Прочитайте онлайн Похищенный | Глава 23

Читать книгу Похищенный
3216+2211
  • Автор:
  • Перевёл: А. Делавер

Глава 23

Во второй половине следующего дня к обочине перед шикарным, расположенным на окраине портового городка Элизабет, что в штате Нью-Джерси, отелем «Картерет» подкатил зеленовато-голубой «линкольн континенталь». Швейцар в щегольской форме торопливо спустился по красному ковру в тени навеса над входом в гостиницу и, опередив шофера, открыл заднюю правую дверцу для единственного пассажира «линкольна». Однако шофер, одетый в аккуратно сидящую на нем серую шерстяную форму с черными пуговицами, успел как раз вовремя, чтобы помочь пассажиру величественной даме, миссис Эвелин Уолш Мак-Лин, выйти из машины. На ней были черное бархатное платье, большой черно-белый шарф, туго завязанный у нее на шее, и черная же бархатная коническая шляпа, оригинальный покрой которой любопытным образом контрастировал с ее траурной окраской; если не считать бриллиантовых серег и бриллиантового браслета, надетого поверх белой перчатки, драгоценностей на ней не было – факт чрезвычайно нехарактерный для миссис Мак-Лин. Ее тонкие красивые губы были покрашены кроваво-красной помадой. Шофер, довольно симпатичный молодой человек лет двадцати пяти с рыжевато-каштановыми волосами, позволил швейцару ввести очаровательную миссис Мак-Лин в вестибюль отеля. Этим шофером, замечу попутно, был я.

Я вытащил из багажника наш багаж – свою простую дорожную сумку и большой кожаный чемодан Эвелин. Я сказал ей, что мы уезжаем лишь на одну ночь, и никак не мог понять, чем она умудрилась заполнить свой чемодан. Наши вещи я отдал старшему коридорному, который сообщил мне, что я за плату смогу поставить машину на частной стоянке за расположенным рядом банком. Возвращался я пешком и воспользовался этим, чтобы осмотреть гостиницу снаружи.

Отель «Картерет» в городе Элизабет представлял собой кирпичное девятиэтажное со множеством карнизов здание, стоящее между огромной пресвитерианской церковью и различными коммерческими учреждениями с выходящими на улицу витринами; диагонально через улицу был расположен театр «Риц». Слева и справа к отелю вели две узенькие улицы, причем по последней можно было выйти к боковому входу, где сидел посыльный. Служебный вход был сзади, и пожарных лестниц не было. Это был первоклассный дорогой отель с относительно строгими мерами безопасности. Я был рад, что приехал сюда тайно.

Эвелин ждала меня в отделанном мрамором красным деревом вестибюле, где бизнесмены и посыльные мешались с мягкой мебелью и комнатными растениями.

– У нас разные номера, – тихо проговорила она, подав мне ключ, – на девятом этаже.

– Смежные? – спросил я.

– Нет. Я рискую, путешествуя вот так, вдвоем с тобой. Если мой муж узнает, он сможет использовать это против меня на суде.

– Я понимаю.

– Но мой номер состоит из нескольких комнат, – она слегка озорно улыбнулась. – Нам с тобой места хватит.

Очутившись в, своем маленьком, но роскошном номере на девятом этаже, я в первую очередь снял водительскую форму и надел мой коричневый костюм, а также наплечную кобуру с браунингом девятого калибра. Конечно, мне его следовало прокипятить после того, как он побывал во рту Гастона Минза, но как-то руки не дошли. Я был очень занят со вчерашнего дня.

Прежде всего, я, разумеется, был занят Эвелин в ее гигантской кровати с балдахином и розовыми атласными простынями, такими же розовыми и атласными, как стены спальни. Кстати сказать, на Майка, датского дога, которого днем не было видно, я предостаточно насмотрелся ночью: он спал на полу у кровати и оглушительно храпел. Но будить я его не стал.

В каком-то смысле это даже было мне на руку, поскольку я должен был подумать. Я должен был точно решить, что делать с информацией, которую Гастон Минз буквально выплюнул изо рта.

Утром мы ели на завтрак яичницу с беконом в алькове, площади которого вполне бы хватило для проживания семьи из шести человек. Я сделал глоток свежевыжатого апельсинового сока и сказал:

– Ты позволишь мне сделать пару междугородных звонков?

Она несколько удивленно посмотрела на меня поверх чашечки с кофе.

– Ну конечно. Они имеют отношение к Минзу?

– Да.

– Как мне вести себя с этим мерзавцем?

– Пока что продолжай делать вид, что соглашаешься с ним. Только, ради Бога, не давай ему больше ни цента. Я в любой момент могу заставить тебя потребовать твои деньги обратно, и если он их не отдаст, ты обратишься в полицию.

– Ты думаешь, деньги пропали?

– А ты сомневаешься?

Она вздохнула.

– Дело не в деньгах. Дело в ребенке. Я думала, мы сможем вернуть ребенка.

– Еще не все потеряно. От Минза трудно узнать правду, даже когда он говорит ее. Его самые сумасбродные истории содержат двадцать-тридцать процентов истины, до которой можно добраться только после того, как отделишь шелуху лжи.

Она кивнула, печально улыбнувшись.

– Значит, он достаточно много знает об этом похищении, раз ему удалось заставить даже тебя поверить в то, что он имеет хоть какую-то связь с похитителями.

– Я тоже так думаю. С его знакомствами в правительстве и с известными людьми в округе Колумбия, с его связями в преступном мире он является для похитителей идеальным посредником в этом деле. Только доверить Гастону Минзу собирать и передавать деньги это все равно что, как мы говорим на Среднем Западе, доверить лисе сторожить курятник.

Она с усталым видом кивнула, потом неуверенно улыбнулась:

– Ты будешь звонить? Я могу попросить, чтобы тебе принесли телефон.

– Это было бы неплохо.

Я попытался дозвониться до Элмера Айри в его временный офис в Нью-Йорке, но трубку взял Фрэнк Уилсон. Коротко, опуская подробности, я сообщил ему, что Гастон Буллок Минз выдает себя за посредника, готового вести переговоры от имени похитителей. Я не упомянул о ста тысячах, которые дала ему Эвелин. Еще не пришло время отдавать Минза на растерзание местным копам или федералам.

– Минз величайший лжец на этой планете, – спокойно сказал Уилсон.

С этим я был согласен.

– Но он имеет связь с половиной бутлегеров в США.

– Что правда, то правда, – задумчиво проговорил Уилсон. – В 20-х годах, когда он еще работал в министерстве юстиции, он продавал бланки 1410-А, не выходя из своего офиса.

Бланк 1410-А был разрешением Федерального правительства на продажу и покупку спирта и предназначался для аптекарей и других законных пользователей.

– Знаете, – сказал я, решив выложить карты на стол, – Минз говорит, что похищение организовали два бутлегера.

– Вот как, – голос его почему-то сразу поскучнел.

– Их обоих зовут Максами. Макс Гринберг и Макс Хэссел. Вам что-нибудь известно о них?

– Знаю ли я о ближайших соратниках Уэкси Гордона? – в его вздохе я почувствовал скуку и раздражение. – Не думаю, что эти два крупнейших на Восточном побережье пивных короля станут связываться с похищением этого чертова ребенка Линдберга.

– Почему же?

Ответил он неохотно:

– Им не нужны деньги. Геллер. Они бизнесмены, и похищение людей не их профиль. Кроме того, они по уши заняты своей пивной войной.

– Да?

– Да. Бандиты Датчанина Шульца и Уэкси Гордона уже в течение нескольких месяцев регулярно постреливают друг друга, что меня вполне устраивает, пока они не застрелили каких-нибудь невинных свидетелей.

– Я думаю, Хэсселом и Гринбергом стоит заняться.

– Ими уже занимаются.

– В связи с делом Линдберга?

– Черт, нет. В связи с уклонением от уплаты налогов. И их боссом, Уэкси, мы тоже занимаемся.

– Вы хотите сказать, что лично ведете это дело?

– Нет. Я хочу сказать, что его ведет разведгруппа Налогового управления.

Мне пришлось сделать еще одну попытку:

– Ну хорошо. Скажите тогда, вы предупредите агентов, которые занимаются этим делом, что эти люди могут иметь отношение к похищению ребенка Линдберга?

Он надолго замолчал. Потом сказал:

– Я благодарен вам за ваши усилия. Геллер, Я знаю, вы испытываете разочарование, как и я, как и шеф Айри. И вы сообщали нам то, что полковник Линдберг неблагоразумно утаивал. Я признателен вам за это. Мы благодарны вам.

Я почувствовал, что сейчас он скажет «но».

– Но... я не собираюсь вмешиваться в дело, которое ведет другой агент. Ради всего святого, я не стану делать этого из-за голословного утверждения Гастона Буллока Минза! Геллер, вы полицейский связной из Чикаго. Не лезьте в дела федеральной юрисдикции.

– Как насчет дела в Нью-Джерси?

– С каких это пор графство Кук переместилось в Нью-Джерси? Позвоните лучше полковнику Шварцкопфу. Я уверен, он будет очень рад вашему звонку. У вас еще что-нибудь?

Мерзавец.

– Как насчет парня Капоне, Боба Конроя? – спросил я. – Вы, кажется, собирались выследить его.

– Нам это не удалось сделать. Если он на Восточном побережье, то, значит, очень хорошо прячется. Или его вообще уже нет в живых.

В этом отношении Уилсон, возможно, был прав.

– А как насчет спиритуалистстой церкви? Мне кажется, что Маринелли – который «пророчествовал» о Джефси еще до того, как сам Джефси изобрел Джефси – теперь, когда старик заплатил пятьдесят тысяч Бог знает кому, может быть ключом к решению нашей трудной задачи.

– Геллер, Пэт О'Рурке тайно проник в эту церковь и в течение трех недель участвовал во всех происходящих в ней бессмысленных ритуалах, но ни черта не обнаружил.

Я не знал, что сказать. О'Рурке был хорошим агентом. Может быть, там действительно нечего искать.

– Ну и что вы предлагаете? – спросил я Уилсона.

– Я думаю, вам пора возвращаться в Чикаго. У нас здесь циркулируют пятьдесят тысяч в меченых купюрах – они выведут нас на похитителей.

Я поблагодарил его язвительным тоном, он таким же тоном сказал: «Всегда к вашим услугам» и положил трубку. Эвелин, которая слушала мои слова и, кажется поняла суть разговора, смотрела на меня широко раскрытыми, удивленными глазами. Я чувствовал себя так, словно меня высекли.

Она подняла чашку, чтобы цветная служанка налила ей кофе.

– Я не могу поверить, что власти не примут никаких мер в отношении этих двух Максов.

– Я могу. Разве имеют шанс слова Гастона Минза, который способен барона Мюнхгаузена превратить в Авраама Линкольна, произвести впечатление на махровых бюрократов?

– Что же теперь нам делать?

Я набрал еще один междугородный номер. Позвонил полковнику Шварцкопфу в имение Линдберга. Но о двух Максах я ему не сказал ни слова.

– Один человек, пожелавший остаться неизвестным, – сказал я, – дал мне сведения о Вайолет Шарп.

– Это надежный источник? – с сомнением в голосе спросил Шварцкопф.

– Весьма надежный, – сказал я, осознавая, что, возможно, был первым человеком в истории, назвавшим Гастона Минза «весьма надежным» источником.

– Очевидно, она является тем «своим» человеком, который содействовал похитителям, – сказал я, – хотя, возможно, что она не отдавала себе отчета в своих действиях.

– Я попрошу инспектора Уэлча заняться этим.

– Хорошо, только, пожалуйста, скажите этому сукиному сыну, чтобы он проявил хоть немного такта, и если он не знает, что это такое, объясните ему.

Шварцкопф ничего не ответил; ни один из нас не нашел, чем заполнить наступившую тишину, и разговор тем и закончился.

– Еще один звонок, – сказал я Эвелин, которая по-прежнему слушала, затаив дыхание. Я снова вызвал телефонистку междугородной связи и позвонил Элиоту Нессу в Транспортейшн Билдинг в Чикаго.

– Что ты можешь мне сказать, – спросил я – о Максе Гринберге и Максе Хэсселе?

– Настоящее имя Хэссела – Мендел Гассел. Русский иммигрант, по профессии перевозчик нелегальных спиртных напитков, который шесть или семь лет назад заплатил крупный штраф за неуплату налогов, – деловитым тоном проговорил Элиот. – Гринберг – это головорез из Сент-Луиса, который, если так можно выразиться, остепенился. Они оба опасны, но у Гринберга к тому же есть мозги.

– Еще что-нибудь о них можешь сказать?

– Обычный материал, – сказал он спокойно. – В 24-м или в 25-м наше подразделение по борьбе с наркотиками обвинило Гринберга в перевозке двух чемоданов героина в Дулут. Однако добиться его осуждения мы не смогли. Ему также удалось избежать наказания в связи с несколькими обвинениями в поджогах и нападениях. Потом Большой Мэкси зарабатывал на проститутках, которых держал в своей гостинице где-то в Нью-Йорке, пока не обратил свой взор на незаконную торговлю спиртными напитками.

– Похоже, он настоящий капиталист. Вы бы с ним чудесно сошлись, ведь вы оба республиканцы.

– Должно быть, тебе неплохо там живется, если ты можешь позволить себе оскорблять меня во время междугородного разговора.

– Я звоню за чужой счет. Послушай, почему Уэкси Гордон и Датчанин Шульц разругались? Я думал, что они союзники.

– Ирвинг Векслер и Артур Флегенхеймер, – насмешливо проговорил Элиот, используя их настоящие имена, – ожидают, что в относительно недалеком будущем ваш покорный слуга останется без работы.

– Что?

– Они знают, что производство и торговля пивом скоро станут законным бизнесом, и теперь нацелились на большой открытый рынок, который даст им больше клиентов, чем их теперешние пивоварни. У Шульца есть пивоварни в Йонкерсе и Манхеттене, у Уэкси – в Патерсоне, в Юнион-Сити и в Элизабете. Оба хотят заполучить оборудование и территорию другого.

– И поэтому их банды стреляют друг в друга?

– Да. И это хорошо.

– Фрэнк Уилсон согласился бы с тобой. А что, разве нельзя просто закрыть пивоварни, о которых ты сказал?

Элиот ответил с ярко выраженным сарказмом:

– Да как же, Нейт?! Они же там делают безалкогольное пиво. Разве ты не знал об этом? Варят круглые сутки, и за неделю одну пивоварню покидает только один или два грузовика с их продукцией. Без сомнения, сотни галлонов настоящего пива текут по канализационным трубам на тайные заводы, где его разливают по бутылкам и бочкам.

– Элиот, как ты думаешь, с кем у Капоне более близкие отношения, с Шульцем или Гордоном?

Последовало короткое молчание.

– Интересный вопрос. Честно говоря, мне неизвестно, имеет ли Снорки какие-либо сношения с Векслером, хотя я бы удивился, если б не имел. – Потом с напускной вежливостью он добавил: – Но не так давно Флегенхеймер навещал Аля Капоне в тюрьме графства Кук.

Я подскочил на стуле.

– Что?

– Да. Снорки вызвал Датчанина. Я слышал, встреча их получилась довольной шумной. Аль выступал в роли посредника в какой-то перепалке на Восточном побережье. Тюремное начальство позволило этим парням воспользоваться для своей беседы камерой, где приводится в исполнение смертный приговор... Аль сидел на электрическом стуле, как король на своем троне.

– Боже. – Даже для Чикаго это выходило за пределы допустимого.

– Впрочем, это не страшно. Снорки ничего не добьется своей последней апелляцией, – резко сказал Элиот. – И в федеральной тюрьме ему не будет так же уютно, как в тюрьме графства Кук. Почему ты задаешь мне эти вопросы?

– У меня есть основание думать, что ребенка Линдберга похитили Гринберг и Хэссел.

– И ты хотел выяснить, мог ли Капоне из тюрьмы повлиять на них?

– Да, – сказал я.

– Мог, – сказал он.

Последовала короткая тишина, нарушаемая лишь треском помех на линии.

Потом я сказал:

– О'кей. Только теперь я не знаю, что мне делать с этим.

– Я бы на твоем месте сообщил об этом Айри и Уилсону.

– Ах да... Ладно, спасибо, Элиот.

– Я еще могу что-нибудь сделать для тебя?

– Конечно. Ты можешь извиниться, что втянул меня в это дерьмовое дело.

Он засмеялся и сказал:

– Приношу свои извинения. Ты уже пробыл там чертовски много времени. Наверно, пора тебе возвращаться домой.

– Уже скоро, – сказал я и, поблагодарив его, положил трубку.

Так я решил сам поговорить с Гринбергом и Хэсселом.

Эвелин хотела, чтобы я пошел к ним и выяснил, могу ли я вести с ними переговоры от ее имени о благополучном возвращении ребенка. Я сказал, что эта мысль мне самому пришла в голову, но пообещал, что если эти двое признаются, что совершили похищение, я позову федералов и мы арестуем этих ублюдков.

– Не надо больше швырять деньги на ветер, – сказал я. – Схватим этих сукиных сынов, если они виноваты, и скажем, что если их люди не отдадут ребенка, то им будет предъявлено обвинение в совершении тяжкого преступления.

– Разве таких людей запугаешь?

– Запугаешь, если сунешь пистолет им в рот.

– Но сделает ли это полиция?

– Эвелин, я и есть полиция.

* * *

Было почти четыре часа, когда я спустился по лестнице в задней части отеля на один этаж вниз, на восьмой, где, как сказал Минз, я смогу найти двух Максов. Я надеялся, что там будут телохранители, которых я, так или иначе заставлю повести меня туда, куда я хотел попасть, тем более что пивная война была в разгаре. Я сделал глубокий вдох, достал браунинг, спрятал его за спину и толкнул дверь, помеченную цифрой 8. Я был уверен, что мне понадобится применить силу, чтобы войти, однако за дверью никого не оказалось...

Коридор был пуст.

На мгновение я растерялся, потом потихоньку меня стало охватывать раздражение.

Неужели Гастон Минз снова сделал это? Отправил меня, как недавно Эвелин в Эль-Пасо, в охоту за химерами. Я спрятал пистолет в кобуру и медленно, уверенный в бессмысленности дальнейших поисков, двинулся по коридору.

Потом я увидел дверь номера 824, на которой висела дощечка с надписью «Old Neidelberg». Буквы были написаны в немецком стиле – передо мной было название марки пива. Или, по крайней мере, безалкогольного пива.

Но и эти двери никто не охранял. Я вытащил пистолет, выставил его перед собой и постучался. Ответа не последовало, я постучался еще раз, и наконец дверь со скрипом приоткрылась, и поверх цепочки на меня скептически уставилось одутловатое рябое лицо с глазами, которые были маслянистее и безжизненнее, чем хорошо приготовленный бифштекс.

– Что? – спросил он, и в этом единственном слове уместились у него угроза и подозрение.

– Полиция, – сказал я. – У меня есть ордер.

Черные безжизненные глаза сузились, я сунул носок ноги в приоткрытую дверь и нажал на нее плечом. Цепочка с треском лопнула.

Хозяин встал у меня на пути. Он был невысоким и плотным, но с худым лицом; его губы имели цвет сырой печенки, его короткие белые несмазанные волосы казались такими же безжизненными, как и его глаза. На нем были светло-коричневый великолепно сшитый костюм и белая рубашка, вокруг расстегнутого воротника которой висел расслабленный галстук; пиджак костюма тоже был расстегнут. Казалось, он был без оружия.

– Давайте посмотрим на ордер, – сказал он неуверенным, но громким голосом, как будто хотел предупредить кого-то в соседней комнате.

– Вот он, – сказал я и показал ему свой браунинг; пистолет слегка дрожал в моей руке, но этого не было заметно.

– Черт, – сказал он, и слово это у него получилось трехсложным. Вращая своими черными безжизненными маслянистыми глазами, похожими на пуговицы, он медленно и неохотно поднял руки.

Захлопнув дверь за собой пяткой, я окинул взглядом огромную гостиную, обставленную современной плюшевой мебелью, раскрашенную всеми оттенками зеленого цвета: от пастельных желтовато-зеленых тонов до цвета денег.

Он слегка дрожал, но видно было, что обозлен больше, чем испуган.

– Как вы прошли мимо Луи и Сэла? – поинтересовался он.

– Я не видел Луи, – сказал я, похлопав его одной рукой, чтобы убедиться, что у него нет оружия, и едва не задохнулся от резкого запаха лосьона, которым он себя густо оросил после бритья, – и Сэла тоже не видел.

Это привело его в некоторое замешательство.

– А как насчет Винни?

– И Винни я не видел. А заодно Арчи, Скотта, Пола и других, кто вам придет в голову и на язык.

– Это невозможно.

– Это Америка. Здесь все возможно. Вы Хэссел или Гринберг? – мой вопрос прозвучал, как еврейская сказка.

Он облизал свои темно-коричневые губы.

– Хэссел. Мэкси в офисе.

– Пойдемте поздороваться с ним.

Он повел меня по бесконечной гостиной – бар в одном из ее углов имел больший выбор спиртных напитков, чем любой подпольный кабак на Раш-стрит; у стены стояло несколько модных сумок из свиной кожи с клюшками для гольфа. Через спальню мы прошли к закрытой двери, которую Хэссел неохотно открыл, бросив на меня мрачный взгляд.

Он вошел первым; я, упершись дулом пистолета ему в спину, последовал за ним в соседнюю меньшего размера спальню, переоборудованную в офис с несколькими столами и картотечными шкафами. За шведским бюро у левой стены, на которой висели незажженная неоновая вывеска со словами «Old Heidelberg» и несколько черно-белых фотографий, склонился над бухгалтерской книгой крупный полный мужчина без пиджака (он висел на спинке его вращающегося стула) и в подтяжках. У него были блестящие черные волосы и плоская голова.

– Мэкси, – нерешительно произнес Хэссел.

Не поворачиваясь, Мэкси раздраженно отмахнулся от него:

– Сейчас, одну минутку.

– Мэкси.

Мэкси вздохнул, отстранился от стола и, не глядя на нас, сказал:

– Куда же по девались эти чертовы деньги? – Потом он повернулся и два раза мигнул, словно это было все, чего заслуживала открывшаяся ему картина: его партнер с поднятыми руками и незнакомец с нацеленным на них автоматическим пистолетом. – Что, черт возьми, здесь происходит?

– Положите руки на колени, – сказал я.

Глаза Мэкси стали темными и печальными; холодная ниточка губ вытянулась по его полному, без единой морщинки, лицу-маске, на котором эмоции не оставили своих следов. Медленно опуская руки к коленям, он задержал одну возле оттопыренного, с выпуклостью размером с револьвер, кармана висящего на спинке стула пиджака.

– Вы можете умереть на этом стуле, – предупредил я.

Мэкси снова мигнул, сделал глотательное движение и положил руки на колени.

Я медленно, держась спиной к стене, чтобы видеть обоих Максов, подошел поближе и скинул пиджак со стула; он упал на пол с глухим стуком. К счастью для всех нас то, что было в пиджаке, не выстрелило.

– Вы пришли, чтобы нас убрать? – спросил Мэкси таким тоном, словно спрашивал который час.

– Не обязательно, – сказал я, вернувшись к двери, где оставил его партнера. – Мы просто поговорим.

– Если вас прислал Датчанин, – многозначительно произнес Мэкси, – то вы работаете не на того человека. Мы платим настоящие деньги. И мы сможем вас защитить.

– Послушайте Мэкси, – посоветовал мне Хэссел, бросив на меня нервный косой взгляд.

Казалось, они оба не заметили очевидной бессмысленности обещания «защитить» парня, который наставил на них дуло пистолета.

– Меня послал не Датчанин, – сказал я, – а богатая дама из Вашингтона, округ Колубмия. По фамилии Мак-Лин.

Двое мужчин переглянулись. Бог свидетель, я по выражению их лиц пытался понять, что у них на уме, но не смог.

– Вы, ребята, кажетесь мне достаточно толковыми, чтобы понимать, что Гастону Минзу доверять нельзя, – сказал я.

Мэкси Гринберг задумчиво кивнул.

– Этот ублюдок лжет, даже когда клянется, – подтвердил Хэссел.

– Вам, ребята, нужен новый посредник, – сказал я, а про себя отметил иронию того, что я предлагаю людям свое посредничество, наставив на них пистолет и заставив одного из них поднять руки, а другого положить их на колени. – Я дам вам деньги, вы дадите мне ребенка.

Хэссел бросил на меня еще один косой нервный взгляд.

Сверля меня глазами, как снайпер, нацеливающийся на свою жертву, Мэкси сказал:

– Кто вы?

– Парень, который хочет заработать немного баксов и вернуть ребенка в его кроватку.

– Почему вы думаете, что ребенок Линди у нас? – спросил Хэссел.

– Разве я упоминал о ребенке Линди? – насмешливо сказал я.

Громкий стук в дверь гостиной напугал меня так, что я едва не открыл стрельбу.

– Это стучат в дверь, – вяло сказал Хэссел, – через которую вы вошли.

Стук продолжался, и кто-то закричал:

– Босс, это Винни! Это Винни, босс! Впустите меня.

Хэссел самодовольно улыбнулся:

– А вот и наш парень Винни. Наверное, мне лучше впустить его, как вы думаете?

– Если он ваш парень, – сказал я, – почему у него нет ключа?

– Должно быть, кто-то забрал у него ключ, – сказал Мэкси.

– Нужно иметь имя «Макс», чтобы получить ключ, – сказал Хэссел. – Клуб для избранных.

– Босс! – вновь раздался крик.

– Если мы не откроем двери, – сказал толстый Мэкси с едва заметной улыбкой на своих тонких губах, – он сломает их.

Я взял Хэссела за руку – она была мясистой, но под жиром прощупывались мускулы.

– Скажите ему, чтобы он ушел. Не надо мудрить. Мы с вами заключим честное деловое соглашение. Чем меньше людей меня увидят, тем лучше.

Он посмотрел на меня своими черными безжизненными глазами и кивнул.

Я подошел к Мэкси и встал у стены чуть левее его между несколькими деревянными картотечными шкафами, в которых было по четыре ящика, и столом, за которым он сидел.

– Если вы пришли по делу, – сказал Мэкси, держа руки на коленях, – зачем вам вообще оружие? – При этих словах он наклонил голову вбок, как бы выражая свое непонимание.

– Я люблю вести переговоры с позиции силы.

Из гостиной до нас донеслись искаженные звуки разговора, потом послышался быстрый топот ног и стук опрокинутой мебели. Мэкси дернулся, начал подниматься, но я с размаху ударил пистолетом его в живот. Он упал на стул и громко ударился спиной о стол, ловя ртом воздух.

В этот момент началась стрельба.

Звуки выстрелов были негромкими, приглушенными – вуп! вуп! вуп! вуп! – и все-таки это были выстрелы. Некоторые из них раздавались в соседней комнате, и Мэкси, который все еще сидел согнувшись взглянул на меня круглыми осуждающими глазами а я пригнулся, прижался к стене, спрятавшись за картотечными деревянными шкафами, и увидел, как при замедленном показе, что Мэкси тянется рукой к своему пиджаку на полу, нащупывает в кармане пистолет поднимает его – револьвер 38 калибра – садится на край стула и смотрит в сторону двери на что-то или на кого-то, кого я не мог видеть, и как бы собирается оторвать свой толстый зад от стула, только ему этого так и не удалось сделать.

Он откинулся на стуле, прислонившись спиной к стене, словно человек, желающий хорошо побриться только это было не бритье – в него вонзались пули: в грудь, в шею, в лицо; кровь забрызгала неоновую вывеску на стене, руки и ноги его задергались в последнем танце, в то время как бесшумные пули напевали свою жуткую свистящую мелодию.

Потом выстрелы прекратились, и он остался сидеть там же, откинув назад безжизненную голову; кровавый дождь стекал на покрытый ковром пол. Запах пороха витал в воздухе, дым из стволов смешался с парами крови.

А я сжался у стены, в углу за деревянным картотечным шкафом. Я надеялся, что они меня не видят. Они не знали, что я был там.

– Фил, – послышалось из другой комнаты. Голос был высоким и плаксивым. Потом он раздался ближе: – Мой готов.

– Мой тоже, Джимми, – отозвался скрипучий баритон.

Я сжал браунинг, с усилием втянул воздух, мое сердце готово было вырваться из груди. Осторожно, двигаясь очень медленно, я чуть подался вперед, чтобы выглянуть из-за шкафа.

Я увидел их: один стоял в комнате возле двери, другой за дверью. Тот, что стоял в комнате, должно быть, убил Гринберга; на нем были коричневое пальто и шляпа, рост и комплекция его были средними, но лицо необычно плоское, как задница жокея, совершенно без скул, с крошечными восточными глазами-щелями. Другой парень, убийца Хэссела, что стоял в дверях, был в твидовом пальто горчичного цвета; он был невысок, с круглым лицом, вздернутым носом и круглыми, блестящими веселыми глазами.

Их лиц я никогда не забуду.

Не забуду я и их пистолеты, хотя в тот момент я их почти не видел: большие автоматические пистолеты были скрыты ворсистыми белыми полотенцами, обмотанными, словно тюрбаны, вокруг их стволов и дульных срезов; оба полотенца горели, оранжевое пламя трепетало возле дула каждого пистолета, но парни, казалось, не замечали этого.

О чем-то тихо переговариваясь и посмеиваясь, они направились в сторону гостиной.

Я подождал десять секунд, потом осторожно прошел мимо Мэкси; из его черепа на бухгалтерскую книгу стекало окровавленное серое вещество – не зря Элиот сказал, что у этого парня есть мозги.

Я быстро и бесшумно пересек комнату, держа браунинг в руке, потом медленно, крадучись, направился за киллерами, но когда выходил из офиса, едва не зацепился ногой за Хэссела, который лежал на пороге, повернув в сторону лицо: его безжизненные глаза были теперь еще безжизненнее.

Это задержало меня на секунду, и когда я вошел в гостиную, они были уже почти у дверей.

– Полиция! – крикнул я и выстрелил в них несколько раз, целя в спину – ведь в спину попасть легче всего.

Однако эта гостиная была чертовски длинной, я не попал в одного и ранил в руку другого, того, что повеселее, только от его веселости не осталось и следа: он взвыл, как пес, которому наступили на хвост, на Рукаве его горчичного пальто появилось пятно цвета кетчупа. Его приятель, мерзавец с плоским лицом, повернулся и выстрелил в меня из огромного армейского кольта, на котором теперь не было полотенца, и комната взорвалась грохотом.

Я упал на пол, большая кожаная сумка с клюшками для гольфа приняла пулю, как человек, и обрушилась на меня, придавив меня к полу, однако я успел выстрелить еще три раза, когда они выбегали из комнаты, мои пули откололи куски дерева и штукатурки.

Они скрылись.

Секунды две я размышлял над тем, гнаться за ними или нет.

Потом вылез из-под клюшек для гольфа и прошел мимо все еще тлеющих полотенец, которые они сбросили по дороге; эти искусственные глушители были эффективными – очевидно, первые выстрелы не были слышны снаружи, хотя последние, громкие, несомненно, привлекли внимание людей. Мне нужно было скорее уходить.

В коридоре я никого не встретил. Позднее я узнал, что Хэссел, Гринберг и Уэкси Гордон арендовали весь восьмой этаж, вот почему сразу никто не среагировал на выстрелы. Что касается Луи, Сэла, Винни и других телохранителей, то их либо убили, либо купили; возможно, голос в коридоре действительно принадлежал Винни, который сыграл роль Иуды за точно не установленное количество золотых монет.

Я мог бы задержаться в этом номере и поговорить с местными копами. Мог бы в конце концов описать киллеров, которые убрали Гринберга и Хэссела. Но мне было совершенно безразлично, кто укокошил Гринберга и Хэссела – они были в конечном счете жертвами проклятой пивной войны; возможно, сын Линди был еще одной – случайной – жертвой этой войны.

Но сам я не собирался стать ее очередной жертвой, что вполне могло произойти, если бы я принялся опознавать и давать показания против убийц, входящих в одну из гангстерских банд. Дитя миссис Геллер стало копом не потому, что оно было глупым.

Да, они видели меня, но здесь, на Востоке, я был никто, они меня не знали и никогда не узнают.

Элиот был прав: пришло время возвращаться домой.

Все эти размышления заняли у меня примерно три секунды в то время, как я подбежал к двери, ведущей на заднюю лестницу, и поднялся, перескакивая через ступеньки, на девятый этаж, все еще держа пистолет в руке; я спрятал его в кобуру только тогда, когда вошел в дверь коридора девятого этажа, где нашел заплаканную Эвелин, ожидавшую меня, затаив дыхание и на грани истерики.

– Я слышала выстрелы! Нейт, ты...

– Я в полном порядке, – сказал я, схватил ее за руку и с напускным спокойствием повел по коридору, куда уже высыпали некоторые встревоженные и ничего не понимающие постояльцы. Мы вошли в ее номер, но я не сразу рассказал ей о том, что случилось. Я просто лег, а она обняла меня и начала гладить меня по волосам, в то время как я дрожал, как испуганный ребенок.