Прочитайте онлайн Последняя любовь лорда Нельсона | Глава двадцать вторая

Читать книгу Последняя любовь лорда Нельсона
3318+3229
  • Автор:
  • Перевёл: К. Д. Цивина
  • Язык: ru

Глава двадцать вторая

Поход на Рим…

24 ноября армия в составе пяти корпусов пересекла границу, после того как Нельсон с шестым корпусом, который возглавил Назелли, взял курс под парусами на Ливорно. Очевидно, парижский агент Марии-Каролины снабдил ее верной информацией. Шампионне, не отважившись ни на единый выстрел, отступил, оставив в замке Святого Ангела всего лишь 500 человек. Двадцать девятого Фердинанд торжественно вступил в Рим.

При нем были его любимцы с псарни, а также задушевные друзья: князь Бельмонте-Пиньятелли, министр; герцог Асколи, обершталмейстер; высшие сановники его двора.

Неаполь был иллюминирован. Возносил благодарственные молитвы. Приступил к строительству триумфальной арки в честь покорителя Рима.

Европа была изумлена.

«Народам Верхней Италии.

Впервые, благодаря неаполитанской армии под предводительством героя Мака, раздался в Европе похоронный звон по врагам тронов и народов! Со стен Капитолия он возвестил правителям Европы: нас пробуждения пробил!

Порабощенные народы Верхней Италии! Следуйте примеру Неаполя, поднимайтесь! Сбросьте свои цепи, разорвите их! Очистите от безбожников святую землю отечества!

От имени Его величества короля обеих Сицилий

князь Бельмонте-Пиньятелли.»

Рим, палаццо Фарнезе,

29 ноября 1798.

«Ваше Святейшество!

Божьей милостью и с чудодейственной помощью святого Януария[28] сего дня вступили Мы победителем в святой город. Довольно оскверняли его безбожники. Теперь настиг их Святой крест и Наш меч. Объятые ужасом, они искали спасения в бегстве. Ваше Святейшество может вновь, без всяких опасений, принять верховную власть, отеческое попечение над Вашими землями и народами. Наш благочестивый меч и впредь всегда сумеет защитить священную особу Вашего Святейшества и Ваши права.

А потому откажитесь, Ваше Святейшество, от Вашего излишне скромного убежища в Картезианском монастыре! Придите, как некогда наша Лоретская Божья Матерь, под крылья серафимов и возродите Вашим святым присутствием чистоту Ватикана!

Дать Вашему Святейшеству возможность вновь отслужить мессу в соборе Св. Петра в день Рождества нашего Спасителя сочтет высочайшей честью и радостью.

Вашего Святейшества верный слуга и преданный сын Фердинанд IV Бурбон, король обеих Сицилий и Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, великий герцог Тосканский.»

Фердинанд пребывал в Риме. Мак, оставив для его защиты 3000 человек, двинулся дальше.

И вот, наконец; в дело вступил Шампионне. Лучшая армия Европы встретилась с противником.

С 3000 французов встретился при Фермо первый корпус, 9000 солдат под командованием генерала Мишеру — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 2000 французов встретился при Терни второй корпус, 4000 солдат под командованием полковника Санфилиппо — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 400 французов встретился при Виковаро третий корпус, 1000 солдат, полковник Джустини — разбежались, исчезли в Абруцци.

С 17 000 французов хотел сразиться при Канталупо четвертый корпус, 25 000 солдат под командованием самого генерала Мака, но узнав еще на марше о судьбе остальных, разбежались, исчезли в Абруцци.

С 25 000 объединенных сил французов встретился под Тосканеллой пятый корпус, 6000 солдат под командованием генерала Дама вступили в бой и завоевали возможность отойти без преследования в Неаполь[29].

Поход на Рим…

Неаполь погасил огни иллюминации. Сыпал проклятиями. Разрушил триумфальную арку.

Европа хохотала.

* * *

Фердинанд размышлял.

В замке Святого Ангела все еще оставались 500 солдат генерала Шампионне. Правда, они обязались не стрелять из пушек, так как в противном случае за каждый выстрел был бы отдан в руки разъяренной толпы один из их лежавших в госпитале раненых товарищей. А что если они получили бы сведения с театра военных действий, вышли бы из замка Святого Ангела и захватили Фердинанда…

Эти чертовы псы способны на все. И 3000 солдат Мака бежали бы от них, как зайцы. Пожалуй, тоже исчезли бы в Абруцци.

Не вернее ли находиться поближе к Неаполю?

Седьмого декабря он перебрался в Альбано, на шестнадцать миль[30] ближе к Неаполю.

Восьмого Бельмонте-Пиньятелли принес ему на подпись два правительственных документа. Но Фердинанд как раз кормил собак, и для других дел у него времени не было. Князь оставил документы и просил короля хотя бы прочитать их.

Девятого Фердинанд велел подождать до утра десятого. Десятого утром Пиньятелли выказал едва ли не нетерпение.

— Ваше величество всемилостивейше извинит меня, но Актон настоятельно просил уладить это еще в Риме. Теперь мы уже в Альбано. Если мы будем и дальше ждать… нам же требуется документ. Надо подсчитать военные расходы.

На мгновение Фердинанд прервал игру со своими собаками.

— Подсчитать расходы? Почему же ты сразу мне не сказал? В хорошем хозяйстве все должно быть подсчитано. Каждый заяц, каждый перепел, каждая рыба. У меня будет именно так. Приходи снова вечером, тогда я все подпишу. Непременно!

Вечером Фердинанд разрешил министру прочитать документы вслух, но едва Пиньятелли приступил к чтению, снаружи донесся глухой шум. Далекие раскаты.

Фердинанд вздрогнул.

— Ты слышал, Бельмонте? Что это?

Князь изменился в лице.

— Вероятно, гроза, ваше величество.

— В это время года? Слышишь, опять! — он вскочил. — Бельмонте, это пушечные выстрелы, около Рима, а может быть, и в Риме. Этот Шампионне…

— Ваше величество…

— Не возражай, это Шампионне, я знаю. Он проглотил Мака, а теперь идет, чтобы и меня… Вот, снова! Однако надо, чтобы он застал меня в полной готовности. Но… да… я должен немедленно сделать несколько распоряжений. Не трудись, Бельмонте, подожди здесь! Я сразу же вернусь.

И он поспешно выбежал.

Через полчаса Пиньятелли услышал шум отъезжающей кареты. Он подошел к окну и с любопытством стал всматриваться сквозь потоки дождя. При свете факела, который держал слуга, он увидел садящего на козлах рядом с кучером Феррери и старавшихся загнать в карету полдюжины собак Асколи с королем.

Схватив оба документа, Пиньятелли поспешно сбежал вниз.

Фердинанд и собаки находились уже в карете, Асколи собирался в нее влезть.

С трудом переводя дыхание, Пиньятелли подошел к дверце.

— Государь… Ваше величество ведь не намерены покинуть Альбано?

Фердинанд спрятал лицо в темной глубине кареты.

— Что это ты выдумал? Покинуть? Как так? Мы только немного покатаемся. Мои бедные животные. Псарня здесь слишком тесная. Говорю тебе, они захиреют! Им нужен свежий воздух. Ну, Асколи, что там? А, твои документы. Возьми их у него, Асколи, чтобы он оставил меня в покое. Завтра рано утром тебе их доставят, Бельмонте! Я их ночью прочитаю и подпишу. Ну, уселся ты наконец, Асколи? Вперед, Феррери!

Коляска тронулась, обдала министра фонтаном грязи и исчезла в ночи.

Когда последние дома Альбано остались позади, король внезапно положил руку на плечо Асколи.

— Асколи, мы росли вместе, детьми мы играли друг с другом. Другие государи забывают друзей юности, но я, став королем… разве не дал я тебе прибыльной должности, разве не сделал тебя своим обершталмейстером?

Асколи согнулся в поклоне, насколько это ему удалось среди неспокойных собак.

— Ваше величество всегда были милостивы и благосклонны ко мне.

— Да, так и было, Асколи, именно так. И я буду еще более милостив, если… Ах, Асколи, эти якобинцы, они приговорили нас, королей, к смерти. И все же мы, короли, делаем все, чтобы наши подданные были счастливы. Разве я не рисковал за них жизнью, когда начал войну?

Асколи вновь поклонился.

— Вся Европа восхищается вашим величеством. А народ…

— Он любит меня! — поспешно прервал Фердинанд. — Я знаю, каждый пойдет за меня в огонь. И ты тоже, Асколи? И ты?

— Ваше величество…

— Асколи, если я тебе скажу, что моя жизнь под угрозой, но ты можешь ее спасти, ты сделаешь это, Асколи? Сделаешь?

Герцог прижал руку к груди.

— Только прикажите, ваше величество.

Фердинанд, довольный, хлопнул его по плечу.

— Я знал верность Асколи. Ну, итак… Я получил важное известие и должен немедленно ехать в Казерту и, к сожалению, не смогу вернуться в Альбано. Мы по дороге возьмем почтовых лошадей. Подготовить подставу не было времени. Так что давай, Асколи, обменяемся одеждой, прямо сейчас, здесь, в карете. У нас одинаковые фигуры, да и вообще мы похожи. Каждый примет тебя за короля, а меня за обершталмейстера.

— Однако дорога на Неаполь еще вполне безопасна, ваше величество.

— Безопасна? Разве у этих французов нет своих людей повсюду? Якобинцы убили прямо на улице моего предка Генриха IV Французского, первого Бурбона[31]. А в нынешние времена, при усовершенствованных ружьях — пуля из засады… Ты колеблешься, Асколи?

Герцог снял с себя верхнюю одежду. Они переоделись, пересели, и на почтовых станциях, пока меняли лошадей, Фердинанд выходил из кареты, приносил еду и вино, обслуживал Асколи и собак и непрерывно отвешивал при этом поклоны. Как лакей.

Они мчались всю ночь и весь следующий день, незадолго до приезда в Казерту снова поменялись одеждой и в одиннадцать часов вечера прибыли в замок. Фердинанд казался удрученным. Однако услыхав, что королевы в Казерте нет, он вздохнул с облегчением. Приказал подать обильный ужин.

Когда подали рыбу, он внезапно вспомнил о документах Пиньятелли.

— Ты взял их с собой, Асколи? Посмотрим, что это такое. Читай вслух!

Первый документ содержал объявление войны Неаполем Франции.

Фердинанд, удивленный, положил рыбный нож.

— Разве оно еще не отправлено? Ах да, помню, Шампионне следовало захватить врасплох. Но захвачен ли он врасплох в действительности? И разве война еще не закончилась? Ничего не отвечай, Асколи. Ты ничего в этом не понимаешь, и я, слава святому Януарию, тоже. Но моя австрийская гувернантка[32] хочет, чтобы я это подписал. Так что принеси перо, чернила и мою печать, а не то не будет мне житья.

Он подписал.

Герцог прочел второй документ.

«Жители Абруцци!

В этот момент, когда я пребываю в столице христианского мира, дабы возродить святую церковь, французы, хотя я и делал все возможное для того, чтобы жить с ними в мире, угрожают напасть на Абруцци. Но их настигнет кара. С могучей армией я двинусь на них и их уничтожу.

Жители Абруцци, вооружайтесь! Памятуя свою исконную храбрость, спешите сюда! Защитите веру! Заслоните от врага вашего короля и отца! Ведь и он рискует своей жизнью и готов пожертвовать ею, чтобы спасти алтари, очаги, честь жен своих возлюбленных подданных, их свободу.

Горе бесчестному, который не откликнется на призыв своего короля или покинет его знамя! Возмутителя, врага церкви и трона, его постигнет кара!

Дано в Риме в палаццо Фарнезе

8 декабря 1798.»

Фердинанд снова поставил свою подпись, приложил к бумагам печать и протянул их Асколи.

— Передай их Феррари, и пусть он сейчас же отправляется с ними к Пиньятелли. Мне жаль беднягу, но долг, долг! Да, и вели закладывать маленький охотничий возок, поедем в Сан-Лэучо[33]. Я обещал крошке Симонетте, что позволю ей отпраздновать свадьбу, как только вернусь из Рима. А вежливость королей в том и заключается, что они не заставляют ждать. Правда? Не заставляют ждать.

На его толстых губах появилась улыбка фавна.

* * *

После фарса — драма…

Шампионне двинулся вперед, отбросил жителей Абруцци, перешел границу Неаполя. Перед ним повсюду раскрывались ворота крепостей, воздвигались республиканские деревья свободы. Мак, находясь в Капуе, попытался собрать рассеявшиеся войска и организовать сопротивление. Но уже восемнадцатого декабря он заявил королевской чете, что не в силах сдержать Шампионне, и поспешно бежал в Сицилию.

Неаполь был охвачен ужасом.

Власти в полном смятении кидались от одной партии к другой и ничего не предпринимали, наблюдая разгул страстей. Почти не таясь, патриоты обсуждали на своих собраниях средства и возможности проложить врагу путь в столицу; намеревались захватить Нельсона и сэра Уильяма, чтобы после вступления Шампионне использовать их в качестве заложников в случае обстрела города английским флотом.

В отличие от них лаццарони требовали сопротивления до последней черты. Проклиная безбожников-якобинцев, они собирались толпами на улицах и площадях, тысячами осаждали королевский дворец, требуя оружия. Сметая все границы, прорвалась их пустившая глубокие корни ненависть к чужеземцам. Как банды разбойников, врывались они в дома, где думали найти французов, вытаскивали подозреваемых на улицы, осыпали их бранью, избивали и грабили.

Однако еще более дикой была их пламенная ненависть к патриотам. Ненависть фанатиков к безбожникам, невежд к образованным, бедняков к богатым. На улицах оборванец уже плевал вслед хорошо одетому человеку, нищий проклинал руку, протягивавшую ему подаяние. Несчастное стечение обстоятельств даст им в руки оружие — и Неаполь обагрится кровью своих граждан.

* * *

Эмма переживала страшные дни. До сих пор она узнавала о катастрофе как бы издалека, и рассказы нередко были неправдоподобны. Теперь все разыгрывалось у нее на глазах, в непосредственной близости. Перед ней обнажилось илистое дно глубин, возникла атмосфера плесени и гнили, в которой мрачная гроза, затмившая свет небес, рассыпала над ее головой мертвенно-желтые молнии, зажигающие пожары.

Неужели трагедия Марии-Антуанетты, над которой только что опустился занавес, теперь повторится здесь, в Неаполе? С другой дочерью Марии-Терезии? С Эммой Гамильтон, которую называли Ламбаль Неаполя?

Дни мучительной неизвестности, дни ужаса.

И все-таки дни пьянящего взлета.

Теперь она могла наконец в полной мере показать Нельсону, какова она. Он должен признать, что она имеет право на место в его сердце. Что матросская девка лондонских портовых кабаков сильнее всех этих дрожащих от страха принцев, герцогов, князей.

Он один возвышался среди трусливых рабских душ. Боролся с ревущим штормом, с клокочущим потоком. Британец.

Эмма готова была стать рядом с ним. Дух от его духа, плоть от его плоти, кровь от его крови. Британка.

Так некогда Ева стала рядом с Адамом, ибо весь земной ужас надвинулся на изгнанных из рая.

В непреклонной гордости солдата, исполненный глубокого презрения ко всему итальянскому, он был намерен противостоять посягательствам патриотов. Сказал, что скорее убьет себя, чем останется заложником в их руках.

Она знала, что это не пустые слова. Она трепетала за его жизнь, но не показывала ему этого, лишь обращалась к нему с холодными доводами разума. Кому на пользу, если он выполнит свой замысел? Если он погибнет, он нарушит данное Марии-Каролине слово и лишит ее последней опоры. Если же он, напротив, покинет Неаполь и двор И войдет на «Вэнгарде» в гавань…

И она развернула перед ним то, что шутя называла «план кампании трех отважных». Нельсон на «Вэнгарде» смог бы защитить от нападения королевский замок и посольство и подготовить корабль для бегства королевской четы. Сэр Уильям в палаццо Сесса своей самой безмятежной улыбкой ввел бы в заблуждение соглядатаев. Эмма осуществляла бы связь с Марией-Каролиной, разрушала интриги противников и подталкивала колеблющегося короля к принятию решения. Двигаясь порознь, все они собрались бы затем на «Вэнгарде», чтобы своим бегством совместно нанести удар врагу.

Она обдумала все детали, нашла наилучшие способы преодоления всех трудностей. Восхищенный сэр Уильям был полностью с ней согласен, Наконец сдался и Нельсон.

Неужели прав был Чирилло, предсказав, что проявленная Марией-Каролиной сверхъестественная сила воли, обостренная ее страданиями, очень быстро угаснет?

Идя к королеве, Эмма не могла не думать о сцене, разыгравшейся после смерти Марии-Антуанетты. О горящих глазах, скрежещущих зубах, окаменевшем лице. Теперь она увидала нечто совершенно иное.

Ей едва удалось проникнуть к королеве. Запершись в своей спальне, за занавешенными окнами, Мария-Каролина никого не желала видеть и плакала не переставая. Если поступали какие-либо известия, она приоткрывала дверь и выслушивала их через щель, словно опасаясь нападения. Затем снова тщательно запирала дверь, торопливо усаживалась за письменный стол и покрывала лист бумаги беспорядочными строчками. Без знаков препинания, многократно повторяя одни и те же слова, тайнописью, лимонным соком — и сама не могла ничего разобрать. Она записывала ничтожнейшие мелочи, оплакивала свою участь и участь своих детей, осыпала упреками людей и судьбу. Каждый вечер она отсылала эти листки с курьером своей царственной дочери в Вену, затем принимала морфий и погружалась в тяжелый сон, подобный смерти, после которого пробуждалась обессиленная, с истерзанными нервами. Чтобы снова приняться за бессмысленные и бесполезные дневные дела.

Неужели она не чувствовала, что этими непрестанными жалобами притупляет сострадание дочери и вызывает досаду императора? По-видимому, и осторожные намеки Эммы на то, что политика великого государства не может определяться чувствами и семейными интересами правителей, не доходили до ее сознания. Она упорно стояла на том, что первейший долг императора — прийти на помощь дочери Марии-Терезии.

А затем она вновь принималась безутешно рыдать и сетовать: без помощи Австрии Неаполь пропадет. Сам он уже ничего не может. А бегство в Сицилию…

Да, дети должны бежать. Пусть и король спасется. Но она, Мария-Каролина, дочь великой Марии-Терезии…

На какое-то мгновение вновь вспыхивала былая гордость, но потом она опять слабела и сдавалась. Она устала, хочет умереть. Не пошевелит больше и пальцем ради сохранения этой жалкой жизни.

Эмме пришлось обратиться со своим проектом к королю. Тот держал в руках тетрадь. Со времени своего возвращения из Рима он приходил к Марии-Каролине лишь в тех случаях, когда от этого невозможно было уклониться. Его приглашали через специального курьера, он высылал вперед придворных и затем появлялся в сопровождении своих неаполитанских друзей. Словно хотел иметь свидетелей, которые слышали бы каждое произнесенное слово и могли снять с него вину перед лицом общественного мнения.

Она была несчастной женщиной, эта королева. От ее планов не осталось ничего, кроме надежды на быструю смерть.