Прочитайте онлайн Помощник хирурга | Глава 1

Читать книгу Помощник хирурга
4012+322
  • Автор:
  • Перевёл: Павел Трифонов
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

В разгар длинного летнего дня по вытянутой гавани Галифакса в Новой Шотландии под одними марселями скользили два фрегата. На первом из них, ещё несколько дней назад принадлежавшем военно-морскому флоту США, развевался звёздно-полосатый флаг под белым вымпелом, тогда как второй был обременён лишь собственным потёртым стягом.

Это был корабль его величества «Шэннон», ставший победителем в непродолжительной, но кровавой схватке с «Чезапиком».

Команда «Шэннона» уже получила некоторое представление о встрече, которая их ждала, потому что новости о победе успели распространиться, и рыбацкие лодки, яхты, приватирские суда, а также разномастные мелкие судёнышки встречали победителей на большом расстоянии от входа в гавань, составляя им компанию на пути к ней. Их экипажи размахивали шляпами и вопили на все лады: «Браво! Ура! Отлично, «Шэннон»! Ура! Ура!».

«Шэннонцы» не обращали внимания на гражданских, если не считать высокомерного кивка или рассеянного взмаха рукой со стороны подвахтенных. Всё же внимание судёнышек было приковано к фрегатам. И хотя неискушённый наблюдатель вряд ли бы увидел что-то, чему он мог поразиться на самом «Шэнноне», с практически полностью установленным заново такелажем, новыми парусами на реях и окраской, ничуть не менее опрятной, чем она была несколько недель назад, когда фрегат уходил из этого самого порта, более опытный глаз приватира заметил бы глубокие раны в бушприте и мачтах, бизань, укреплённую накладками из вымбовок, застрявшее в толще борта ядро и заплатки в тех местах, где ядра прошли насквозь. И даже самый невнимательный не смог бы упустить из виду зияющую брешь в корме и квартердеке по левому борту «Чезапика», где вся батарея правого борта «Шэннона» раз за разом обрушивала на него по пять центнеров железа продольным огнём при каждом залпе. Конечно же, они не видели кровь, пролившуюся в этом жестоком конфликте, кровь, густо тёкшую через шпигаты, так как матросы «Шэннона» привели в порядок оба судна и надраили палубы, насколько это было возможно. Однако, несмотря на все эти усилия, по состоянию мачт, реев и корпуса «Чезапика» любой человек, побывавший в бою, мог представить себе похожую на бойню обстановку, царящую на кораблях после окончания схватки.

Итак, на «Шэнноне» знали, какая встреча их ждёт, и свободные от вахты матросы уже умудрилась нарядиться в лучшую парадную одежду, предназначенную для вылазки на берег — лощёную широкополую шляпу с надписью «Шэннон» на ленточке, яркую синюю куртку с медными пуговицами, белые брюки свободного кроя с лампасами и маленькие блестящие туфли. И всё же команда была изумлена встретившим их на подходе к причалу необыкновенно громким звуком, перекатывающимися волнами поздравлений, а затем и ещё более громким, ещё более ценным, стройным одобрительным возгласом, когда фрегат, скользя по гребню волны по направлению к привычному месту швартовки, проходил мимо военных парусников, стоящих в бухте, сплошь заполненных людьми, дружно ревущими: «Шэннон! Ура! Ура! Ура!» — так, что дрожали воздух и море. Весь Галифакс высыпал, приветствуя их и их победу. Первую победу в войне, которая началась так неудачно для военно-морского флота, когда три великолепных фрегата были захвачены американцами один за другим в одиночных стычках, не говоря уж о болеемелких судах: очевидно, что матросы сильнее других пришли в исступление и горечь от всех этих поражений, и сила этих чувств могла быть измерена сиплой громадностью настоящего веселья. Но тысячи и тысячи красномундирников и гражданских тоже ликовали, и приказ юного Уоллиса, вахтенного офицера «Шеннона», брать паруса на гитовы, можно было расслышать лишь с большим трудом.

Хотя моряки на «Шэнноне» были довольны и изумлены, в целом они оставались серьёзны, даже слишком серьёзны: их глубокоуважаемый капитан лежал в собственной каюте, находясь между жизнью и смертью. Они похоронили первого лейтенанта и двадцать два матроса-сослуживца, а на койках корабельного лазарета находилось пятьдесят девять раненых, многие их них оставались на волосок от смерти, а некоторые из них к тому же были любимцами всего корабля.

По этим причинам, комендант порта, приблизившись к борту, увидел поредевшую команду, одетую с иголочки, но весьма сдержанную в эмоциях, а также негусто заполненный людьми квартердек – всего несколько офицеров приветствовали его.

– Прекрасная работа, видит Бог! — воскликнул он в промежутке между воплями боцмана, отдающего команды принять гостя на борт. – Прекрасная работа, «Шэннон». Где же капитан Броук?

— Внизу, сэр, — сказал мистер Уоллис. – Сожалею, но он ранен. Очень серьёзное ранение в голову. Капитан вряд ли в сознании.

— Ох, очень жаль. Чёрт возьми, как жаль. Насколько он плох? Голова, вы говорите?

Приходил ли он в себя, ему сообщили о столь знаменательной победе?

— Да, сэр. Я думаю, именно это и придаёт ему сил.

— Что говорит хирург? Я могу его видеть?

— Сегодня утром меня не пустили к нему, сэр, но я пошлю кого-нибудь вниз, чтобы узнать о его самочувствии.

— Конечно, — сказал комендант, и, выдержав паузу: — Где мистер Уатт, — имея в виду первого лейтенанта, когда-то служившего у него мичманом.

— Погиб, сэр – сказал Уоллис.

— Погиб, — воскликнул комендант, не поднимая головы. – Мне жаль от всего сердца.

Хороший офицер и моряк. Та ещё была заварушка, мистер Фолкинер?

— Двадцать три убитых и пятьдесят девять раненых, сэр. Четверть наших людей. Но на «Чезапике» – около шестидесяти убито и ранены девяносто. Их капитан скончался у нас на борту в эту среду. Позвольте сказать, сэр, — добавил он вполголоса, — что моя фамилия Уоллис. Мистер Фолкинер взял под командование приз.

— Именно так, именно так, — сказал комендант. – Кровавая работа, мистер Уоллис, жестокая работа, но стоит того. О да, видит бог, оно того стоит! – Он окинул взглядом вычищенную, опрятную, хотя и кое-где покрытую шрамами палубу, шлюпки, две изкоторых уже были отремонтированы, затем на такелаж над головой, на мгновенье задержался на укреплённой накладками бизани. – Значит вы, Фолкинер и остатки команды привели сюда оба судна? Вы и вправду отлично постарались, мистер Уоллис, вы и ваши сослуживцы. Теперь я прошу дать мне краткий неофициальный отчёт о прошедшей битве. Вам предстоит лично облачить его в письменную форму, если капитан Броук не поправится до отправки. Но сейчас мне бы хотелось услышать всё из ваших уст.

— Что ж, сэр, — начал было Уоллис, но вдруг умолк.

Он умел очень хорошо драться, но оратором не был, да и высокое звание коменданта действовало на него удручающе. Как и присутствие единственного оставшегося в живых, пусть и раненого, американского офицера. Рассказ вышел весьма скомканным и обрывочным, но комендант слушал с горячим и нескрываемым удовольствием, так как вместе с тем, что он слышал раньше, картина вырисовывалась весьма чёткая, гораздо лучшая, чем те слухи, что до него дошли. Сказанное Уллисом подтвердило всё, что он уже слышал: Броук, обнаружив «Чезапик» в одиночестве в гавани Бостона, отправил сопровождение восвояси, бросая вызов американскому капитану, побуждая того испытать удачу в открытом море. «Чезапик» и вправду откликнулся в самой красивой и галантной манере: они вели бой честно и лицом к лицу, один на один, борт к борту, без лишнего маневрирования. А очистив квартердек «Чезапика», убив или ранив почти всех американских офицеров в самом начале стычки, «Шэннон» пустил в ход продольный огонь, затем подошел к борту и захватил его.

– Прошло всего пятнадцать минут, сэр, от первого до последнего выстрела, — закончил офицер.

— Пятнадцать минут, боже мой! Этого я не знал! – воскликнул комендант.

Затем, задав ещё несколько вопросов, сложил руки за спиной и стал расхаживать вокруг, молча отдаваясь чувству собственного удовлетворения.

Краем глаза он заметил фигуру в мундире пост-капитана, стоящую возле офицеров и воскликнул, сделав шаг вперёд и протянув руку в приветствии:

— Обри! Клянусь честью, это должно быть Обри!

Капитан Обри быстро сунул шляпу под левую руку, вытянул правую навстречу и выдал коменданту такое сердечное рукопожатие, на какое он только был способен.

– Я уверен, что не мог ошибиться, как только увидел эту белобрысую шевелюру, — сказал комендант, — хотя столько воды утекло... Ранена рука? Я знал, что вы в Бостоне, но как вы оказались здесь?

— Я сбежал, сэр, — сказал Джек Обри.

— Отлично, — вскрикнул комендант. – Так вы были на борту во время этой великой победы! За такое удовольствие не жалко отдать руку-другую, клянусь Богом! Примите поздравления от всего сердца. Боже, как бы я хотел быть там с вами! Но я глубоко опечален из-за дорогих Уатта и Броука. Мне нужно перекинуться с последним парой слов, если хирург... Руку сильно задело? – кивнув на перевязь.— Всего лишь мушкетная пуля, ещё в битве на «Яве», сэр. А вот и доктора, сэр, если желаете поговорить с ними.

— Мистер Фокс, как ваши дела? – воскликнул комендант, поворачиваясь к хирургу «Шэннона», который только что вместе со спутником поднялся через главный люк, оба были в фартуках. – И как себя чувствует ваш пациент? Ему можно нанести короткий визит?

— Что ж, сэр, — сказал мистер Фокс, отрицательно покачав головой, — мы бы не рекомендовали лишнее волнение или умственное напряжение в данный момент. Вы согласны, коллега?

Его коллега, худощавый человек с желтоватым лицом, одетый в перепачканный кровью чёрный сюртук, грязное льняное бельё и плохо сидящий парик, сказал:

— Конечно, конечно, — и, с некоторым нетерпением, добавил. — Никаких визитов до тех пор, пока настойка не подействует. – И, не произнеся больше не слова, зашагал восвояси.

Капитан Обри взял его под локоть и сказал вполголоса:

— Постой, Стивен. Это комендант порта, знаешь ли.

Стивен взглянул на Обри своими странными бледными глазами, покрасневшими после нескольких суток напряжённой работы, и воскликнул:

— Послушай же, Джек! Меня ждёт ампутация, и будь тут сам архангел Гавриил, я бы не остановился с ним поболтать. Я поднялся только для того, чтобы взять из своей каюты маленький ретрактор. И вели тому человеку говорить потише.

Сказав это, он ушёл, оставив на лицах позади себя нервные улыбки и обеспокоенные взгляды, направленные на коменданта. Но тот даже не подумал выходить из себя.

Комендант пристально рассматривал корабль и «Чезапик», находившийся неподалёку, его неподдельное удовольствие брало верх над необходимостью решения вопроса с капитаном «Шэннона», недостающими офицерами и матросами. Он попросил у Уоллиса список личного состава пленников, и пока за ним ходили, стоя на сделанной из подручных материалов крышке светового люка каюты вместе с Джеком Обри, сказал:

— Я где-то видел это лицо, но никак не могу вспомнить.

— Это доктор..., — начал капитан Обри.

— Подождите, подождите! Я вспомнил. Его зовут Сэтьюрин. Адмирала Боувса и меня пригласили во дворец осведомиться о здоровье Герцога, а он вышел и ввёл нас в курс дела. Сэтьюрин. Я знал, что вспомню его.

— Это именно он, сэр. Стивена Мэтьюрина вызывали лечить принца Уильяма, и по моему мнению, именно он спас его, когда никакой надежны уже не было. Изумительный врач, сэр, и мой близкий друг. Мы служили вместе со второго года. Но я боюсь, он всё ещё не слишком привык соблюдать обхождение, подобающее рангу, и иногда он совершает проступки, но ненамеренно.— Что ж, он не слишком уважительно относится к важным особам, это точно. Но я вовсе не оскорблён. Я не хочу, чтобы меня чтили как Господа Бога, знаете ли, Обри, хотя у меня и есть собственный флаг. Так или иначе, нужно приложить много сил, чтобы испортить сегодня моё настроение. Боже, Обри, такая победа! Кроме того, он и вправду должно быть выдающийся врач, ведь его вызывали к самому Герцогу. Как бы я хотел, чтобы он помог бедняге Броуку. К вашим услугам, мэм, — вскрикнул он, пристально разглядывая с почтительным изумлением фигуру чрезвычайно изысканной молодой дамы, внезапно вынырнувшей из-под временного навеса, несущей миску вслед за уставшим и забрызганным кровью помощником хирурга. Дама была бледна, но в данном окружении эта бледность ей весьма шла – она придавала ей поразительную исключительность.

— Диана, — сказал капитан Обри, — позволь представить тебе коменданта Колпойза.

Моя кузина миссис Диана Вильерс. Миссис Вильерс была в Бостоне, сэр, и бежала со мной и Мэтьюрином.

— Ваш покорный и преданный слуга, мэм, — сказал комендант, поклонившись. – Как я вам завидую – побывать в столь блестящей битве!

Диана опустила миску, отвесила реверанс и ответила:

— Сэр, меня держали в трюме все сражение. Но мне бы хотелось, — тут её глаза просияли, — мне бы хотелось быть мужчиной и идти на абордаж вместе со всеми.

— Я уверен, вы бы сражались не на жизнь, а на смерть, мэм, — воскликнул комендант. – Но сейчас, когда вы здесь, вы должны остановиться у нас. Леди Харриет будет польщена.

Мой баркас в вашем распоряжении, если вы решите сей момент отправиться на берег.

— Вы очень добры, комендант, — сказал Диана, — и мне не терпится встретиться с Леди Харриет, но мои дела задержат меня ещё на несколько часов.

— Примите моё уважение, мэм, — сказал комендант, бросив взгляд на миску и поняв природу её дел. – Как только вы будете готовы, приезжайте. Обри, когда миссис Вильерс будет готова, вы должны доставить её к нам. – Его сияющая улыбка несколько померкла, когда из лазарета раздался дрожащий пронзительный вопль, в своей агонии почти не похожий на человеческий, будто ножом пронзивший гул поздравлений. Но он уже бывал в бою и знал, какую цену приходится платить. Так что лишь с немного ухудшившимся настроением, он добавил:

— Теперь, мистер Уоллис, займёмся делом.

Прошло несколько часов. Капитана Броука перенесли в дом комиссионера, а его раненых сослуживцев в госпиталь, где те из них, кто был в сознании, достаточно мирно пребывали рядом с матросам «Чезапика», иногда обмениваясь порцией жевательного табака или контрабандного рома. Заключённых-американцев переместили с их корабля, с немногих выживших офицеров взяли честное слово, а матросов отправили в казармы. Наиболее же несчастных из всех, захваченных на «Чезапике» англичан-дезертиров, поместили в тюрьму, не оставляя вероятности покинуть её стены, исключая прогулку до виселицы. К текущему моменту наиболее жестокий лик войны уже скрылся из виду: радость и весёлое ожидание начали брать верх над глубокомыслием и печалью, царившими на фрегате,особенно когда находящиеся в округе капитаны отправили отряды добровольцев в количестве, достаточном для несения вахты в гавани, так что «шэннонцы» смогли сойти на берег. И развлечения вновь прибывших, вперемежку с продолжающимися криками на пристанях, заставили самых молодых из обретших свободу смеяться во весь голос, оттаптывая друг другу ноги на трапе, пока их сослуживцы, чтобы не заляпать смолой сверкающие белизной штаны, двигались более осторожно, спуская на воду шлюпки.

— Кузина, — сказал Джек Обри, — вы готовы сойти на берег? Я могу окликнуть с «Тенедоса» их капитанскую гичку.

— Спасибо, Джек, — ответила она, — но я лучше дождусь Стивена. Он не должен сильно задержаться.

Она сидела на покрытом латунными заклёпками небольшом чемодане, единственном предмете, который смогла захватить с собой во время поспешного бегства из Бостона, и рассматривала Галифакс сквозь разбитый порт девятифунтового орудия. Джек стоял рядом, одной ногой опираясь о лафет, его глаза были устремлены в том же направлении.

Однако пока его почти рассеянный взгляд скользил по окрестностям, мыслями он был далеко. Всё его существо переполняло глубокое счастье, и хотя к одержанной победе Джек не имел отношения, всё же он был морским офицером, полностью преданным Королевскому Флоту с самого детства, и череда поражений прошлого года лежала на его плечах неподъемным грузом. Теперь же эта ноша исчезла: два судна сошлись в честном бою, Королевский Флот победил, вселенная капитана Обри вновь обрела твёрдый фундамент, а звёзды возвратились на свои орбиты. И как только он достигнет берегов Англии, появится неплохой шанс получить под командование корабль, сорокапушечную «Акасту», что выстроило бы звёзды в ещё более правильный порядок. Опять же, оказавшись на берегу, он может отправиться на почту за своими письмами: за всё время заключения в Бостоне он ничего не слышал от Софи, своей жены, также приходящейся Диане кузиной. А капитан жаждал получить весточку, жаждал узнать об успехах детей, жаждал новостей о лошадях, саде, доме... За всем этим всё же нависала некоторая тень беспокойства. Ведь хотя он был весьма успешным командиром, сумевшим заработать больше призовых денег, чем большинство капитанов его ранга, — на самом деле даже больше, чем некоторые адмиралы, — он оставил дела весьма запутанными, и удастся ли их распутать, зависело от честности человека, которому ни Софи, ни Мэтьюрин ни капли не доверяли. Этот человек, мистер Кимбер, обещал Джеку, что находящиеся на его земле заброшенные свинцовые шахты можно снова использовать не только для добычи свинца, но также и изрядного количества серебра, пользуясь методом, известным лишь мистеру Кимберу, и таким образом получить действительно приличный доход при небольших начальных издержках. Однако в последних письмах, которые капитан Обри получил от жены в далёкой Ост-Индии, до того как попал в плен к американцам на обратном пути в Англию, говорилось не то чтобы о прибыли, а скорее о странных самовольных поступках Кимбера, о весьма обременительных инвестициях в дороги, горное оборудование, паровые машины, глубинные шахты... Джек очень хотел, чтобы ситуация прояснилась. И он был совершенно уверен, что так и случится, поскольку Софи и Стивен Мэтьюрин ничего не понимали в бизнесе. Джек же основывал собственное мнение на голых фактах и цифрах, а не одной интуиции: в любом случае, он лучше любого из них понимал, вокруг чего крутится мир. Но больше этого ему не терпелось узнать новости о детях, дочерях-близняшках и сыне: Джордж, должно быть, уже начал говорить. Эта жажда новостей была одной из самых сложных вещей во время заточения, ведь ни одно письмо так и не пришло. Больше всего же он хотел видеть Софи и услышать её голос — последние её письма, написанные ещё до начала американской войны, попали к нему на «Яве», и он зачитывал их до дыр, пока бумага не истерлась на сгибах, читал снова и снова, пока они, как и почти всё, что он имел, не сгинуло в море. А после этого, — ни слова. От ста десяти градусов восточной долготы до шестидесяти градусов западной, почти полмира, — и ни одного словечка. Такова судьба моряка, он понимал — ведь пакетботы, да и прочий транспорт, весьма ненадёжны. И всё же временами чувствовал себя обиженным.

Обиженным судьбой вообще, а вовсе не Софи. Их брак, надёжно скреплённый очень глубоким чувством и взаимным уважением, был счастливее, чем у многих. И хотя один из его аспектов был не совсем удовлетворительным для человека жизнерадостного, каким был Джек — можно сказать, что в каких-то вопросах Софи была собственницей, подчас поддаваясь ревности,— всё же она составляла неотъемлемую часть его самого. Она не была безупречной в той же степени, как он сам, и иногда бывали моменты, когда Джек понимал, что его ошибки не столь серьёзны, как её. Однако всё это было забыто, стоило лишь представить себе ту пачку писем, что ждала его за гладью воды здесь, в Галифаксе.

— Скажи, Джек, — спросила Диана, — Софи намучилась с последним ребёнком?

— Что, — вскричал Джек, моментально покинув свои грёзы. – Намучилась с Джорджем?

Надеюсь что нет, правда надеюсь. Она не упоминала об этом. Я был в то время на Маврикии. Но по-моему, могло быть очень тяжко.

— Да, так мне и сказали, — сказал Диана, и, сделав паузу: — А вот и Стивен.

Несколькими минутами позже к борту пристала шлюпка, они ещё раз простились, скорее с кораблём, чем с его командой, ведь с людьми они обязательно встретятся на берегу в череде праздников, которые последуют за победой – комендант уже упоминал, что будет бал. Диана отвергла предложение Уоллиса использовать «боцманское кресло» и спустилась вслед за Стивеном, проворно и быстро как мальчишка, заставив экипаж шлюпки с отсутствующим видом осматривать горизонт, лишь бы не увидеть её ног. Она призвала оставшихся на корабле хорошенько присматривать за её чемоданом.

— Ведь это всё, всё немногое, чем я владею, — с улыбкой произнесла она прямо в опутанное чарами лицо мистера Уоллиса.

Устроившись на кормовой банке направляющейся к берегу шлюпки, они представляли собой весьма любопытную группу. Группу, крепко связанную клубком запутанных отношений. Ведь речь шла не только о двух мужчинах, ещё не так давно боровшихся за её расположение, что чуть не разрушило их дружбу, но и о самой Диане, которая была любовью всей жизни Стивена, его заветной мечтой. В Индии она предпочла ему американца по фамилии Джонсон, очень богатого, чья компания стала казаться ей всё более и более неприятной по прибытии в Штаты, а после начала войны и вовсе невыносимой. Именно тогда Мэтьюрин прибыл в Бостон в качестве военнопленного, и они вновь сблизились. Но несмотря на то, что он всё ещё восхищался её духом и красотой, сердце его словно онемело. Стивен и сам не понимал, какие перемены в ней или в нёмсамом могли служить причиной этого. Но отдавал себе отчет, что пока его сердце вновь не оттает, источник его жизненных сил останется иссякшим. Как бы то ни было, они бежали вместе, добравшись до «Шэннона» на шлюпке. Была заключена помолвка, которую, как считал Стивен, Диана воспримет как должное, возможно, как средство вернуть своё гражданство, и которую, к его удивлению, она приветствовала, хотя вплоть до этого времени он думал о ней как о женщине с самой развитой интуицией среди своих знакомых. Действительно, если бы не бой, они бы уже стали мужем и женой по английским законам, хотя и не по законам католическим (ведь Мэтьюрин был папистом), Филипп Броук получил бы шанс применить власть капитана и провести церемонию посреди моря, а Диана вновь бы стала британской подданной, вместо того, чтобы по бумагам проходить как подданная американская.

Но несмотря на все эти подводные камни и хитросплетение чувств, они весело и беспечно общались всю дорогу от посадки в шлюпку до самого дома коменданта, расставшись добрыми друзьями. Джек отправился представить рапорт комиссионеру, затем справиться о почте и их наёмной квартире, Стивен – в неизвестном направлении с обёрнутым парусиной пакетом под мышкой, единственным багажом, который у него был, ну а Диана осталась в компании коротконогой добродушной леди Харриет Колпойз.

Стивен не назвал пункта своего назначения, но при желании было бы не сложно догадаться, кто его таинственные знакомые. За время долгой совместной службы капитан Обри выяснил, что хотя доктор Мэтьюрин несомненно был выдающимся врачом, выбравшим судьбу корабельного хирурга вместо возможности свершения открытий в области естествознания (что было его основной страстью, проигрывающей лишь желанию свергнуть Бонапарта), он также являлся самым ценным шпионом на службе у Адмиралтейства. Непосредственно перед их побегом Диана была свидетельницей тому, как Стивен собирал множество бумаг, находящихся в комнатах, которые она делила с мистером Джонсоном в Бостоне, объясняя свои действия тем, что они будут очень интересны офицеру разведки, которого он имеет счастье знать в Галифаксе, тех самых бумаг, что находились сейчас в пакете. Стивен полностью отдавал отчёт своим действиям, но годами выработанная привычка, уже ставшая второй натурой крайняя осторожность, благодаря которой он продолжал существовать, заставляли его хранить секретность в любых обстоятельствах. Это же стало причиной того, что направляясь к месту службы своего знакомого, он выбрал кружной путь, всматриваясь в витрины магазинов и в полной мере пользуясь тем, что в них отражалась вся улица, находящаяся позади. Эти меры предосторожности соблюдались непроизвольно, но здесь это было необходимостью, ведь он лучше других в Галифаксе знал, что в городе имеется несколько американских агентов.

И гнев Джонсона, в одночасье лишённого любовницы и бумаг, должен был заставить того из кожи вон лезть ради мести.

Как бы то ни было, он добрался до ведомства незамеченным и с лёгким сердцем, и незамедлительно представился. Майор Бек, морской офицер, занимающийся разведкой на Северо-Американской станции, тотчас же принял его. Раньше им не доводилось встречаться, и Бек оглядывал посетителя с живым интересом: доктор Мэтьюрин имел в департаменте великолепную репутацию одного из немногих агентов, которые действовали добровольно, невероятно эффективно и профессионально. И хотя ирландско-каталонское происхождение Мэтьюрина означало, что он главным образом является экспертом покаталонским вопросам, Бек знал, что доктор не так давно буквально совершил подвиг, уменьшив ряды находящихся на французской службе агентов, использовав для этого одну только ложь и компрометирующую информацию, переправленную в Париж легковерными американцами. Так как это входило в сферу его интересов, Бек был официально ознакомлен с этой информацией. Но он также слышал и более расплывчатые, менее официальные отчёты о других не менее блестящих операциях в Испании и Франции, так что оказался совершенно разочарован тощей, потрёпанной и непримечательной личностью, что сидела за столом напротив, неторопливо вскрывая парусиновый пакет. Вопреки здравому смыслу, Бек ожидал встретить кого-то больше похожего на героя, уж точно не человечка в очках с затемненными стеклами.

Размышления Стивена были в той же степени нелестными для собеседника. Он пришёл к выводу, что Бек был несколько уродливым типом с выпученными водянистыми глазами, прямыми волосами песочного цвета, без подбородка и видимого адамова яблока и, несмотря на высокий лоб, обладающего спокойным взглядом, никуда особенно не направленным. «Неужели мы все сделаны так криво?» — дивился доктор, заодно перебирая в уме некоторых своих коллег.

Они немного побеседовали о победе. Бек высказывался с энтузиазмом, что прибавило красок его нездоровому тонкокожему жёлтому лицу, а Стивен неуклонно отрицал какую бы то ни было осведомлённость в деталях произошедшего: он провёл в трюме всё время от первого выстрела до последнего, не зная ничего ни о развитии схватки, ни о количестве британских дезертиров, служивших на американском судне, как и о том, что было им обещано за измену. Казалось, Бек был разочарован.

— Я получил ваше предупреждение о французах в Бостоне, — сказал Стивен, пытаясь ослабить узел галстука, — и благодарен вам за него. У меня было время подготовиться к встрече с ними.

— Надеюсь, ничего неприятного не произошло, сэр? Дюран имеет репутацию самого беспринципного и решительного офицера.

— Понте-Кане был ещё хуже: предприимчивый, пронырливый малый, который на время заставил меня забеспокоиться. Но для его каперов я сработал как стопорный узел. –

Доктор Мэтьюрин был горд удачно использованному морскому термину: иногда у него получалось употреблять их к месту, но вне зависимости от того, удачна была попытка или нет, он всегда выдавал их, получая при этом нескрываемое удовольствие, примерно так же многие употребляют греческие или латинские выражения. – И подвёз его на закруглённой корме, — добавил он. – У вас вообще есть нож? Эта верёвка совершенно не стоит того, чтобы с ней возиться.

— Как же вам это удалось, сэр? – спросил Бек, передавая ножницы.

— Я перерезал ему горло, — сказал Мэтьюрин, рассекая перевязь.

Майор Бек привык к кровопролитию в открытой и тайной войне, но тот будничный и невыразительный тон, с которым визитёр произнёс эти слова, заставили его сердцепохолодеть. В добавок к этому, Мэтьюрин снял очки и уставился на Бека своими безжизненными бледными глазами, единственным, что запоминалось на его лице.

— Что ж, сэр, — сказал Стивен, наконец достав документы, — несомненно, вы знакомы с ролью мистера Гарри Джонсона в американской разведке?

— Да, действительно. – Бек имел информацию о действиях своего главного оппонента в Канаде: с первых дней назначения он боролся с хорошо организованной и прекрасно снабжаемой сетью агентов Джонсона.

— Прекрасно. Эти бумаги я взял у него со стола и из его сейфа в Бостоне. Французы консультировали американцев, но я положил конец этим интригам.

Одну за другим доктор выложил бумаги на стол майора: список американских агентов в Канаде и Вест-Индии с комментариями, шифры, которые следует использовать при различных обстоятельствах, письма на имя министра, содержащие подробный доклад по вопросу отношений между французской и американской разведками, краткая характеристика агентов его французских коллег, их возможностей и намерений, намётки будущих операций, полная оценка позиции Британии на Великих озёрах...

К тому времени, когда последний документ занял место на столе, Стивен достиг и даже превысил любые героические ожидания, которые на него возлагались. Из-за кучи бумаг майор Бек разглядывал доктора с глубоким уважением, почти с благоговением.

— Это превосходно, — сказал он, — превосходно всё, то что вы сделали. Безупречная работа, боже мой! Один только список даст работу расстрельной команде на недели вперёд. Я должен проанализировать все данные. Эти документы станут моими спутниками на долгие ночи.

— Не сами эти документы, сэр, если позволите сказать. Сэр Джозеф со своими шифровальщиками должен над ними поработать, — лицо майора скривилось, когда прозвучало имя сэра Джозефа, — и я предлагаю отправить большую часть бумаг в Лондон с первым же подходящим судном. Так что остаются копии, хотя как вы знаете, это тоже может вызвать кое-какие проблемы. Как бы то ни было, перед тем как мы станем обсуждать возможность копирования или что-то ещё, я должен высказать одно наблюдение и одну просьбу.

— Речь о Диане Вильерс, любовнице Джонсона и перебежчице?

— Нет, сэр, — ответил Стивен, уставившись на майора холодным немигающим взглядом.

– Нет, сэр, мисс Вильерс не была любовницей Джонсона: она лишь приняла его покровительство на чужбине. И она никоим образом не изменница. И дело не только в том, что у них произошла весьма резкая размолвка, когда он попытался завербовать её для войны против её родины, но и в том, что именно ей я обязан выпавшим шансом завладеть этими документами. Мне досадно слышать, что ее имя употребили в таком ключе.

— Да, сэр, — после минутного колебания сказал Бек, — и я говорю это, допуская возможность ошибки, не намереваясь ни в малейшей степени выказать неуважение леди, но мне кажется, что в Штатах она подала бумаги для получения гражданства.— Это был безрассудный поступок, который она расценивала как пустую формальность, не ставящую под сомнение вопрос о её действительной преданности. Ей представили дело так, будто это позволит облегчить процесс получения мистером Джонсоном развода. –

Стивен отметил некую тень понимания, возможно даже потворства, мелькнувшую в глазах майора. Он нахмурился и продолжил более холодным тоном. — Но так как формально она подданная наших врагов, сэр, позвольте заметить – прошу рассматривать это как мое взвешенное мнение, я хочу, чтобы на её имя были выписаны обычные документы, как на любого из наших людей. Хотя в то же время должен подчеркнуть, что она совсем не знает или лишь смутно догадывается о моей связи с ведомством. Я привёз её с собой, и не говоря уж о прочих соображениях, было бы неприемлемым, если ей досаждали или чинили какие-то препятствия.

— Откровенно говоря, сэр, — произнёс майор Бек, звоня в колокольчик, — я рад, что вы мне это сказали. Арчболд сцапал бы ее ещё до темноты. У нас уже было некоторое количество таких женщин – как бы то ни было, леди, без сомнения, относится совсем к другой категории.

Вошёл его помощник, человек уродливый в той же степени, что сам Бек, но с более выраженной степенью этого уродства и с меньшими следами интеллекта на лице.

– Мистер Арчболд, — сказал майор, — документы на имя мисс Вильерс, будьте добры.

Принесли бумаги, Бек скрепил их официальной печатью и собственной подписью и передал со словами:

— Но позвольте заметить, сэр, что удостоверение действует только на моей территории.

Если леди решит вернуться в Англию, могут возникнуть известные трудности.

Стивен не стал распространятся, что эти трудности он собирался обойти, женившись на Диане, и таким образом вновь вернув ей британское гражданство. Он привык иметь свой план действий. В любом случае, он чрезвычайно устал, как от исключительного напряжения во время побега, так и от непрерывных забот как хирурга на борту обоих кораблей после стычки. Ответа не последовало, так что после нескольких минут, проведённых в тишине, Бек сказал:

— Мне кажется, сэр, вы говорили о какой-то просьбе?

— Конечно. Надеюсь, вы уполномочите казначея акцептовать перевод из моего лондонского банка. Я безотлагательно нуждаюсь в деньгах, и это очень меня стесняет.

— Что касается денег, доктор Мэтьюрин, — вскричал Бек, — умоляю вас не связываться с казначеем, его семью с половиной процентами и этой бумажной волокитой. В моём распоряжении есть деньги, которые несомненно решат ваши трудности. Они выданы мне для добычи информации, и лишь одного из этих документов будет достаточно, чтобы мои траты сочли оправданными...

— Вы очень добры, сэр, — сказал Стивен, но должен подчеркнуть, что с самого начала моего сотрудничества с ведомством я не принял ни одного бирмингемского полупенни за свои услуги. Нет. Записки казначею будет вполне достаточно, если вы будете так добры.И возможно вы отдадите в моё распоряжение пару осмотрительных и крепких парней:

граница не так далеко, и пока вы не разобрались с агентами из списка мистера Джонсона, мне не стоит бродить по Галифаксу в одиночку.

Сопровождаемый впереди одним неброским парнем, шести футов ростом, ещё одним позади и в кампании третьего, Стивен отправился в контору казначея, чтобы заключить свою сделку, откуда вышел с приятной выпуклостью в кармане, и остановился, погрузившись в размышления. Затем, вместе со своим сопровождением, сделал несколько нерешительных шагов по улице и замер на углу. «Я в замешательстве», — пробормотал он.

— Сэр? – спросил охранник.

— Я в замешательстве. Не знаю, где я остановился.

На улице почти никого не было, все кто мог отправились в гавань, глазея на «Шэннон» и «Чезапик», и среди этой вдруг возникшей пустыни оставшаяся пара сопровождающих старались казаться незаметными, праздношатающимися и как будто вовсе не знакомыми друг с другом. Вскоре они заметили кивок своего коллеги, и подошли к перекрёстку.

— Этот джентльмен растерян, — произнёс один. – Не знает, где остановился.

— Возможно, он забыл название гостиницы, — предположил другой, и вся компания уставилась на Стивена.

— Вы забыли название гостиницы, сэр? – спросил первый, наклонившись и произнеся эту фразу Стивену в самое ухо. Доктор провёл рукой по заросшему щетиной подбородку, глубоко задумавшись и стараясь собраться с мыслями.

— Скорее всего он остановился у Бэйли, — сказал другой. – Там останавливается большинство врачей.

— Та гостиница – «Бэйли», сэр? – спросил первый, вновь наклонившись.

— У Уайта? У Брауна? «Козёл и компасы»? – спрашивали остальные, обращаясь скорее друг к другу, чем к доктору Мэтьюрину.

— Есть! – воскликнул Стивен. – Я знаю что делать. Отведите меня в то место, где офицеры получают свою почту.

— Нам стоит поторопиться, сэр, — сказал первый. – Стоит даже припустить бегом, сэр.

Иначе они уже закроются. – И, преодолев несколько сотен ярдов, задыхаясь, добавил: — Ну вот! Этого я и боялся. Ставни опущены.

Ставни и правда были опущены, но дверь оставалась приоткрыта. Однако даже если бы она была плотно закрыта, мощный командирский голос капитана Обри всё равно бы разносился по улице.

– Что, к дьяволу, вы имеете в виду под этим вашим «после закрытия», ленивый щенок? –

вопрошал он. – Чтоб тебя...Когда Стивен распахнул дверь, крики стали громче, и он заметил, что Джек схватил юношу за оборки рубашки, время от времени встряхивая его и обзывая «чертовым уб»...

По воле случая они развернулись и Джек крикнул Стивену: — Он говорит, что уже закрыто!

— Дело не только в этом, сэр, — сказал клерк Стивену, ища в его лице спасение, — только у мистера Гиттингса есть ключи. Неразобранной почты нет, а я не могу открыть сейф без ключей, вот в чём дело. – Он промокнул слёзы рукавом и добавил: — Кроме того, для капитана Обри ничего нет, даю вам честное слово, хотя я всегда рад сделать одолжение любому джентльмену, который обращается с нами культурно.

Стивен осмотрел сейф. Это была старомодная вещица с обыкновенным барабанным замком, которая вряд ли больше нескольких минут могла устоять перед его мастерством.

Но место и время для демонстрации подобных талантов было совершенно неподходящими, – Рад встрече с вами, капитан Обри, — сказал он. – Название нашей гостиницы или постоялого двора вылетело у меня из головы, а я смертельно устал. Что угодно бы отдал за удобную постель.

— Ты и правда выглядишь необычайно измотанным, — сказал Джек, выпуская рубашку из рук. – Практически измождённым. Мы остановились в «Козле», и я отведу тебя прямо на место. – Послушайте-ка, сэр, — обращаясь к клерку в последнем всплеске гнева и разочарования, — я вернусь первым делом с утра, вы меня поняли?

На улице Стивен поблагодарил провожатых, отправив их назад с наилучшими пожеланиями к майору Беку, и дальше друзья отправились в компании друг друга.

— Какой жалкий день, будь он проклят, — сказал Джек. – Разочарование на каждом шагу – вот уж действительно встреча, достойная героев. Город переполнен солдатами и мне удалось найти для нас лишь эту комнатушку в «Козле».

— Очень жаль, — сказал Стивен, который часто делил каюту с капитаном Обри, возможно самым прославленным храпуном во флоте.

— Потом, когда я отправился подать рапорт, комиссионера не оказалось на месте. Его ждала толпа народу: мы посплетничали и я узнал пару неприятных вещей. Харт вернулся в Адмиралтейство, и назначил этого типа, Рэя, исполняющим обязанности второго секретаря.

— Боже мой, — сказал Стивен себе под нос, и тому были причины: Джек, в бытность энергичным холостяком на Минорке, неоднократно наставлял мистеру Харту рога, а рогоносцы склонны пускать свои наросты в ход даже спустя много времени после их получения. Кроме того, Джек также публично и справедливо обвинил мистера Рэя в жульничестве за карточным столом, который даже после этой истории, однако, не потерял авторитета на госслужбе. Это было обвинение, которое мистер Рэй не счёл достойным ответа в обычной в то время манере, но и шансов, что он молча его вынесет, было мало.— Я ждал сколько мог, но примчавшись на почту, — а я могу сказать тебе, Стивен, что оживлённый бег дело весьма необычное в моём возрасте, — всё что я обнаружил – лишь ещё одно разочарование. Какой жалкий день.

— Эге-гей, муженёк, — из сумерек раздался голос прелестной шлюхи. – Пойдём со мной, и я подарю тебе поцелуй.

Джек улыбнулся, покачал головой и продолжил свой путь.

– Ты заметил, что она назвала меня муженьком, — сказал он, сделав несколько шагов. –

Они частенько так называют. Я считаю брак естественным состоянием, так что подобное отношение кажется менее неправильным.

Упоминание о браке напомнило Стивену, что он собирался отнести сертификат, взятый у Бека, этот важный документ, священнику, и организовать церемонию для себя и Дианы.

Но в данный момент он еле передвигал ноги – вся усталость последних дней навалилась на него как густой туман, хотя, казалось, этот бесконечный кризис закончился. В живых остался лишь дух противоречия.

– Вовсе нет, — сказал он. – Наоборот, как говорил один из великих в давнюю эпоху, для мужчины и женщины настолько странно жить в состоянии брака, что мы находим любые причины, чтобы сберечь это состояние, и ограничения, которые налагает культурное общество чтобы предотвратить развод, едва ли достаточны, чтобы удержать их вместе.

— Слушай! — воскликнул Джек, немного притормозив. Вниз по улице по направлению к гавани какой-то оркестр затянул «Сердцевину дуба» и огромное скопление людей или подпевали или шумно выражали одобрение. Дымка и радужные отблески факелов виднелись над крышами, а внезапно показались и сами языки пламени, в дальней стороне улицы, на которой они находились – стихийная процессия моряков и гражданских, веселясь и пританцовывая, пересекала улицу, и со всех сторон всё больше людей стремились присоединиться к толпе, среди них мелькнула и прелестная шлюха.

Доброжелательный нрав вновь овладел Джеком.

– Это уже лучше, — сказал он. – Больше похоже на встречу героев. Боже, Стивен, я так счастлив, не беря в расчёт все эти неприятности. А завтра, когда я заполучу письма Софи, я буду ещё счастливее. А вот и другой оркестр вступает!

— Всё, о чём я прошу, — сказал Стивен, — это чтобы они приветствовали своих героев подальше от «Козла» – не ближе фарлонга от гостиницы. Хотя я уверен, что усну, даже если десяток оркестров будет наигрывать в коридоре.

И они легко могли играть там, по крайней мере под его окном, ведь этой ночью команда «Шэннона» от всего сердца праздновала победу, и Галифакс до рассвета и даже позднее сотрясался от шума, сопутствующего веселью. Но доктор Мэтьюрин спал как убитый до рассвета, пока солнечный луч, прокравшийся за полог кровати, не вернул его наконец к бодрствованию. Его тело ощущалось им в приятной степени обессиленным и совершенно расслабленным. Разум отдохнул, был спокойным и чистым. Он мог бы сейчас забраться на бимс и лечь там, погрузившись в размышления, возможно упав оттуда, какпроисходило не раз, если бы не услышал какой-то искусственный кашель. Кашель человека, кто не хочет будить своего товарища, если тот ещё спит, но желает напомнить о своём присутствии, если он уже проснулся.

Он отбросил одеяло и наткнулся на взгляд Джека, на удивление мрачный взгляд. Джек стоял у окна, его фигура казалась невероятно высокой, даже выше чем обычно, и Стивен решил, что такое впечатление возникло из-за того, что он снял перевязь и вытянутые по швам руки изменили пропорции тела. Увидев Стивена, Джек улыбнулся, пожелал тому доброго утра или скорее дня и добавил:

— У меня для тебя несколько писем.

Стивен на секунду задумался. По крайней мере отчасти причина грусти Джека проистекала от того, что он носил широкую креповую перевязь вокруг руки. Но было и что-то ещё.

– Который час? – спросил он.

— Только что наступил полдень, и мне уже пора, — сказал Джек, передавая доктору небольшую связку писем.

— Утром ты не терял времени, не сомневаюсь, — сказал Стивен. Он разглядывал конверты без особого интереса.

— Да. Я был на этой проклятой почте, не успели они отворить свои двери. Начальника не было, но я и так заставил их перевернуть всё вверх дном – такой беспорядок, ты не поверишь, — но для меня ни строчки.

— Кое-что могли забрать американцы или потерялось в море, дружище.

— Знаю, знаю, — сказал Джек. – Но даже с учетом этого... как бы то ни было, скулить не в моём характере. Затем я доставил рапорт комиссионеру, который был очень вежлив и доброжелателен и поделился хорошими новостями о Броуке — тот уже может просидеть добрый час, связно говорит и вполне способен собственноручно написать рапорт.

Комиссионер пригласил отобедать после похорон, но мне показалось, я ощутил какую-то скованность и после долгого хождения вокруг да около всё прояснилось. «Акаста» мне не достанется, но я отправлюсь домой. Меня не было слишком долго и её отдали Роберту Керру.

«Акаста» была сорокапушечным фрегатом в очень хорошем состоянии, одним из немногих, способным сравниться с тяжеловесными американцами, и Стивен знал, что Джек рассчитывал взять её под командование в этих водах. Он пытался подобрать слова, которые могли бы смягчить удар, но не найдя ничего подходящего.

— Я опечален, Джек. Но послушай, если у тебя болит рука или ты чувствуешь беспокойство, тебе следует взять её на перевязь. – Доктор потянулся, зевнул, снял ночной колпак и добавил: — Ты что-то говорил о похоронах?

— Да, конечно. Ты наверное ещё не проснулся, Стивен. Мы хороним беднягу Лоуренса с «Чезапика».— Мне тоже стоит пойти? Я буду готов через мгновенье. Мне бы хотелось засвидетельствовать своё почтение, если так принято.

— Не стоит. По традиции присутствуют лишь чины того же ранга, не считая прикомандированных и офицеров корабля. Стивен, мне пора. Скажи, тебе удалось достать денег? У меня не будет времени между похоронами и обедом и мне бы хотелось кое-что сделать как можно скорее.

— Они в кармане моего пальто, что висит у лестницы.

Джек извлёк пачку банкнот, взял сколько нужно, поблагодарил Стивена, пристегнул клинок и сбежал по лестнице.

Все пост-капитаны в Галифаксе собрались на оружейной верфи. Джек был знаком с большинством, но успел поприветствовать лишь некоторых из них до того как пробили часы. С точностью до минуты вынесли гроб, эскортируемый морскими пехотинцами, за которыми шествовала траурная процессия, сформированная из нескольких американцев, которые могли идти, солдат, капитанов, шедших попарно, генералов и коменданта.

Они маршировали под приглушённые звуки барабанов, и веселье на улицах смолкало при их приближении. Джек принимал участие во многих подобных процессиях, некоторых и правда очень мучительных – товарищи по плаванию, близкие друзья, кузен, его собственные офицеры и мичманы – но он никогда так не жалел о командире противника, как о Лоуренсе, который был ему по душе, выведшем корабль на бой и управлявшем им в очень искусной манере. Спустя какое-то время чётко отбиваемый ритм и маршировка заставили горькое разочарование сегодняшнего утра отступить. А четко проведённая церемония, надгробная речь капеллана и шум падающей на крышку гроба земли и правда сделали его смертельно мрачным. Залп салютной команды, отдавшей последние почести, заставил Джека отбросить занимавшие его мысли, но не прогнал мрачное настроение.

Хотя смерть была неотъемлемой частью его призвания, он не мог забыть образ капитана Лоуренса, стоящего на квартердеке перед тем как раздались первые разрушительные залпы. И он находил царящую среди своих товарищей жизнерадостность чрезвычайно раздражающей. Их уважение к покойному не было притворным, и официальное поведение до того как все разошлись не было лицемерным, скорее это уважение относилось к чужому, хотя несомненно храброму и способному командиру, к абстрактному врагу и офицерскому командованию в целом.

— Вы были знакомы с ним, кажется, — сказал его сосед, Гайд Паркер с «Тенедоса».

— Да, — ответил Джек. – Он навещал меня в Бостоне. На «Хорнете» ему удалось захватить «Пикок», а с ним и одного из моих офицеров. Покойный был с ним очень обходителен. Знаете, Лоуренс вообще был весьма отважным парнем. Лучшего и желать было нельзя.

— Да, — сказал Паркер, — это самое обидное. Но омлет не сделать, не разбив яиц, знаете ли. И нельзя одержать победу без пополнения списка погибших. И клянусь честью, это доблестная победа! Сомневаюсь, что был когда-то более счастлив, когда увидел«Шэннон», ведущим свой приз. И конечно я не веселился так шумно и так долго сколько себя помню. Я охрип как коростель.

Общая радость, охватившая военную станцию, стала ещё более заметна на великолепном обеде, устроенном комиссионером. Джек снова пережил всё, вспомнив каждый манёвр этого незабываемого действа, восхищаясь матросами, так ловко управлявшимися с парусами и разбиравшими такелаж, описав каждое движение обоих фрегатов, в чём изрядно помогли две модельки, захваченные с верфи.

Оба хозяина дома были одинаково учтивы, — радостный Колпойз, который горланил песню, когда Джек поднялся по лестнице и гостеприимная, словоохотливая хозяйка, совершенно довольная жизнью несмотря на заботы, связанные с подготовкой грандиозного бала, который нужно было организовать в такой короткий срок. Всеобщее воодушевление также заразило и Диану, ведь лишь немногие из дам любили балы больше неё, и она поприветствовала Стивена особенно ласково, расцеловав в обе щёки.

– Я так рада видеть тебя здесь, — сказала она. – Можно было не отправлять твою карточку с посыльным, а вручить лично. Я помогала леди Харриет писать их с самого завтрака. Половина состава флота здесь, а обычных солдат просто не счесть.

— Мою карточку? – спросил Стивен, подозрительно рассматривая её на расстоянии вытянутой руки.

— Твоё приглашение на бал, дорогой. Бал, знаешь ли: очень большая вечеринка, где люди обыкновенно танцуют. Ты ведь умеешь танцевать, Стивен?

— На свой лад. В последний раз я танцевал в Мелбери-Лодж, ещё когда был мир. Ты была так добра, согласившись потанцевать со мной, и менуэт вышел на загляденье. Надеюсь, что ты вновь будешь так же мила.

— Увы, Стивен, я не могу. Мне нечего надеть. Но я буду наблюдать с галереи. Можешь время от времени приносить мне кусочки льда, и мы перемоем косточки всем танцорам.

— Неужели в твоём чемодане нет ничего подходящего?

— Ох, времени что-то выбрать совсем не было, да и я была не в себе. Кроме драгоценностей я захватила лишь несколько смен белья и чулок – словом, что попалось под руку. И во всяком случае, никто мне не сказал, что меня пригласят на бал.

— В Галифаксе есть модистки, Вильерс.

— Модистки из Галифакса, — сказала Диана, от души рассмеявшись – впервые с самой их встречи в Америке — и его сердце затрепетало. – Нет. В этой пустыне существует лишь одна надежда: леди Харриет знакома с одной очень ловкой француженкой, которая контрабандой возит вещи из Парижа: этим утром она привезла целую груду, в том числе платье из голубого люстрина, которым мы обе восхищались. Конечно, леди Харриет не станет его носить. Рукава вот такой длины, прелестный вид со спины и в лицо, но с её слов, в нём она будет похожа на статую. Она выбрала замечательный муслиновый наряд цвета merde d’oie , но по крайней мере, он без всяких там легкомысленных вырезов, его как раз сейчас подгоняют под фигуру. Мне стоило купить голубое, но мадам Шозезаломила цену, а мне ещё предстоит растянуть те гроши, что я захватила с собой. Знаешь ли ты, дорогой, что мне пришлось штопать пару чулок прошлым вечером. Был бы это Лондон, Париж, да хоть Филадельфия, я бы смогла продать пару жемчужин, сняв их с ожерелья. Но в этой пустыне не найдёшь ничего кроме подделок. Драгоценности — единственное, в чём я действительно разбираюсь, и было бы отчаянной глупостью хоть какие-то из них продавать в Галифаксе. Жемчуга набобов в Галифаксе! Можно ли такое вообразить?

В устах любой женщины подобная тирада расценивалась бы как требование, причём весьма вульгарное. С Дианой было совсем не так. Она имела привычку, и как мог судить Стивен, никогда ей не изменяла, говорить с ним предельно прямо, без обиняков, не ходя вокруг да около, будто они были сделаны из одного теста, можно сказать – единомышленники. И она была искренне удивлена, когда он сказал:

— У нас есть деньги. Я одолжил через Лондон и тебе непременно стоит обзавестись люстриновым платьем. Давай немедленно пошлём за ним.

Наряд принесли. Диана выразила одобрение, и мадам Шозе откланялась, получив свою ошеломляющую цену. Держа платье перед собой, Диана сосредоточенно рассматривая его в зеркало у камина. Выглядела она не лучшим образом, однако радость от нового платья, почти не притупленная годами, проведенными в необычайной роскоши, прелестно оживляла ее.

– Верхняя часть, увы, не вдохновляет, — прищурившись и кивнув собственному отражению, заметила она. – Предполагалось, что платье будут носить с чем-нибудь, скорее всего жемчугом. Я надену свои брильянты.

Стивен осмотрелся. Брильянты, точнее бриллиантовое колье с удивительной бледноголубой подвеской посередине, Диане подарил Джонсон в самом начале их отношений.

По каким-то своим соображениям она совершенно не предавала значения тому, откуда эта вещь у неё взялась. Стивен так не мог. Укол ревности не был выражен острой болью, он скорее проявился в печали, словно Диана произнесла нечто непристойное. Он всегда принимал на веру, что как бы ни поступала Диана, она оставалась верна такту и не могла, не имея на то намерения, сказать что-либо и нанести оскорбление. Возможно, он ошибался. Или, возможно, долгое пребывание в Америке, жизнь среди распущенных приятелей Джонсона, вкупе с выпавшими на её долю страданиями, на время притупили манеры Дианы, в той же мере как эти обстоятельства одарили её небольшим колониальным акцентом, с привкусом бурбона и табака... защита, использующая грубость, вот что это было такое. Но опять же, размышлял он, Джонсон несомненно забрал брильянты назад и Диана, рискнув прихватив их во время побега, могла решить, что она тем самым получила на них неоспоримые права, как пират, победив другого пирата, с чистой совестью присвоил бы и его добро, каково бы ни было происхождение оного. Он поднял голову и произнёс:

— Не слишком ли они будут кричащими на этом, будем честными, провинциальном сборище?— Совсем нет, Мэтьюрин, — был ответ. – Среди прочих тут найдётся несколько модниц.

Многие солдатские жёны берут с них пример – я встретила по крайней мере полдюжины знакомых имён, выписывая приглашения, а кое-кто есть и среди моряков – миссис Вудхауз, к примеру, и Шарлотта Ливсон-Говер, да и сама леди Харриет. Может она не Афродита, но у неё есть изумруды размером с тарелку и она намерена их надеть, не исключая и остальное, что вынесет её бюст, а это немало.

Первый укол прошёл, и Стивена не очень волновало, какое решение будет принято: без сомнений, Диана понимала в таких вопросах лучше него. В Лондоне и Индии она вращалась в очень хорошей, по крайней мере, очень модно выглядящей компании. Он порылся в кармане и извлёк пару бумаг. Первой попалась не та, которую он искал, но увидев её, он улыбнулся и вместо того, чтобы вновь спрятать документ, сказал:

— Это доставили сегодня утром и представь себе, всего получасом ранее я как раз думал о Париже. – Он передал письмо Диане.

— Тебя приглашают выступить в Институте Франции – боже, Стивен, я и не думала, что ты настолько велик. Они хотят послушать о причинах вымирания авифауны острова Родригез. Что за авифауна?

— Птицы.

— Как жаль, что ты не сможешь участвовать. Тебе бы понравилось. Полагаю, они считают тебя нейтралом или даже американцем.

— Всё же, наверное, мне стоит поехать. Как видишь, приглашение прислали сильно загодя и если найти достаточно быстрое судно, то я приму его. Это уже второе приглашение, и в прошлый раз я очень сожалел, что не поехал. Возможно, это самый лестный знак внимания, который я получал, и мне доведётся встретить некоторых наиболее интересных людей Европы. Кювье точно там будет, и у меня есть несколько замечаний по антарктическим китообразным, которые удивят старину Фредерика.

— Но как же ты поедешь? Как ты сможешь попасть в Париж в разгар войны?

— Что касается этого, с соответствующим приглашением и гарантиями неприкосновенности, это вовсе не сложно. Натурфилософия не очень-то считается с этой войной, как и с любой другой, и подобный обмен знаниями дело весьма обычное. Гемфри Дэви, к примеру, выступал со своим хлоридом азота и его очень тепло приняли. Но это вовсе не то, о чём я хотел поговорить.

Мэтьюрин достал второй конверт и положил на стол перед ней.

— А это на булавки, — смущенно произнес он.

— На булавки, Стивен? – в изумлении вскричала она.

— Я всегда считал, что каждой женщине требуется умеренная сумма на булавки.

— Стивен, — смеясь от всей души, — ты покраснел. Клянусь честью, ты весь покраснел, вот уж не чаяла увидеть тебя таким. Нет. Это очень похоже на тебя, но ты итак былслишком добр. У меня есть сто двадцать пять долларов, на которые можно купить кучу булавок. Оставь, Стивен, и обещаю, что скажу тебе первому, когда останусь без гроша.

— Что ж, — сказал Стивен, беря в руки третью бумагу. – Это твой сертификат, в котором говорится, что несмотря на то, что ты чужестранец из недружественной страны, тебя допустят на канадскую землю и что ты можешь тут оставаться пока прилично себя ведёшь.

— О, я буду себя вести просто прекрасно, — сказал она, вновь рассмеявшись. – Но что же за чушь, Стивен, ведь я уже на канадской земле. Я всегда считала всякие бумаги и юридические формальности полной чепухой, но никогда не встречала такую как эта.

«Пока будет угодно Его Величеству», — прочитала она, — а их драгоценное бедное величество даже не в курсе, что я здесь. Вот так штука!

— Да, но об этом знают его слуги. Я говорю тебе с полной серьёзностью, Вильерс, это очень важный документ. Без него тебя бы прогнали, знакома ты с комендантом или нет.

Известно, что по закону ты американская подданная, а раз так, для тебя действуют известные ограничения, вплоть до выдворения.

— Да кого волнуют эти законы и придирки? Любой скажет, что я настоящая англичанка, всегда была и буду. Но скажи же мне, как ты смог её получить?

— Само собой, я обратился к нужным лицам, в частности к офицеру, ответственному за решение подобных вопросов.

— Как любезно, что ты обо всём подумал, — сказала она и расплакалась. – О, Стивен, я совсем забыла, — он мог поклясться, что к ней эта мысль пришла в тот же момент, что и к нему, — были ли они довольны бумагами, которые ты привёз из Бостона? Я помню, ты говорил, что они предназначены какому-то здешнему офицеру разведки. Очень надеюсь, они окажутся ему полезны.

— Увы, похоже они больше касались политических, а не военных вопросов. Как мне сказали, они кое-чего стоят, но я мог бы сделать выбор получше. Боюсь, карьера разведчика не очень мне даётся.

— Что ты, — рассмеялась Диана, — я не могу представить кого-то менее годного для этого, чем ты. Не то, чтобы ты не походил на разведчика, мой дорогой Мэтьюрин, — добавила она, бросив добрый взгляд. – По-своему ты один из самых умных людей из всех, кого я знаю, но ты гораздо счастливее среди своих птиц. Считать тебя шпионом – упаси Бог! – От веселья её щёки запылали румянцем. Стивену редко доводилось видеть её такой беспечной.

— Я могу взять сертификат? – спросил он. – Мне нужно показать его священнику. Без него он не согласится обвенчать нас. Тебя устроит пятница, спозаранку? Полагаю, тебе не нужна особая церемония. Джек может подвести тебя к алтарю и ты снова будешь британской подданной.Всякая весёлость без следа улетучилась с её лица, оставив болезненного вида бледность, землистого оттенка. Она вскочила, стала расхаживать взад-вперёд и затем остановилась у высокого окна, выглядывая в сад и крутя в руках листок бумаги.

— Но ведь у меня теперь есть сертификат, к чему спешить? – сказала она. – К чему все эти формальности? Не думаю, что я не хочу идти за тебя.. но дело в том... Стивен, сделаешь мне одну из своих бумажных сигарет?

Стивен достал сигару, разрезал её пополам и сделал две маленькие самокрутки из листа, вырванного из записной книжки, одну себе, а другую для неё. Он придержал уголёк, чтобы Диана смогла прикурить, но она сказала:

— Нет. Я не могу здесь курить. Леди Харриет может войти. Я не хочу, чтобы она думала – чтобы знала – что она приютила беспутную, выпивающую и курящую особу. Зажигай свою, и выйдем в сад, я покурю там. Знаешь, Стивен, — сказал она, распахивая французское окно, — с тех пор, как ты сказал мне, как связаны бурбон и цвет лица, я не пила ничего, кроме вина, да и того чуть-чуть. Но видит бог, сейчас бы я выпила.

Среди уединенных зарослей они прогуливались бок о бок, преследуемые жидким облаком дыма.

– Со всей этой спешкой, — говорила она, — организацией бала, сплетнями с леди Харриет, заботами о наряде, я совсем не в себе. Я забыла, где была. Мэтьюрин, не будь разочарован, но я хочу подождать. – Пауза. – Ты единственный, кто не задаёт вопросов, кто никогда не бывает нахален, даже когда для этого есть все основания.

Она смотрела под ноги, свесив голову. И хотя они были знакомы много лет, наблюдали друг друга в разных состояниях ума и настроениях, он никогда не видел её такой страдающей и смятённой. Солнце освещало её целиком, и Стивен непредвзято оценивал это опущенное долу лицо. Но до того, как он успел ответить: «Я вовсе не разочарован» или «Конечно, как пожелаешь», — в поле зрения на дальнем конце гравийной дорожки показался дворецкий и закричал во весь голос:

— Достопочтенные миссис Вудхауз и мисс Смит с визитом, мэм.

Диана бросила на Стивена быстрый извиняющийся взгляд и побежала в дом. Дух её мог быть в странном смятении, но двигалась она с совершенной, неосознаваемой грацией, которая всегда производила на него впечатление, и он почувствовал волну нежности, близкую к его прошлой страстной любви. Возможно, её призрак.

Дворецкий всё ещё стоял на том же месте, крепко уперев деревянную ногу в гравий, и дожидался Стивена. Вернее, дожидался его какой-то тип, разодетый дворецким, в ужасном адмиральском оранжевом и пурпурной ливрее. Но его независимая поза, длинная косица и довольная потёртая физиономия раскрыли тайну настоящего происхождения, стоило приблизиться на кабельтов.

— Надуюсь, вы в порядке, сэр? – сказал он, дотронувшись костяшкой пальца до лба.

— Всё хорошо, спасибо, — сказал Стивен, внимательно его рассматривая. В последний раз он видел это лицо истощённым, блестящим от пота, со стиснутыми в попыткесдержать крик зубами, когда Стивен орудовал ножом, в то время как «Сюрприз», безжалостно потрёпанный французским семидесятичетырёхпушечником, с трудом продвигался на запад к Форт-Уильяму. – Но ведь у вас не было ампутации, — сказал он.

— Да, сэр. Баллок, баковый, вахта правого борта на старине «Сюрпризе».

— Ну конечно, — сказал Стивен, пожимая руку. – Я имею в виду, что ногу удалось спасти, я не делал ампутации.

— Да, сэр, вы не делали, — сказал Баллок, — но когда я ходил на «Бенбоу» на Карибах, меня сильно задело книппелем, а наш хирург, как оказалось, вовсе не доктор Мэтьюрин — отхватил ногу за здорово живешь.

— Уверен, что так было нужно, — сказал Стивен.

Это замечание в поддержку коллеги было необходимостью, но не содержало в себе ни капли убеждённости, возможно из-за того, что хирург «Бенбоу» почти всегда был навеселе, а трезвым, что было известно всем, слыл неумехой. Дворецкий с нежностью посмотрел на доктора и сказал:

— Я надеюсь капитан Обри в порядке, сэр? Я слышал, что он сошёл на берег с «Шэннона», довольным как папа римский, и вдвое выше него.

— Превосходно, Баллок, превосходно. Я должен встретиться с ним в госпитале.

— Моё почтение и наилучшие пожелания, сэр, будьте любезны. Джон Баллок, баковый со старины «Сюрприза».

Будучи пленниками в Бостоне, с Обри и Мэтьюрином прекрасно обращались. Они были без гроша и вовсе без тёплых вещей, но морские офицеры фрегата военно-морских сил США «Конститьюшн» удовлетворяли все их нужды. В свою очередь не желая прослыть менее учтивым в подобных вопросах, как и полагал Стивен, Джек был обнаружен в компании раненного американского лейтенанта.

— Ты помнишь Баллока с «Сюрприза»? – сказал он, когда друзья покинули палату.

— Конечно, — ответил Джек. Баковый, очень толковый малый.

— Он передаёт своему старому капитану наилучшие пожелания.

— Что ж, очень любезно, — сказал Джек. – Джон Баллок. Этот человек наводил орудие так, что лучшего просто нельзя желать и бил точно по цели, хотя и не слишком быстро.

Он был командиром расчета погонного орудия правого борта. Но вот что я тебе скажу, Стивен, со старым капитаном он тоже попал в цель. Из-за этих похорон, меланхолии и природной немощи, я чувствую себя словно дедушка самого Мафусаила.

— Ты слишком обильно ешь, брат мой, слишком много пьешь и позволяешь себе слишком много думать. Резвая десятимильная прогулка по влажным, но любопытным лесам Нового Света с целью прогнать меланхолию пойдёт тебе на пользу и вернёт бодрость. Понсе де Леон считал, что Фонтан вечной молодости стоит искать именно вздешних местах. И тебе стоит помнить, что пакетбот из Англии может прийти в любую минуту.

— Позволю предположить, что ты прав насчёт фонтана молодости, Стивен, но насчёт пакетбота ты попал пальцем в небо. Никого не ждут до тринадцатого, а с этими вечными вестами, наверное, и того дольше. Но как бы то ни было, сегодня я бы итак не смог прогуляться, будь там хоть дюжина фонтанов молодости, а в конце пути и пивная в придачу. Мне предстоит работёнка в тюрьме, будь она неладна: я должен попытаться вычислить английских дезертиров, шедших на «Чезапике»: почти все из них сбежали с наших фрегатов. А до этого я должен повидать их помощника капитана, того, который не получил по голове. Ты пойдёшь со мной?

— Нет, сэр. Боевые офицеры это твоя исконная сфера деятельности, а вот гражданские — по моей части. Моя личная проблема на сегодня — это их хирург, необычайно сведущий человек.

Сведущий человек сидел за кружкой хвойного пива в пустой операционной, выглядя измученным заботами, грустным и усталым, но решительным. Он с благодарностью принял предложение Стивена, и они какое-то время вспоминали о некоторых своих случаях из практики, передавая кружку из рук в руки. Когда хвойное пиво – «сомнительное анти-цинготное, сэр, но благодарный напиток в такой день, и без сомнений умеренно ветрогонный» – подошло к концу, Стивен сказал:

— Мне кажется, вы говорили, сэр, что перед тем как уйти в море, практиковали преимущественно среди леди Чарльстона?

— Да, сэр. Я помогал при родах, или, если предпочитаете так это называть, был акушером.

— Вот как. Ваш опыт в подобных вещах вследствие этого гораздо больше моего и я буду благодарен за ваше мнение. Кроме очевидных классических симптомов, какие признаки вы считаете ранним проявлением беременности?

Хирург сжал губы и задумался.

– Ну что ж, — сказал он, — конечно ничего совершенно надёжного нет. Но по моему мнению, общий внешний вид редко обманывает – уплотнение кожи, нездоровый цвет лица на самых ранних стадиях, быстро приходящий в норму, церийный оттенок века и области под глазом, бледность слёзных желёз. И метод старых бабок — осмотр ногтей и волос не стоит презирать. А когда врач знаком с обычным поведением пациентки, он зачастую может составить мнение по изменениям настроения, особенно по части молодых женщин: внезапные, на первый взгляд беспричинные перемены от уныния и тревоги до воодушевления, даже до ликования, способны сказать о многом.

— Сэр, — сказал Стивен, — я в большом долгу перед вами за эти наблюдения.