Прочитайте онлайн Последний из могикан | Глава XXIX

Читать книгу Последний из могикан
2912+3789
  • Автор:
  • Перевёл: Евгения М. Чистякова-Вэр
  • Язык: ru

Глава XXIX

Все сели. Ахиллес с такою речью

Поднялся королю великому навстречу…

Поп. «Илиада»

Впереди пленников стояла Кора, держа руки Алисы в своих руках. Великодушная девушка не обращала никакого внимания на грозные лица дикарей, окружавших ее со всех сторон, она не испытывала никакого страха за себя и не сводила глаз с бледного, испуганного лица дрожащей Алисы. Рядом с ними стоял Хейворд. Соколиный Глаз встал несколько позади из уважения к их более высокому званию, о котором не мог забыть даже в минуту, когда положение их сравнялось. Ункаса не было между пленниками. Когда снова воцарилось безмолвие, один из престарелых вождей, сидевших рядом с патриархом, встал и спросил громко на вполне сносном английском языке:

– Который из моих пленников Длинный Карабин?

Ни Дункан, ни разведчик не ответили на этот вопрос. Первый окинул взглядом мрачное, безмолвное собрание и отшатнулся, когда взгляд его упал на злобное лицо Магуа. Он сразу понял, что хитрый дикарь имеет какое-то отношение к их вызову на собрание, и решился приложить все возможные усилия, чтобы помешать осуществлению его кровавых планов. Ему уже пришлось видеть быструю расправу индейцев, и он опасался, что для его друга предназначалась подобная же казнь. Без долгих размышлений Дункан решил во что бы то ни стало выручить друга, хотя бы ценой своей жизни. Но прежде чем он успел сказать что-либо, вождь повторил вопрос, громче и отчетливее выговаривая слова.

– Дайте нам оружие, – высокомерно ответил молодой человек, – и поместите нас вон там, у леса. Наши дела ответят на этот вопрос.

– Так это вы тот воин, имя которого так хорошо знакомо нам? – сказал вождь, глядя на Хейворда с интересом, который всегда возникает у человека при встрече с тем, кто прославился добродетелями или пороками или выдвинулся благодаря случайности. – Что привело белого человека к делаварам?

– Нужда. Я пришел за пищей, кровом и друзьями.

– Не может быть. Леса полны дичи. Воину не нужно другого крова, кроме безоблачного неба, а делавары – не друзья ингизов. Довольно! Язык сказал то, чего не говорило сердце.

Дункан замолчал, не зная, как продолжать; но разведчик, внимательно прислушивавшийся ко всему, что происходило вокруг, смело выступил вперед.

– Я не отозвался на имя Длинный Карабин не из стыда или страха, потому что ни одно из этих чувств не свойственно честному человеку, – сказал он, – но я не желаю признавать за мингами право давать какие-либо прозвища человеку, которому друзья дали особое имя за его природные дарования. Да и прозвище это неверно: «оленебой» – простое ружье, а вовсе не карабин. Но я действительно тот человек, который получил имя Натаниэль от родителей и лестное имя Соколиный Глаз от делаваров, живущих на своей реке. Я тот, кто более всего заинтересован в своем имени и кого ирокезы, не испросив совета, назвали Длинным Карабином.

Глаза присутствующих, внимательно оглядывавших Дункана, мгновенно обратились на высокую, словно вылитую из железа фигуру Соколиного Глаза. Не было ничего удивительного в том, что двое заявляли свои права на такую честь: самозванцы, хотя и довольно редко, встречались срези туземцев. Несколько стариков посоветовались между собой и, по-видимому, решили хорошенько расспросить гурона.

– Мой брат сказал, что змея заползла в мой лагерь, – сказал вождь гурону. – Кто это?

Магуа указал на разведчика.

– Неужели мудрый делавар поверит лаю волка? – воскликнул Дункан, еще более убеждаясь в злых намерениях своего заклятого врага. – Собака никогда не лжет, но слыхано ли, чтобы волк говорил правду?

Молния сверкнула в глазах Магуа, но, вспомнив, что ему следует сохранять присутствие духа, он молча отвернулся с презрительным видом, уверенный, что проницательные индейцы скоро установят истину.

Он не ошибся: после нового короткого совещания осмотрительный делавар объявил о решении вождей в очень вежливой форме.

– Моего брата назвали лгуном, – сказал он, – и его друзья рассердились. Они хотят показать, что он сказал правду. Дайте пленникам ружья, и пусть они докажут, кто из них Длинный Карабин.

Магуа сделал вид, будто считает эти слова комплиментом, и кивнул в знак согласия, уверенный, что истина будет быстро доказана таким искусным стрелком, как разведчик.

Друзьям-соперникам сейчас же дали в руки оружие и велели стрелять через головы сидящей толпы в глиняный сосуд, случайно оказавшийся на пне, ярдах в пятидесяти от того места, где они стояли. Хейворд втайне улыбнулся при мысли, что ему придется состязаться с разведчиком, но решил поддерживать обман, пока не узнает замыслов Магуа. Он старательно поднял ружье, прицелился три раза и выстрелил; пуля пробила дерево в нескольких дюймах от сосуда. Всеобщий возглас одобрения показал, что этот выстрел индейцы сочли доказательством большого умения в обращении с ружьем. Даже Соколиный Глаз кивнул, как будто желая сказать, что это лучше, чем он ожидал. Но вместо того чтобы выразить желание состязаться с удачливым стрелком, он стоял некоторое время, опершись на ружье, погруженный в глубокое раздумье. Из этой задумчивости его вывел один из молодых индейцев. Он дотронулся до плеча разведчика и сказал на ломаном английском языке:

– Может ли бледнолицый выстрелить лучше?

– Да, гурон! – воскликнул Соколиный Глаз, поднимая правой рукой короткое ружье и грозя им Магуа с такой легкостью, как будто это была камышовая тросточка. – Да, гурон, я мог бы теперь убить тебя, и никакая земная сила не предотвратила бы этого! Парящий в воздухе сокол не более уверен в своей победе над горлицей, чем я в том, что мог бы сейчас всадить тебе в сердце пулю! И почему бы мне не сделать этого? Почему? Только потому, что этим я мог бы навлечь беду на голову нежных, невинных созданий!

Вспыхнувшее лицо разведчика, гневный взгляд, выпрямившаяся во весь рост фигура – все это вызвало чувство благоговейного страха во всех слушавших его. Делавары ждали затаив дыхание; но Магуа, хотя и не верил в снисхождение врага, продолжал стоять, словно прикованный к месту, среди окружавшей его толпы.

– Попади туда, – повторил молодой делавар, стоявший рядом с разведчиком.

– «Попади туда»! Дурак! Куда? – крикнул Соколиный Глаз, продолжая гневно размахивать ружьем над головой.

– Если белый человек – тот воин, за которого он выдает себя, – проговорил старый вождь, – пусть он попадет ближе к цели.

Разведчик громко расхохотался, потом перебросил ружье на вытянутую левую руку; раздался выстрел – по-видимому, от сотрясения, – в воздух взлетели осколки сосуда и рассыпались во все стороны. Почти в то же время раздался звук падения ружья, с презрением брошенного на землю разведчиком.

В первую минуту присутствующие были восхищены и изумлены. Затем в толпе пронесся тихий, все усиливающийся шепот. Некоторые открыто восторгались такой несравненной меткостью, но большинство были склонны думать, что ловкий выстрел – простая случайность. Хейворд поддержал мнение, которое было ему на руку.

– Это простая случайность! – крикнул он. – Нельзя попасть в мишень не целясь!

– Случайность! – повторил взволнованный житель лесов, не обращая внимания на знаки, украдкой подаваемые ему Хейвордом, который молил, чтобы он не открывал обмана. – Что же, и тот лжец гурон считает это случайностью? Дайте ему ружье, поставьте нас лицом к лицу прямо, без всяких уверток, и пусть провидение и наши собственные глаза решат спор.

– Вполне ясно, что гурон – лжец, – хладнокровно возразил Хейворд. – Вы же сами слышали, что он назвал вас Длинным Карабином.

Трудно сказать, какие доводы привел бы упрямый Соколиный Глаз, чтобы удостоверить свою личность, если бы снова не вмешался старый делавар.

– Сокол, спускающийся с облаков, может вернуться, когда пожелает, – сказал он. – Отдайте им ружья.

На этот раз разведчик жадно схватил ружье; Магуа, ревниво следивший за каждым движением стрелка, не видел уже причин для опасения.

– Ну, докажем теперь перед лицом всего этого племени делаваров, кто из нас лучший стрелок! – крикнул разведчик, ударяя по дулу ружья пальцем, который столько раз спускал роковой курок. – Видите, майор, бутыль из тыквы, что висит вон на том дереве? Если вы стрелок, годный для пограничной службы, то вы пробьете ее.

Дункан взглянул на указанный ему предмет и приготовился к новому испытанию. Это был маленький сосуд из тыквы, какие постоянно употребляются индейцами. Он свешивался на кожаном ремне с высохшей ветки небольшой сосны в сотне ярдов от спорящих. Как уже говорилось, Дункан был неплохим стрелком, а теперь он решил приложить все старания, чтобы показать себя в полном блеске. Едва ли он смог бы прицелиться более осмотрительно и точно, если б от результата этого выстрела зависела его жизнь. Он выстрелил; три-четыре индейца бросились к дереву, на котором висела тыква, и громкими криками объявили, что пуля попала в дерево совсем близко от цели. Воины приветствовали это известие одобрительными возгласами и вопросительно взглянули на соперника молодого офицера.

– Недурно для королевского гвардейца! – сказал Соколиный Глаз, смеясь своим беззвучным задушевным смехом. – Но если бы мое ружье часто позволяло себе подобные уклонения от настоящей цели, то немало куниц, мех которых пошел на дамские муфты, гуляло бы в лесах и не один лютый минг, отправившийся за окончательным расчетом на тот свет, выкидывал бы еще и теперь свои дьявольские шуточки! Надеюсь, у женщины, которой принадлежит эта тыква, есть еще много таких в запасе в вигваме, потому что этой уже не суждено больше хранить воду!

Соколиный Глаз, говоря эти слова, насыпал пороху на полку и взвел курок. Окончив свою речь, он отставил ногу и стал медленно поднимать дуло от земли ровным, плавным движением. Когда дуло оказалось на одном уровне с глазом, разведчик остановил его на мгновение и стал недвижим, словно человек и ружье были изваяны из камня. Сверкнуло яркое, блестящее пламя. Молодые индейцы бросились вперед, но по их разочарованным взглядам ясно было видно, что они не нашли никаких следов пули.

– Ступай, – сказал старый вождь разведчику тоном, полным отвращения, – ты волк в собачьей шкуре! Я поговорю с Длинным Карабином ингизов.

– Ах! Будь у меня в руках то ружье, которое дало мне прозвище, я обязался бы прострелить ремень и уронить тыкву, не разбивая ее, – заметил, нисколько не смущаясь, Соколиный Глаз. – Дураки, если вы хотите найти пулю самого искусного стрелка здешних лесов, вы должны искать ее в самом предмете, а не вокруг него.

Индейские юноши сразу поняли смысл его слов – на этот раз он говорил на делаварском языке, – сняли тыкву с дерева и высоко подняли ее кверху с восторженными криками, показав толпе дырку в дне сосуда; пуля, войдя в горлышко, вышла с противоположной стороны. При этом неожиданном зрелище громкие крики восторга вылетели из уст воинов. Этот выстрел разрешил вопрос и подтвердил молву о меткости Соколиного Глаза. Любопытные восхищенные взоры, только что обратившиеся было на Хейворда, устремились теперь на крепкую фигуру разведчика. Когда несколько стихло внезапное шумное возбуждение, старый вождь снова принялся за расспросы.

– Зачем ты хотел заткнуть мне уши? – обратился он к Дункану. – Разве делавары так глупы, что не сумеют отличить молодого барса от кошки?

– Они еще поймут, какая лживая птица – гурон, – сказал Дункан, стараясь подделаться под образный язык туземцев.

– Хорошо, мы узнаем, кто заставляет людей закрыть уши. Брат, – прибавил вождь, обращая свой взор на гурона, – делавары слушают.

Призванный этими прямыми словами объяснить свои намерения, гурон встал и с решительным, величественным видом вошел в самый центр круга и остановился перед пленниками в позе оратора, приготовившись говорить. Но прежде чем открыть рот, он обвел взглядом кольцо напряженных лиц, как бы обдумывая выражения, понятные его слушателям. Он бросил на разведчика взгляд, полный враждебности, смешанной с уважением; на Дункана взглянул с чувством непримиримой ненависти; еле удостоил вниманием дрожавшую фигуру Алисы; но когда взор его упал на непреклонную, величавую и в то же время красивую фигуру Коры, он остановился на ней с выражением, определить которое было бы очень трудно. Потом, исполненный своих темных замыслов, он заговорил на языке, употребляемом в Канаде, так как знал, что он понятен большинству его слушателей.

– Дух, создавший людей, дал им различную окраску, – начал хитрый гурон. – Некоторые из них чернее неповоротливого медведя. Эти должны быть рабами, и он велел им работать всегда, подобно бобру. Вы можете слышать их стоны, когда дует южный ветер, стоны более громкие, чем рев бизонов; они раздаются вдоль берегов большого Соленого Озера, куда за ними приходят большие лодки и увозят их толпами. Некоторых он создал с лицами бледнее лесного горностая: этим он приказал быть торговцами, слугами своих женщин и волками для своих рабов. Он дал этому народу крылья голубя – крылья, которые никогда не устают летать, – детенышей больше, чем листьев на деревьях, и алчность, готовую поглотить всю Вселенную. Он дал им голос, похожий на крик дикой кошки, сердце, похожее на заячье, хитрость свиньи – но не лисицы – и руки длиннее ног оленя. Своим языком белый человек затыкает уши индейцам; сердце бледнолицего учит его нанимать за плату воинов, чтобы они сражались за белых людей; хитрость помогает ему собирать блага земли, а руки его захватывают всю землю от берегов соленой воды до островов Великого Озера. Великий Дух дал ему достаточно, а он хочет иметь все. Таковы бледнолицые. Других людей Великий Дух сотворил с кожей более блестящей и красной, чем это солнце, – продолжал Магуа, выразительно указывая вверх, на огненное светило, лучи которого пробивались сквозь туман на горизонте. – Он отдал им эту землю такой, какой сотворил ее: поросшей лесом, наполненной дичью. Краснокожие дети Великого Духа жили привольно. Солнце и дождь растили для них плоды, ветры освежали их летом. Если они сражались между собой, то лишь затем, чтобы доказать, что они мужчины. Они были храбры, справедливы, они были счастливы…

Тут оратор остановился, снова глядя вокруг, чтобы узнать, возбудила ли его речь сочувствие слушателей. Всюду он встречал глаза, жадно впивавшиеся в его глаза, высоко поднятые головы, раздувавшиеся ноздри.

– Если Великий Дух дал разные языки своим краснокожим, – продолжал он тихим, печальным голосом, – то для того, чтобы все животные могли понимать их. Некоторых он поместил среди снегов вместе с их двоюродным братом медведем. Других – вблизи заходящего солнца по дороге к счастливым полям охоты, иных – на землях вокруг пресных вод, но самым великим, самым любимым он дал пески Соленого Озера. Знают ли мои братья имя этого счастливого народа?

– Это были ленапы! – поспешно крикнуло голосов двадцать.

– Это были ленни-ленапы, – сказал Магуа, склоняя голову с притворным благоговением перед их былым величием. – Это были племена ленапов! Солнце вставало из соленой воды и садилось в пресную воду, никогда не скрываясь с их глаз. Но к чему мне, гурону лесов, рассказывать мудрому народу его предания? Зачем напоминать ему о нанесенных им оскорблениях, о его былом величии, о подвигах, славе, счастье, о его потерях, поражениях, бедах? Разве среди этого народа нет того, кто видел все это и знает, что это правда?.. Я все сказал. Мой язык молчит, потому что свинец давит мне сердце. Я слушаю.

Когда голос оратора умолк, лица повернулись в сторону Таменунда. С той минуты, как он сел на свое место, и до этого мгновения патриарх не открывал рта. Согбенный от слабости и, по-видимому, не сознавая, где находится, он безмолвно сидел во время всей этой суеты. Однако при звуках приятного, размеренного голоса гурона он обнаружил некоторые признаки сознания и поднял раза два голову, как будто прислушиваясь к его словам. Но когда хитрый Магуа назвал имя его народа, старик взглянул на толпу пустым, ничего не выражающим взгядом, словно призрак. Он сделал усилие, чтобы подняться, и, поддерживаемый вождями, встал на ноги, приняв величественную позу, несмотря на то что шатался от слабости.

– Кто вспоминает о детях ленапов? – сказал он глубоким гортанным голосом, прозвучавшим со страшной силой благодаря гробовой тишине, царившей в толпе. – Кто говорит о том, что прошло? Разве из яйца не выходит червь, из червя – муха, чтобы погибнуть? Зачем говорить делаварам о хорошем прошлом? Лучше возблагодарить Маниту за то, что осталось.

– Это говорит вейандот, – сказал Магуа, подходя ближе к тому месту, на котором стоял старик, – друг Таменунда.

– «Друг»! – повторил мудрец, мрачно нахмурившись; в глазах его появился суровый блеск, делавший их когда-то такими грозными. – Разве минг управляет землей? Что привело сюда гурона?

– Жажда справедливости. Его пленники здесь, у его братьев, и он пришел за тем, что принадлежит ему.

Старец обернулся к одному из поддерживавших его вождей и выслушал его краткое объяснение. Потом он взглянул на просителя, некоторое время рассматривал его с глубоким вниманием и наконец проговорил тихо и сдержанно:

– Правосудие – закон великого Маниту. Дети мои, накормите чужеземца… А потом, гурон, возьми свое и уходи.

Объявив это торжественное решение, патриарх сел и снова закрыл глаза, словно больше радуясь видениям своего богатого прошлого, чем событиям и людям реального мира. Не нашлось ни одного делавара, достаточно смелого, чтобы возроптать против этого приговора. Едва Таменунд произнес свое решение, четверо или пятеро молодых воинов встали позади Хейворда и разведчика и ловко и быстро опутали им руки ремнями. Магуа обвел присутствующих торжествующим взглядом. Видя, что его пленники-мужчины не в состоянии противиться ему, он перевел свои глаза на ту, которой дорожил больше всех. Кора встретила его взгляд таким спокойным, твердым взглядом, что решимость его поколебалась. Припомнив свою прежнюю уловку, он взял Алису из рук воина, на которого она опиралась, и, сделав знак Хейворду, чтобы тот следовал за ним, двинулся в толпу, расступившуюся перед ним. Но Кора, вместо того чтобы повиноваться ему, как он ожидал, бросилась к ногам патриарха и громко воскликнула:

– Справедливый, почтенный делавар, мы взываем к твоему милосердию, полагаясь на твою мудрость и могущество! Останься глухим к словам этого коварного, безжалостного чудовища! Он отравляет твой слух ложью, чтобы насытить свою жажду крови. Ты, который жил долго и видел много зла, должен знать, как смягчить бедствия несчастных!

Глаза старика тяжело раскрылись, и он снова взглянул на толпу. Когда голос просительницы достиг его ушей, он медленно перевел глаза в ее сторону и наконец остановил их на девушке. Кора стояла на коленях; прижав руки к груди, она оставалась в этом положении и с благоговением смотрела на поблекшие, но все еще величественные черты патриарха. Лицо Таменунда постепенно изменялось: восхищение показалось на нем, и черты его озарились умом, который за сто лет перед тем умел заражать своим юношеским пылом многочисленные племена делаваров. Он встал без поддержки, по-видимому, без усилия, и спросил голосом, поразившим своей твердостью слушателей:

– Кто ты?

– Женщина из ненавистного тебе племени ингизов, но она никогда не причиняла зла ни тебе, ни твоему народу. Она просит твоей помощи.

– Скажите мне, дети мои, – продолжал патриарх хриплым голосом, обращаясь к окружающим, но не отрывая глаз от коленопреклоненной Коры, – где стоят теперь лагерем делавары?

– В горах ирокезов, за прозрачными источниками Хорикэна.

– Много раз приходило и уходило знойное лето, с тех пор как я пил воду моей родной реки, – продолжал мудрец. – Белые жители Хорикэна – самые справедливые из белых людей, но их одолела жажда, и они взяли себе реку. Неужели они хотят преследовать нас и здесь, в нашем лагере?

– Мы никого не преследуем, ничего не домогаемся, – ответила Кора. – Мы приведены к вам как пленники и просим только позволения отправиться мирно к нашим родным. Разве ты не Таменунд, отец, судья, я бы сказала – пророк своего народа?

– Я Таменунд, удрученный годами.

– Семь лет назад один из твоих воинов попал в руки белого вождя на границе этих владений. Он утверждал свою принадлежность к роду доброго и справедливого Таменунда. «Ступай, – сказал белый вождь, – ты свободен, потому что происходишь из рода Таменунда». Помнишь ли ты имя этого английского воина?

– Помню, когда я был веселым мальчиком, – сказал патриарх с обычной для глубокой старости ясностью воспоминаний, – я стоял на песках морского берега и видел большую лодку с крыльями белее, чем у лебедя, и шире, чем у орла, она шла от восходящего солнца.

– Нет-нет, я говорю не о таком отдаленном времени, а о милости, оказанной недавно одним из моих родственников воину из твоего рода.

– Может быть, это было тогда, когда ингизы и голландцы сражались из-за охотничьих полей делаваров? Тогда Таменунд был вождем и в первый раз оставил лук для молнии бледнолицых…

– Нет, не тогда, – прервала его Кора, – гораздо позже. Я говорю о том, что случилось совсем недавно, можно сказать – вчера. Нет, ты не мог этого забыть!

– Только вчера, – сказал старик с трогательным пафосом, – дети ленапов были владыками мира! Рыбы Соленого Озера, птицы и лесные звери признавали их своими сагаморами!

Кора безнадежно опустила голову и в продолжение минуты боролась с охватившем ее отчаянием. Потом, подняв свое красивое лицо с блестящими глазами, она продолжала:

– Скажи мне, есть ли у тебя дети?

Старик взглянул на нее со своего возвышения с добродушной улыбкой на истощенном лице, потом медленно обвел глазами присутствующих и ответил:

– Я отец целого народа.

– Для себя я ничего не прошу, я готова нести кару за грехи моих предков. Но та, что стоит рядом со мной, до сих пор не испытывала тяжести небесного гнева. Она дочь старого человека, дни которого близятся к концу. Многие, очень многие любят ее! Она слишком добра, слишком дорога для многих, чтобы стать жертвой этого негодяя!

– Я знаю, что бледнолицые – гордое, алчное племя. Я знаю, они не только заявляют права на землю, но считают, что самый недостойный человек их цвета выше краснокожих сагаморов. Собаки и вороны их племени, – продолжал старик, – стали бы лаять и каркать, если бы они взяли в свои вигвамы женщину, цвет кожи которой не был бы белее снега. Но пусть они не слишком похваляются перед лицом Маниту! Они пришли на эту землю со стороны восходящего солнца и могут уйти в сторону заходящего. Я часто видел, как саранча объедала листья деревьев, но время цветения снова наступало для них.

– Это так, – сказала Кора с глубоким вздохом, как будто выходя из оцепенения. – Но тут есть еще один человек из твоего собственного племени, которого не привели к тебе. Выслушай его, прежде чем позволить гурону с торжеством удалиться отсюда.

Заметив, что Таменунд с недоумением оглядывается вокруг, один из сопровождавших его сказал:

– Это змея, краснокожий наемник ингизов. Мы оставили его, чтобы пытать.

– Пусть он придет, – сказал мудрец.

Он снова сел на свое место, и, пока воины ходили, чтобы исполнить его приказание, стояла такая тишина, что ясно был слышен шелест листьев в соседнем лесу.