грудь, как мы снимаем перчатки.

– Врёшь!

– Ты так считаешь? А всё-таки, красные женщины или чёрные, это всё же лучше, чем вообще без женщины. У тебя никогда не было скво, сержант?

– У тебя у самого не было индеанки. И предупреждаю тебя: держи руки подальше от скво.

Я буду держать руки подальше от них, – откликнулся Фриц. – Чёрт побери, я так давно торчу в этом проклятом форте, что надо хоть моим глазам полакомиться.

– Шайены перережут тебе глотку, если ты будешь заглядываться на их женщин.

Фриц сплюнул: – Всё это краснокожая сволочь. Я видел недурных скво, но они очень скоро сморщиваются, как лежалое яблоко.

– Я знавал одну, – произнёс Келли после продолжительного молчания.

– Да? Где же?

– И вспоминать не хочу, – ответил Келли. – Но ты напрасно думаешь, что индейцы все на один манер. Шайены преотчаянные. Это тебе не Команчи, не Поуни или Кайовы какие-нибудь. Они гордые и молчаливые, вроде ирландцев.

– Никогда я не видел молчаливого ирландца, – заметил Фриц.

– У них душа молчаливая. Тебе этого не понять, – возразил Келли.

Они продолжали ехать, пока следопыт не поднял руку. Сквозь чахлые деревья виднелись высокие тонкие жерди кожаных палаток.

– Здесь, – сказал Джески.

– Я поеду туда один, – заявил Келли. – Они относятся к мундиру с должным уважением.

– Видел я, как они с должным уважением продырявили пулей этот мундир, – насмешливо заметил Джески.

Маленький отряд пробирался через сосновую рощу. Залаяла собака. Дети побежали к селению. Солдаты расстегнули кобуры своих револьверов.

– Опусти ружьё, – приказал Келли следопыту. Селение Шайенов раскинулось полукругом по берегу пересохшей реки, образуя букву «С». Лошади находились вне этого полукруга, в загоне, окружённом плетнем. Когда солдаты и следопыт приблизились к селению, индейцы выбежали из палаток. У некоторых было в руках оружие. Их скудная одежда едва прикрывала тело: на одних были короткие штаны, на других – только набедренные повязки. Большинство – высокие, худые, широкоплечие люди с усталыми, суровыми лицами. Их было немного: в селении насчитывалось не более трёхсот человек.

Оба солдата и следопыт въехали в деревню с поднятыми руками. Когда они очутились в центре селения, индейцы сомкнулись вокруг них кольцом. Но их изможденные лица выражали скорее горестное удивление, чем ненависть. Оправившись от первого испуга, дети вскоре начали высовывать головы из палаток и пробираться между ногами мужчин. Их быстрые чёрные глаза, спутанные волосы и медного цвета кожа невольно напоминали Келли чертенят из полузабытых детских сказок. Женщины держались поодаль. Они или стояли в задних рядах, или прятались в палатках.

– Где вождь? – спросил Келли. – Я хочу говорить с вождём. – И, обернувшись к следопыту, он приказал: – Спроси, где вождь. Завяжи с ними знакомство, поддерживай разговор.

Джески затараторил что-то по-шайенски. Трое или четверо пожилых индейцев проталкивались к Келли.

– Спроси, где Маленький Волк, – сказал Келли. Широкоплечий индеец кивнул.

– Я рад видеть тебя, – заявил Капли, слезая с лошади и протягивая руку индейцу.

Они обменялись рукопожатием, затем оба солдата и следопыт пожали руки другим вождям.

– Скажи им, что не всё в порядке, – продолжал Келли. – Мы не хотим неприятностей, а всё-таки неприятность вышла: несколько индейцев убежало. Передай им, что полковник приказал им всем до одного явиться к агенту Майлсу. Скажи, что Великий Белый Отец хочет говорить с ними.

Джески передал всё это на ломаном шайенском языке. Двое из вождей нахмурились, но Маленький Волк слегка улыбнулся. Тупой Нож что-то проговорил сдержанно и неторопливо, и Джески ещё раз с трудом перевёл его слова. Наконец следопыт плюнул и обратился к Келли:

– Эти проклятые псы издеваются надо мной. Они, видите ли, не поедут в агентство… Право же, полковнику следовало бы послать сюда солдат и хорошенько угостить этих дикарей свинцом. Вот это они поймут.

– Повтори им ещё раз, – сказал сержант.

– Не думаю, чтобы они понимали его, – вмешался Фриц.

– Неправда, понимают! – рявкнул Джески. – Всё это одно притворство. Каждый индеец отлично умеет голову морочить!

– Продолжай говорить с ними, – настаивал Келли. Вожди отвечали неторопливо, с расстановкой. Джески перевёл:

– Они собираются сняться с места и двинуться дальше вверх по реке. Агент пусть убирается ко всем чертям. Келли кивнул головой.

– Пресвятая дева! – тихо сказал он. – Хорошо, что я хоть успел в своих грехах исповедаться. Поехали обратно в форт!

***

Полковник Мизнер был рад, что Майлс уже уехал в Дарлингтон. Майлс будет мямлить, брызгать слюной, а в конце концов начнет изливать свои человеколюбивые чувства к индейцам. И Мизнер сказал командиру эскадрона «Б» Чарлзу Мэррею:

– А пока он будет канителиться, пылающие фермы и оскальпированные трупы явятся ясным доказательством мудрой политики индейского ведомства. И до тех пор, пока агентства будут оставаться в руках вот таких слюнтяев-квакеров, подобные истории неизбежны.

– Но ведь со стороны индейцев нет ещё никаких враждебных действий, – решился возразить Мэррей.

– Милый капитан, когда у вас будет в отношении индейцев такой же опыт, как у меня, вы поймете, что исправлять их безобразия всегда слишком поздно, но предотвращать их можно.

– Значит, вы решили телеграфировать в Вашингтон о разрешении устроить на них облаву?

– У меня имеется формальное разрешение на поддержание порядка в этой резервации. Это мой долг. Если же позволю безобразничать шайке головорезов, значит я пренебрёг моими обязанностями. А если посажу их всех в тюрьму, я свой долг выполню. Всё.

Капитан Мэррей кивнул. Он недолюбливал Мизнера, но Мизнер был его начальником, поэтому он ограничился кивком, надеясь, что не его пошлют с отрядом, чтобы забрать в тюрьму целое селение.

Вопросы справедливости не слишком интересовали Мэррея, но он был из тех офицеров, которые заботливо берегут жизнь своих солдат. Ему внушали и он сам был глубоко убежден, что долг хорошего офицера состоит не в том, чтобы губить своих солдат, а сохранять их жизнь. Ему же приходилось воевать с Шайенами, и он считал, что даже целого полка будет недостаточно, чтобы засадить в тюрьму одно шайенское селение.

– Возьмите ваш эскадрон и арестуйте индейцев, – приказал Мизнер.

– Сэр?…

– Я сказал, чтобы доставили их сюда. Не прибегайте к силе без необходимости, но если придётся…

– Мой эскадрон, сэр?

– Думаю, что этого достаточно. Просто позор для армии, если целый кавалерийский эскадрон не сможет арестовать кучку грязных дикарей.

– Но ведь это Шайены, сэр. Воины Собаки, – неуверенно заметил Мэррей.

– Я знаю, капитан. Но если вы трусите…

– Я не трушу, сэр, – холодно ответил Мэррей. – Вы хотите, чтобы я доставил всё селение или только воинов?

– Только боеспособных мужчин. Судя по словам Майлса, их не более пятидесяти. Стариков не брать.

– Если они не подчинятся приказу, захватывать мне селение силой? – холодно спросил Мэррей. – Там у них женщины и дети.

Мизнер пожал плечами:

– Возьмите с собой гаубицу и выпустите по ним несколько снарядов. Ничего, выползут.

– Снаряд не разбирает – мужчина или женщина.

– Словом, вы слышали приказ, капитан! – сказал Мизнер.

Мэррей встал, отдал честь и ушёл.

Даже имея при себе гаубицу, эскадрон «Б» двигался почти бесшумно, спускаясь к руслу реки, где лежало селение. Но, как Мэррей и ожидал, там уже никого не было. Отряд некоторое время потоптался в пыли, разглядывая оставшийся скарб, затем Мэррей отдал приказ спешиться и расположиться лагерем, так как спускалась ночь.

***

Рано утром они поднялись и двинулись по отчётливому следу, оставленному на песке шайенскими волокушами. Это примитивное сооружение напоминает сани и состоит из сложенных накрест жердей для палаток, прикрепляемых ремнями к сёдлам лошадей. Так как Шайены могли двигаться только очень медленно, то Мэррей был уверен, что в скором времени нагонит их. И действительно, отряд проехал не более семи-восьми миль, как, поднявшись на взгорье, увидел внизу индейскую стоянку.

Палатки были раскинуты в узкой долине, окружённой густым лесом, защищавшим её от солнца. Посередине пробегал небольшой ручей. Этот мирный, цветущий ландшафт показался вспотевшим солдатам, прискакавшим во весь опор, прохладным и восхитительным убежищем.

Они столпились на верхушке холма и, придерживая лошадей, обменивались замечаниями о том, что Шайены выбрали себе единственное сколько-нибудь сносное местечко в этой стране, напоминающей преисподнюю.

«И отсюда – прямо в тюрьму форта Рино!» – пожав плечами, подумал Мэррей.

Он приказал отряду спешиться, а артиллеристам навести пушку на индейскую стоянку. Коней отвели поближе к ручью, где они были под прикрытием, солдаты же рассыпались по гребню холма. Два фургона, предназначавшиеся для отправки индейцев в форт, были поставлены поблизости. Лошадей не выпрягли. Мэррей решил не дать индейцам опомниться, а загнать воинов в фургоны и двинуться обратно в форт.

Но когда солдаты разместились и закончили приготовления, все индейцы уже знали о прибытии отряда. Некоторые из них, вскочив на пони, разъезжали взад и вперёд, наблюдая за солдатами, остальные продолжали заниматься своими делами – чистили лошадей, переговаривались. Все индейцы – мужчины, женщины и дети,- казалось, намеренно игнорировали тот факт, что целый кавалерийский эскадрон вооружённых сил Соединённых Штатов Америки занял боевые позиции вокруг их стоянки и навел на них артиллерийское орудие.

Лейтенант Фриленд прибыл в форт Рино всего три месяца назад прямо из Вест-Пойнта. Он там наслушался о войнах с индейцами за все минувшее столетие, извелся от скуки и теперь возбуждённо расспрашивал Мэррея:

– Как вы думаете, сэр, будут бои?

– Надеюсь, нет, – холодно ответил Мэррей. – Я собираюсь спуститься к ним, лейтенант, и просил бы вас спокойно оставаться на месте и ничего не предпринимать до моего возвращения.

– Но, сэр…

– Не беспокойтесь, я вернусь… Сержант, – позвал он Келли, – идите за мной и захватите с собой следопыта.

Мэррей разжёг трубку и повёл за собой Келли и Джески к стоянке, точно их ждали там, как дорогих гостей.

Нельзя сказать, что капитан боялся – для этого ещё не настало время, – хотя чувство страха было ему привычно. Мэррей знал, что он не храбрец, однако мог заставить своё тело повиноваться и выполнять то, что он ему приказывал. И этого было достаточно. Индейцы оставались для него неразрешимой загадкой, хотя он понимал их лучше, чем многие его сослуживцы-офицеры.

Но он никак не мог понять, каким образом этот народ, несмотря на явно превосходящие силы противника, упорно продолжает бороться, хотя поражение его неминуемо и эта борьба грозит ему полным истреблением.

Мэррей никак не мог допустить, что у индейцев есть такие же понятия о свободе и независимости, как и у белых людей; их упорство, стремление к какому-то самоуничтожению он приписывал примитивной ограниченности и вырождению этой расы.

И вот теперь он наблюдал случай такого самоуничтожения и даже способствовал ему.

Они продолжали идти и вскоре очутились на стоянке. Шайены с любопытством окружили их, но ничем не угрожали и не сделали никакой попытки задержать их. И когда Джески спросил о Маленьком Волке, их повели к небольшому костру, у которого сидели трое стариков:

Маленький Волк, Тупой Нож и Спутанные Волосы – вождь Воинов Собаки. Когда-то этим именем в прериях называли особую организацию воинов, но с временем это название распространилось на всех Шайенов. Воины Собаки исполняли двойную функцию: блюстителей порядка и солдат; они руководили всеми делами как на стоянках, так и на поле битвы.

***

Все три вождя поднялись, обменялись рукопожатием с пришедшими и жестом пригласили их присесть у огня.

Мэррей восхищался этими тремя стариками, сохранявшими спокойствие и достоинство в то время, как делались приготовления, чтобы стереть их стоянку с лица земли, В лицах индейцев, особенно трёх стариков, морщинистых, худых, цвета земли, было что-то, говорившее о присутствии такой силы, которая даёт им возможность переносить не только все удары, подготовляемые белыми людьми, но и намного большие несчастья.

Они покурили, потом Мэррей заговорил, а Джески начал переводить:

– Я должен сделать это, потому что так требует закон. Вы знаете, что такое закон. Закон – это приказ властей в Вашингтоне, которые правят всей страной. Они требуют, чтобы все индейцы оставались здесь, на этой территории, в своих резервациях. А вот трое из вашего селения убежали, остальные тоже покинули агентство. Это дурно, это – нарушение закона. Потому я должен взять отсюда ваших мужчин и доставить их в форт, где они останутся до тех пор, пока трое сбежавших не вернутся и мы не будем уверены, что они опять не нарушат закон.

Джески с трудом подыскивал слова. Он нередко сбивался и просил Мэррея повторить сказанное, для того чтобы вспомнить соответствующее слово на шайенском языке. Когда он кончил переводить, то склонил голову набок, ожидая ответа. Затем, поглаживая бороду, с глупым видом принялся жевать табак и слушать.

– Эти воины хотят смуты, – заявил он наконец Мэррею.

– Откуда ты это взял?

Коверкая, как обычно, английский язык, Джески заявил:

– Притворяются, будто не понимают. Они, мол, ничего вам не сделали такого, за что их следовало бы засадить в тюрьму. Они просто ушли от жары и расположились здесь, потому что тут прохладно и легче живётся. Они говорят, что всё равно будут жить в этом месте и что если они должны умереть, то лучше умереть здесь, где всё напоминает им о Чёрных Холмах… или дьявол его знает как называется это место, откуда они пришли сюда. Они говорят, что не убежали из резервации и что даже ребёнок может пройти те восемь миль, которые отделяют их от агентства.

Мэррей покачал головой и долгое время яростно пыхтел трубкой.

– Скажи им, что я обязан выполнить полученный мною приказ и что им всё-таки придётся отправиться со мной в форт, – заявил он.

– Они говорят: если вы сажаете человека в тюрьму, чтобы он там умер, то должна быть какая-нибудь причина, а сейчас её нет. Они останутся здесь и будут жить мирно.

– Скажи им: если они не пойдут добром, мне придётся применить силу.

На спокойном, точно высеченном из камня лице Маленького Волка мелькнула слабая улыбка, как будто всё это было ему давно известно.

– Они говорят: вы делайте то, что вы считаете правильным, а они будут делать то, что они считают правильным.

Затем последовала торжественная церемония пожимания рук, и приехавшие отправились обратно.

– Ну, теперь я доволен, что мы захватили с собой пушку, – заявил Келли.

А Мэррей резко остановил его:

– Оставьте при себе ваши замечания, пока вас не спросят, сержант!

*** Онлайн библиотека litra.info

Когда Майлс услышал, что полковник Мизнер послал кавалерийский отряд, чтобы доставить индейцев Тупого Ножа в форт Рино, а затем в тюрьму, он испытал разноречивые чувства: во-первых, облегчение, оттого что дело передано в другие руки и им теперь займутся компетентные военные власти; во-вторых, его охватил стыд, так как он понимал, что поступок Мизнера не был справедлив и не вызывался необходимостью.

Шайены не покинули резервацию, и нет оснований утверждать, что они готовятся её покинуть. Поэтому они всё ещё находятся в его ведении, как главы агентства. А тогда – как мог он допустить, чтобы Мизнер арестовал пятьдесят-шестьдесят человек за преступление, которого они не совершили и, насколько ему было известно, может быть вовсе и не намеревались совершить! У него не было иных доказательств, кроме заявления Джимми Медведя, будто из деревни Тупого Ножа бежали три человека. А в тот день была такая жара, что даже более здравый парень, чем Джимми Медведь, мог потерять голову и ошибиться – если он действительно видел этих трёх людей, а не выдумал всё это из мести за какие-нибудь воображаемые обиды. И потом, действительно ли они ехали на север, а не просто охотились?

Чем больше он думал, тем мучительнее у него болела голова, тем сильнее тревожила совесть и одолевали сомнения. Он был искренним человеком; работая как агент по индейским делам, он старался следовать своим убеждениям и делать добро той небольшой частице человеческого рода, которая была ему подчинена.

Дела не менял и тот факт, что препятствия были почти непреодолимы, а пайки скудны, что он не имел компетентной и достаточной помощи, что правительство предпочитало держать на Территории кавалерийский полк, а не отряд учителей, или плотников, или водопроводчиков, или инженеров; задачи были те же, только выполнение становилось труднее.

Со всеми этими мыслями он пришёл к жене; голова его болела, промокшая от пота рубашка раздражала. Он выпил холодного лимонаду и попытался найти некоторое утешение в её восхитительных печеньях.

– Но послушай, Джон, – сказала она: – разве, как только эти индейцы будут посажены в тюрьму, всё это не уладится? И тогда ты сможешь решить, кто был прав и кто виноват.

– Ничто тут не уладится, – с горечью ответил он. – Нельзя арестовать пятьдесят-шестьдесят человек только за то, что кто-то из них, может быть, совершил проступок. В сущности, я не знаю, в чём ещё они виноваты, если не считать их перемещения поближе к Реке Коттер, где я с самого начала и должен был поселить их. Там, по крайней мере, хоть есть вода и кое-какая зелень, а не одна только ужасная красная пыль.

– Но ведь эти трое убежали? – осторожно напомнила ему Люси.

– К чёрту их!… Извини, пожалуйста, Люси. Пойми, я не уверен, что они действительно убежали. Я ни в чём не уверен.

– Но ведь в агентстве решительно все знают, что они убежали. Дело пойдёт ещё хуже, если индейцы начнут убегать, когда им взбредёт в голову.

– Так-то оно так…

– Поэтому ты и должен сказать Маленькому Волку или Тупому Ножу, что эти трое должны вернуться, и тогда всё уладится.

– Разве они могут вернуть этих людей! Ах, ты не понимаешь, Люси! Дело не в этом, не в трёх людях, а в том, что вся политика, которая проводится здесь, в резервациях, никуда не годится – нельзя сажать целое племя в тюрьму! – Он замолчал, затем тряхнул головой: – Нет, наказать их за этих трёх нужно, но только не так. Ведь Мизнер туда пушку отправил. Он способен выпустить по стоянке несколько снарядов. Что я тут могу поделать!

– Пошли кого-нибудь. Ведь ты пока ещё хозяин в Дарлингтоне.

– Верно… Сегер мог бы поехать туда и заставить их подождать, пока я не переговорю с вождями. Это лучше, чем действовать так, как Мизнер.

Он надел шляпу и отправился на поиски Сегера.

Майлс немного успокоился: он всё-таки что-то предпринимает; каковы бы ни были результаты, у него будет хоть это маленькое удовлетворение. Да и Сегера не запугать каким-то армейским офицерам. И, уж конечно, Майлс, как агент, имеет право приказывать и добиваться соблюдения закона у себя в агентстве.

Пока Сегер седлал лошадь, Майлс говорил долго и убедительно не столько для Сегера, сколько для того, чтобы самому отделаться от сомнений.

Он просил Сегера поспешить – это было самое важное. По всей вероятности, Маленький Волк не покорится. Слыханное ли дело, чтобы Шайены подчинялись! Разве только когда убеждались сами, что не правы. И он просил Сегера не задерживаться и предотвратить если не новую войну с индейцами, то хотя бы их избиение.

Сегер невозмутимо выслушивал докучливые просьбы и инструкции Майлса и только кивал головой.

– Сделаю всё, что смогу, – сказал он. Когда Сегер поднялся на холм, где расположился лагерем эскадрон «Б», уже наступили сумерки. Всюду было так тихо, что ему сначала почудилось, будто дело уже кончено и Майлсу придётся улаживать всё это только со своей совестью. Но вскоре он разглядел в полумраке неподвижные фигуры солдат с ружьями, молчаливо сидевших по всему гребню холма. А внизу, в лощине, точно светляки, мерцали костры индейской стоянки.

Он вздохнул с облегчением и спросил окликнувшего его часового:

– Кто здесь командир?

– Капитан Мэррей!

– Пропусти меня к нему. Я – Сегер, из агентства. Весь день вплоть до этой минуты Мэррей откладывал атаку. Сначала он был занят приготовлениями к ней, а покончив с ними, решил изучить тактические условия создавшейся обстановки. Однако он знал отлично, что никакой особой тактики не потребуется, надо будет просто выпустить несколько снарядов, а затем войти в стоянку и захватить в плен воинов. По мере того как время шло и оттягивание решения не приносило никаких результатов, настроение его всё ухудшалось. Даже сержант Келли боялся обратиться к нему, и Мэррей едва не обрушился с яростью на лениво развалившегося под деревом следопыта, заплевавшего табачным соком всё вокруг.

Беда заключалась в том, что капитан теперь понял всю безнадежность предстоящей задачи: ему не захватить в плен даже и половины мужчин. Шайены будут сражаться, и он потеряет с десяток солдат, потом ему придётся хоронить изувеченные тела женщин и детей. В результате возникнет бесполезная, бессмысленная война с индейцами, которая может охватить пожаром чуть не половину прерий и оставит за собой мёртвых, раненых, разбитые жизни. И то обстоятельство, что Мизнер взвалил всю ответственность на него, вызывало такую ненависть к полковнику, какой он никогда ни к кому не испытывал. И сам он попал в капкан – ему нельзя ни идти вперёд, ни отступать. Он знал слишком хорошо, какой властью располагает командир полка в прериях, когда дело идёт о том, чтобы выдвинуть или испортить карьеру подчинённым ему офицерам.

Поэтому он с часу на час откладывал неизбежное решение, и когда наконец увидел Сегера, то почувствовал, будто само небо протянуло ему руку помощи. Он радостно приветствовал его.

– Добрый вечер, капитан, – сказал Сегер. – Я вижу, вы загнали дичь, но ещё не приступили к настоящему делу.

– Засадить пятьдесят Воинов Собаки в тюрьму – дело нелёгкое.

– Вы правы. И я думаю, вы понимаете, что на этот раз ваш полковник перестарался.

– Разве?

– Мне кажется. И агент Майлс того же мнения. Возможно, что и Управление по делам индейцев взглянет на это дело так же, и если ваша милая гаубица начнёт швырять снаряды в стоянку, поднимется просто чёрт знает что. Может быть, даже Вашингтон всполошится, и ваш всемогущий полковник Мизнер сядет в настоящую калошу. Вы не думаете, что ему может достаться на орехи?

– Возможно, – уклончиво заметил капитан, с трудом стараясь не улыбнуться: такое он почувствовал облегчение.

– Эти индейцы всё ещё находятся в пределах резервации, а это означает, что они пока состоят в ведении агента Майлса, а не военных властей. И Майлс серьёзно предостерегает вас: он будет считать ответственными всех офицеров вашего полка, если что-нибудь случится. Вы не имеете права арестовывать Шайенов, и полковнику это известно. Хотите, чтобы я всё это изложил письменно?

– Нет, не нужно, – сказал Мэррей.

– Вы намерены здесь оставаться всю ночь?

– Придётся, если только не установлю связи с полковником Мизнером и не получу дальнейших распоряжений. Но я не буду беспокоить ваших драгоценных индейцев, а буду только держать их под наблюдением.

– Полагаюсь на ваше слово, капитан,-кивнул головой Сегер. – Я спущусь в лагерь и попытаюсь уговорить вождей, чтобы они пришли поговорить с агентом Майлсом. Так что не открывайте стрельбу, если кто-нибудь появится из темноты.

– Дело довольно рискованное, – заметил капитан. – Они знают, зачем мы здесь.

– Разве? Ну, предоставляю военным всё видеть в мрачном свете, я же рискну. Не думаю, что они подстрелят меня.

– Хотите, чтобы Джески отправился с вами в качестве переводчика?

– Джески? Нет, я знаю немного по-шайенски: думаю, что этого хватит. Я не хочу, чтобы со мной был кто-нибудь, имеющий отношение к армии.

– Ладно, идите. Шкура-то ваша.

Мэррей видел, как Сегер тронул коня. Сегер не проехал и нескольких шагов, как исчез в густеющем мраке. Слышен был только топот его коня, да и тот скоро замер вдали. Долгое время Мэррей сидел неподвижно там, где Сегер покинул его, и смотрел на мерцавшие костры индейской стоянки, на слабо светившиеся палатки, похожие на фонари из тыквы. Огонь просвечивал только через верхнее отверстие или в местах, где бизоньи шкуры прохудились.

Откуда-то из темноты донеслось бормотанье следопыта:

– Оторвут этому бездельнику голову – и поделом! Клянусь Богом, не уважаю я человека, который не знаком с характером краснокожих, а лезет на рожон!

Сегер вернулся почти через час. Нагнувшись с седла, он сказал встревоженному Мэррею:

– Вожди явятся утром. Распорядитесь пропустить их.

– Ну, конечно! Были у вас какие-нибудь неприятности?

– Только с моим шайенским языком. И как на нём говорят их малыши – это выше моего понимания.

***

На другой день ранним утром полковник Мизнер в сопровождении лейтенанта Стивенсона прибыл в агентство. Сначала Мизнер разозлился на Майлса, осмелившегося отменить его приказ, однако, здраво поразмыслив, понял, что затея могла обойтись ему недешево. И как бы там ни было, а Майлс всё-таки таскал для него каштаны из огня. Но раз Майлс намерен разрешить эту проблему самостоятельно, Мизнер хотел присутствовать при разборе дела, для того чтобы составить потом выгодный для себя рапорт.

Когда приехали офицеры, маленькая контора Майлса была уже битком набита. Здесь были и Сегер, и агент, и Трублад, и переводчик Эдмонд Герьер. Войдя, Мизнер едва поздоровался. Слегка кивнув служащим агентства, он сел на стул у окна. Лейтенант стал рядом с ним. Сегер примостился на краю конторки и набивал трубку. Майлс сидел за конторкой, а Трублад, с блокнотом и карандашом, – в углу комнаты. Герьер скромно стоял, у стены и, опустив голову, непрерывно вертел свою широкополую соломенную шляпу. За те полчаса, в течение которых собравшиеся дожидались индейцев, сказано было мало, почти никто не шевельнулся, и только Сегер поднялся один раз, чтобы распахнуть окно. Обменялись несколькими замечаниями о погоде да усердно, обтирали вспотевшие лбы. Майлс, склонившись над конторкой составлял отчёт, но явно нервничал и волновался. Наконец, Сегер кивком указал на окно:

– Ну, вот, они едут.

Все повернулись, чтобы посмотреть. Трое индейцев верхом подъезжали к веранде: впереди – два старика, а за ними – индеец средних лет, мощного сложения, мускулистый, как гладиатор, с изрезанным глубокими шрамами лицом. Они, ехали медленно, слегка наклонившись вперёд, а за ними бежала толпа ребят из агентства.

Подъехав к дому, они спешились, и дети обступили их, усердно разгребая босыми ногами пыль.

– Индеец с изуродованным лицом – это Ворон, – сказал Сегер. – Опасная бестия! Может быть, они ожидают каких-нибудь недоразумений? Говорят, он когда-то голыми руками убил шестерых Поуней в битве на Притоке Двойников. А двое других – Маленький Волк и Дикий Кабан.

Сегер закурил трубку и вышел, чтобы привести вождей. В комнате воцарилось удушливое, насыщенное грозой молчание. Майлс перестал писать.

Войдя, Шайены обменялись рукопожатием со всеми и, прислонившись к стене, стали ждать, когда заговорит агент. Но молчание продолжалось. Тогда Маленький Волк сказал что-то, и Герьер перевёл:

– Он хочет знать, зачем вы посылали за ними. Мизнер внезапно усмехнулся. Майлс сказал:

– Он знает, почему я послал за ними.

– Говорит, что не знает. Он говорит, что они жили мирно и никому не делали зла. Даже когда белые солдаты стали лагерем перед их стоянкой и. навели на них пушку, они продолжали жить мирно. Разве белые люди не этого хотят?

Тогда агент, обернувшись к Маленькому Волку, сказал:

– Трое из ваших людей убежали. Один Арапах видел, как они ехали на север, и он узнал этих людей. Вам известно, что закон запрещает индейцам покидать резервацию без моего разрешения. Вы должны поэтому дать мне десять ваших молодых людей, чтобы они остались здесь в качестве заложников, а тем временем солдаты отправятся на поиски этих трёх. Когда они будут Доставлены обратно, я отпущу заложников на свободу.

Герьер перевёл сказанное агентом. Маленький Волк что-то прошептал Дикому Кабану. Тот кивнул. Маленький Волк медленно покачал головой.

– Нехорошо это, – сказал он агенту, – я не могу исполнить того, что ты требуешь. Как найти трёх людей в стране, где может спрятаться тысяча! Если бы один из твоих помощников здесь, в агентстве, убежал, то разве я пришёл бы требовать у тебя десяток твоих? Разве, по закону белых, невинные должны страдать за виновных? Эти десять человек не совершили ничего дурного, а ты собираешься посадить их в тюрьму и держать их там, пока они не умрут. Сколько Шайенов отправили вы в тюрьму во Флориде, а разве хоть один из них вернулся? Нет, я не могу отдать вам десять человек за троих, которых вы больше никогда не увидите.

Мизнер всё ещё продолжал усмехаться. Герьер, переводя, смущённо переступал с ноги на ногу. Майлс сердито заявил:

– Или вы приведёте мне этих десятерых, или больше не получите от меня продовольствия! Я не дам вам никакой пищи, пока не получу их. Я требую этих людей, и требую немедленно!

Маленький Волк покачал головой:

– Я не могу отдать этих людей. Ты напрасно грозишь, что уморишь нас голодом. Мы и так уже умираем от голода. Но я не могу отдать этих людей. Я Друг белым людям, долгое время был им другом. Я увидел, что лучше работать с белыми, чем умирать, сражаясь с ними. Я не о себе забочусь, я старик… Но я вижу, что осталось от племени. Страшно, когда умирает целый народ, но если нам надо умереть, то лучше умереть сражаясь, чем от того, что вы называете законом белого человека. Может быть, ты думаешь, я ничего не знаю? Но я был В Вашингтоне, говорил с президентом и обменялся с ним рукопожатием. Он сказал, что между нами должен быть мир. И я старался поддерживать этот мир.

Майлс упрямо покачал головой. Он почти не слушал запинающегося Герьера, он смотрел на Мизнера и чувствовал, что полковник презирает его за неспособность принудить индейцев подчиняться закону, представителем которого он себя мнил.

– Вы должны привести десять человек. Я требую, чтобы их привели сюда, и привели сегодня же.

Маленький Волк загадочно улыбнулся.

– Мы были друзьями, агент Майлс, – сказал он, – Я не могу исполнить то, что ты требуешь. Я должен делать то, что считаю правильным. Я не хочу неприятностей и не хочу кровопролития здесь, в агентстве, но не могу выполнить твоего требования.

– Тогда вы умрёте с голоду!

Двое других Шайенов взглянули на Маленького Волка. Иссечённое шрамами лицо Ворона исказилось от гнева, но Маленький Волк так крепко сжал его руку, что на коже остались отпечатки пальцев. Затем Маленький Волк обошёл всех присутствующих и каждому пожал руку.

– Я буду ждать этих десятерых сегодня же, – сказал Майлс.

– Я возвращаюсь к себе, – ответил Маленький Волк. – И мы оба, агент Майлс и я, будем делать то, что должны. Здесь, в агентстве, ты кормил некоторых людей моего племени, и я считал бы для себя позором, если бы обагрил кровью эту землю. Но вот что я должен буду сделать и что я сделаю: я возьму мой народ и вернусь обратно на север, в наш родной край, в Чёрные Холмы. Мы хотим уйти мирно, и пока никто не попытается задержать нас, мы будем вести себя мирно. Но если ты считаешь своим долгом послать за нами солдат, подожди немного, дай нам отойти от агентства. И если ты захочешь сражаться, я буду сражаться с тобой, и мы сможем пролить там нашу кровь.

Майлс не сводил глаз с Маленького Волка и не произносил ни слова.

Мизнер сказал:

– Честное слово, Майлс, вы просто дурака сваляете, если сейчас же не бросите в тюрьму эту тройку, пока она ещё здесь!

– Пропустите их, Сегер, – угрюмо приказал Майлс.

– Слушайте, Майлс, неужели вы дадите им уехать отсюда?

– Они пришли по моему вызову,- возразил Майлс.- Я обещал им, что они смогут беспрепятственно прийти и уйти. Это наименьшее, что я могу сделать.

Майлс так и остался сидеть за столом, подперев руками мучительно болевшую голову. Остальные вышли на веранду, где было не так душно, чтобы поглядеть, как уезжают три Шайена на своих тощих пони, словно плывших по облакам красной пыли.

Уезжая, Мизнер с лёгкой улыбкой сказал Майлсу:

– Я оставлю эскадрон «Б» там, где он находится. Он вам ещё пригодится.

И Майлс, уничтоженный, ничего не ответил. Спустя некоторое время он послал Уильяму Николсону, уполномоченному управления по делам индейцев в Лоуренсе, в штате Канзас, телеграмму следующего содержания:

«Маленький Волк, вождь северных Шайенов, угрожает покинуть резервацию. Уйдёт на север со всем племенем численностью в триста человек. Прошу немедленных указаний».

В ожидании ответа он нервничал и не находил себе места. Видя его состояние, Люси пригласила к обеду пастора-квакера Элькана Бирда и его жену. Добродушный пастор прилагал все усилия, чтобы успокоить Майлса. Это был толстенький маленький человечек с водянисто-голубыми глазами. Он неизменно повторял, что путь любви – единственно правильный путь, что нужно твёрдо верить – и всё разрешится само собой.

– Видите ли, брат Майлс, – говорил он: – человеку остается только следовать указаниям своей совести.

– Дикарь, даже если он и крещён, не может понять христианский закон, – кротко вставила Люси. – Но у нас должны быть в сердце долготерпение и любовь, я всегда говорю это Джону, и в конце концов всё уладится.

– Совершенно верно, – кивнул пастор Бирд.

Была почти ночь, когда пришёл ответ Николсона:

«Ни один индеец не должен покинуть резервацию. Для общего плана расселения индейцев безусловно необходимо, чтобы северные Шайены остались в агентстве. Информируйте полковника Мизнера».

Майлс долго сидел у себя, читая и перечитывая эту телеграмму, прежде чем послал за Сегером. Затем упавшим голосом попросил доставить её полковнику Мизнеру в форт Рино.

Агент Майлс почти не спал в эту ночь. Много часов провёл он у себя в конторе, глядя на жужжавших вокруг лампы мух и москитов и всё вновь и вновь задавая себе вопрос: было ли его решение самым правильным и лучшим?

Но полковник Мизнер был человеком действия: через несколько минут после того, как он получил телеграмму, эскадрон «А» уже седлал лошадей, и спустя полчаса капитан Уинт повёл его на соединение с отрядом Мэррея.

Мэррей философски отнесся к приказу Мизнера. Он посоветовал Уинту расставить своих людей по всей восточной части гребня.

– Растягивать линию ещё будет нерационально.

Я выставлю пикеты, хотя едва ли это нужно. Отсюда видны там, внизу, их палатки и костры.

– Полковник говорил о необходимости взять деревню сегодня же ночью? – спросил Уинт.

– Это было бы просто безумием. Там полно женщин и детей. Если полковнику хочется резни, пусть сам её и устраивает. Наши меры – это полицейские меры, а не поголовное избиение. Можем подождать и до утра.