Прочитайте онлайн Подарок мертвеца | Глава пятнадцатая

Читать книгу Подарок мертвеца
3016+1036
  • Автор:
  • Перевёл: А. Овчинникова
  • Язык: ru
Поделиться

Глава пятнадцатая

Выходя из комнаты на следующее утро, я больше походила на зомби, чем на человека.

Толливер завтракал. Не говоря ни слова, он налил мне чашку кофе. Я осторожно подошла к столу и опустилась в кресло с таким облегчением, как будто пересекла минное поле. Толливер поднял глаза от газеты и с ужасом посмотрел на меня.

— Ты заболела? — спросил он. — Господи, ты выглядишь так, как будто тебя драл кот!

Это помогло мне почувствовать себя лучше. Если бы он сказал что-нибудь милое, я просто потеряла бы самообладание, схватила бы его и облила бы слезами его рубашку.

— У меня была плохая ночь, — ответила я очень осторожно. — Я не спала.

— Да неужто? Я вроде бы догадался. Тебе лучше достать свою косметику.

— Спасибо за поддержку, Толливер.

— Что ж, я просто предложил. Мы же не хотим, чтобы коронер по ошибке принял тебя за труп.

— Ладно, хватит.

Каким-то образом я взбодрилась после этого разговора.

Толливер читал газету, а теперь пихнул ее мне. Очевидно, он не собирался ничего говорить насчет моего странного поведения прошлой ночью.

— Сегодня о Табите пишут немного. Думаю, новость перестает быть животрепещущей.

— Давно пора.

Я дрожащей рукой взяла кофейную чашку и ухитрилась поднести ее к губам, не пролив. Я сделала длинный глоток и очень осторожно поставила чашку обратно. Толливер оставил у себя страницу газеты со спортивным разделом и погрузился в чтение статьи о баскетболе, поэтому не заметил моей унизительной слабости.

Я выдохнула, почувствовав некоторое облегчение, и уже увереннее сделала новый глоток. Что ж, кофеин — хорошая штука. Я взяла из корзинки круассан, зная, что позже пожалею об этом, и съела его меньше чем за минуту.

— Хорошо, — таков был единственный комментарий Толливера. — Тебе не помешало бы пополнеть.

— Нынче утром ты просто сборник комплиментов, — колко отозвалась я.

Да, теперь мне было много лучше. Внезапно я ощутила прилив оптимизма, имевший под собой даже меньше почвы, чем моя глубокая депрессия прошлой ночью. Я была тогда слишком драматична, верно? Все в порядке. У нас с Толливером все хорошо Все останется, как прежде.

Я съела еще один круассан. Даже намазала его маслом.

— Ты собираешься на пробежку? — мягко спросил Толливер.

— Нет.

— Да у тебя сегодня тусовочный день. Круассаны — и никаких пробежек! Как сегодня твоя нога?

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Длинная пауза.

— Прошлой ночью ты вела себя странно, — заметил он.

— Да, у меня было много о чем подумать, — неопределенно ответила я, описав последним куском круассана широкую дугу, чтобы показать, насколько широко простирались мои мысли.

— Надеюсь, твои раздумья пошли тебе на пользу, — сказал Толливер. — Ты меня слегка напугала.

— Прости, — извинилась я, пытаясь говорить легкомысленно и беззаботно. — Такое бывает, когда внезапно на человека нападает приступ задумчивости.

— Хм.

Брат пристально смотрел на меня, его темные глаза тоже были полны раздумий.

Мобильник зазвонил, когда Толливер вернулся к чтению газеты, и я протянула руку, чтобы ответить на звонок. Каким-то образом Толливер меня опередил и я удивилась: что с ним происходит? В последние дни мы наверняка представляли друг для друга загадку.

— Толливер Лэнг, — произнес он и через мгновение добавил: — Хорошо. Где это? Ладно, мы будем там через пятьдесят пять минут, — После чего закрыл мобильник.

Когда Толливер снова посмотрел на меня, взгляд его был более жестким и печальным.

— Семья дала разрешение. Мы можем немедленно отправиться и взглянуть на тело.

Без единого слова я встала и пошла в свою комнату, чтобы одеться.

За двадцать минут я вымылась под душем, надела чистую одежду, но только и всего. Несмотря на совет Толливера, я не стала забавляться с макияжем и лишь пробежала щеткой по волосам. Я коротко стригла их, потому что порой мне было не до того, чтобы возиться с длинными волосами, сегодня был определенно один из таких дней. Я вытащила из чемодана свой лучший свитер кремового цвета, лучшую пару джинсов и лучшую пару носков. К счастью, я носила только те вещи, которые могли сочетаться друг с другом, потому что в противном случае у меня был бы такой вид, словно я одевалась в темноте.

Толливер имел сходную со мной манеру одеваться. Он обнял меня, когда я появилась в гостиной, готовая отправляться в путь. Я была так удивлена, что тоже на мгновение его обняла, чувствуя благодарность, как и всегда.

Потом поняла, что я делаю, — и застыла, каждая мышца в моем теле была напряжена. Я почувствовала, что он тоже осознал: между нами что-то не так.

— Что я сделал? — спросил Толливер, отодвигаясь и глядя на меня сверху вниз. — Что я тебе сделал?

Я не смогла встретиться с ним глазами.

— Ничего, — пробормотала я. — Давай просто покончим с этим.

В машине царило неловкое молчание. Мы ехали, следуя тем указаниям, которые получил Толливер. Не успела я успокоиться и мысленно приготовиться, как мы уже очутились в морге.

Внутри было так много мертвых, и все они умерли так недавно, что вибрация во мне набирала интенсивность и силу. Выйдя из машины, я уже чувствовала, что ступаю слегка нетвердо.

Я знаю, что мы вошли, знаю, что с кем-то поговорили, но позже я ничего не смогла припомнить. К тому времени как мы прошли по коридору, я ощущала гул от пяток до макушки. Я едва замечала окружающее, пока мы следовали за грузной, очень молодой женщиной, показавшей нам тело, которое мы хотели видеть. Ее большой зад на ходу покачивался перед нами, длинные темные волосы тоже качались из стороны в сторону. Она не потрудилась наложить макияж, и ее одежда была явно из секонд-хенда. Наверное, ее работа лишила ее надежды.

Молодая женщина постучала в дверь, отличавшуюся от остальных дверей, и, должно быть, услышала ответ изнутри, потому что, открыв дверь, придержала ее. Мы вошли в комнату. Стоявший у стены мужчина с песочного цвета волосами в лабораторном халате сказал:

— Привет!

В комнате были две каталки. Прикрытое тело на одной из них было больше, чем на другой. Толливер задохнулся и кашлянул от пропитавшего комнату запаха. Хотя тела прикрывал тяжелый пластик, вонь была всепроникающей.

— Толливер, ты можешь идти, — сказала я.

Но я знала, что он не уйдет.

Я представила себя и Толливера.

— Доктор Лайл Хаттон, — ответил мужчина в халате.

Он был очень высоким и неуклюжим, и его манера смотреть сквозь очки сверху вниз казалась высокомерной.

Но на фоне непрерывного гудения я могла игнорировать его неприязнь и насмешку.

Я начала поднимать пластик, чтобы прикоснуться к телу Табиты, но Лайл Хаттон крикнул:

— Перчатки!

Он меня раздражал. Я выполняла миссию, и вибрация отдавалась во мне так громко, что я едва могла понять, чего он от меня хочет. Оказалось, мне надо решить — прикоснуться к телу сквозь пластиковую простыню или надеть пластиковые перчатки. Вряд ли я когда-нибудь вообще думала о барьерах между мной и трупом и классифицировала их. В данном случае хлопок был лучше, чем пластик, я знала это инстинктивно.

Но мне не дали выбора. Поэтому я положила руку на пластиковую простыню, над тем местом, где раньше находилось сердце. Конечно, после восемнадцати месяцев в земле тело под простыней больше не было целым.

Я сразу погрузилась в последние мгновения жизни Табиты: она пробудилась ото сна, от дремы. Увидела голубую подушку, опускающуюся на нее. Почувствовала… Это было чувство, что ее предали, чувство недоверия и ужаса. «НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, мама, спаси меня, спаси меня!»

— Спаси меня, — прошептала я. — Спаси меня.

Я больше не прикасалась к ней.

Толливер обхватил меня руками, по моему лицу струились слезы.

Я тоже обняла Толливера — опасная поблажка, но мне это было так нужно! Я посмотрела на человека в маске, в медицинской одежде.

— Вы собрали улики с тела? — спросила я.

— Я был при этом, — настороженно ответил доктор Хаттон.

— Вы находили нити в ее носу и во рту? Голубые. Они должны быть голубыми.

— Да, — ответил он после заметной паузы. Да мы их нашли.

— Ее задушили, — сказала я. — Но она боролась до конца.

Доктор Хаттон сделал рукой внезапное движение, как будто собирался что-то мне показать, но потом рука его замерла.

— Что вы такое? — спросил он, как будто говорил с каким-то интересным гибридом.

— Я просто женщина, которую ударила молния, — ответила я. — Я не родилась такой.

— Молния или убивает вас, или вы оправляетесь после ее удара, — нетерпеливо проговорил доктор Хаттон.

— Вижу, вы никогда не имели дела с человеком, пережившим подобный случай, — заметила я. — Если в вас попадет несколько тысяч вольт, потом приходите и расскажите мне, на что похожа ваша жизнь.

— Если столько вольт попадет прямо в вас, вы труп, — просто сказал он. — Выжившие получают разряд энергии молнии, которая ударила неподалеку.

Невероятно — этот парень спорил со мной о том, что со мной случилось, прямо над телом Табиты.

— Как хотите, — сказала я и выпрямилась, давая знать Толливеру, что готова идти.

Было трудно отпустить его, но я это сделала, и его руки, обхватывавшие меня, тоже разжались.

Я подошла к другому укрытому телу, побольше. Закрыла глаза и положила руку над телом.

Мои глаза распахнулись, и я сердито уставилась на доктора Хаттона.

— Это не Клайд Нанли, — заявила я. — Это какой-то молодой человек, погибший от ножевых ран.

Доктор Хаттон посмотрел на меня так, как будто увидел призрак.

— Правда, — сказал он, словно я не стояла прямо перед ним. — Правда, мой Бог, — произнес он очень осторожно, словно я могла на него прыгнуть. — Позвольте мне проводить вас к доктору Нанли.

Толливер взъярился на Лайла Хаттона, я испытывала почти такие же чувства. Но была полна решимости закончить свое дело.

Мы последовали за доктором по холлу в комнату побольше, холодную и полную тел. Комната не была опрятной, каталки не были выстроены аккуратными рядами. Здесь и там из-под простыни торчала рука или нога. Запах стоял уникальный — bouquet de la mort. Вибрация в этом месте была ошеломляющей. Все мертвые дожидались внимания, от старухи, которую убили в собственном доме, до младенца, умершего от СВДС.

Но я находилась здесь, чтобы воззвать только к одному трупу, и на сей раз Лайл Хаттон подвел меня к нему. У меня кружилась голова оттого, что тут было столько недавно умерших, и у меня ушла долгая минута на то, чтобы сосредоточиться на Клайде. А потом я увидела снова: удивление, удар, падение в могилу.

Закончив, я резко кивнула доктору Хаттону и, шатаясь, отвернулась. Последний контакт с доктором Клайдом Нанли был завершен.

— Ты можешь идти? — очень тихо спросил Толливер.

— Да, — ответила я.

— Подождите, — окликнул нас Лайл Хаттон.

Я вопросительно посмотрела на него. Верхний свет поблескивал на его очках с золотой оправой.

— Раз уж вы здесь, могу я попросить вас сделать еще кое-что? Вы были правы насчет голубых нитей. Вы поняли, когда я подсунул вам не то тело. Может, вы сумеете помочь мне в одном деле.

Все хотят дармовщинки.

— Что вам нужно? — Я была не в том настроении, чтобы быть тактичной.

— Здесь есть тело. Я не могу определить причину смерти этой женщины. Они жила в доме с сыном и невесткой, и у нее были симптомы болезни живота. Это могла быть какая угодно болезнь, но я встретился с молодой парой, и мне думается, в ее смерти есть что-то подозрительное. Что скажете?

Хотя Хаттон был поганцем, мне нравится помогать мертвым, когда я могу.

— Токсикологические исследования ничего не показали, аутопсия тоже дала нулевые результаты, — Умоляющим тоном произнес Хаттон. — Женщина очень исхудала, и перед смертью у нее было много симптомов болезни живота — диарея, тошнота и тому подобное, но она ненавидела ходить по врачам и появилась в больнице только тогда, когда было уже слишком поздно.

— Вот эта? — спросила я.

— Я видела бледную руку, не такого цвета, какой ей полагалось быть.

Закрыв глаза, я прикоснулась к этой руке пальцем — легчайший контакт, которому Хаттон никак не попытался помешать.

— Не пытайтесь проделывать со мной такие штуки, — сказала я, чувствуя огромную усталость. — Это молодая женщина, которая умерла от апластической анемии.

Доктор Хаттон уставился на меня так, будто у меня выросла еще одна голова. Он проверил ярлык, привязанный к ноге трупа.

— Прошу прощения, — искренне произнес он. — Я и в самом деле думал, что тут та самая женщина. Вот она.

Он дважды проверил ярлык на теле рядом с телом бедной молодой женщины.

Я тяжело вздохнула. Прикоснулась к пластику, в которое было завернуто тело, и сощурилась. Если он хочет поиграть, я — в игре.

— Клеона Чатсворт, — простонала я. — Покажись!

Краешком глаза я увидела, как Толливер быстро наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Доктор Хаттон побледнел еще больше, став почти такого же цвета, как его клиенты. Он задохнулся.

Я правильно «прочитала» имя. К счастью для меня, Клеона Чатсворт хотела, чтобы кто-нибудь узнал, что с ней произошло, очень этого хотела.

— Клеону отравили, — прошептала я, моя свободная рука двигалась по кругу над трупом.

Я подумала, что Хаттон упадет в обморок.

— Что мне искать? — прохрипел он.

— Кто-то дал ей это в приправе для салата, — пробормотала я. — Селен. — Я открыла глаза и сказала: — Эту леди отравили.

Лайл Хаттон уставился на меня стеклянными глазами.

— Теперь пошли, — обратилась я к Толливеру, который сердито смотрел на доктора, сжав кулаки.

Наконец мы покинули комнату и вернулись в длинный холл. Там нас ожидала молодая женщина. Так же молча, как она проводила нас сюда, она вывела нас обратно к наружным дверям.

Я была бесконечно рада шагнуть в холодный серый день и глубоко вдохнуть воздух, не запятнанный смертью.

Мы с Толливером стояли и наблюдали за густым потоком машин на Мэдисон, наверное, минут пять, вдыхая и выдыхая, радуясь, что выбрались из здания. Перед тем как я туда вошла, гудение казалось очень интенсивным, но теперь оно было лишь отзвуком того, что я ощущала, находясь в тех стенах.

— Ее убила не Диана, — с трудом придя в себя, произнесла я. — Табита звала маму.

— Тогда хорошо, — переварив это, сказал Толливер. — Одним подозреваемым меньше.

— Не смейся надо мной, — пробормотала я, хотя его губы даже не дрогнули. — Думаю, это только начало.

— Конечно. Я не смеюсь. — Брат стиснул мою руку, чтобы я посмотрела на него. — Я не знаю, как ты сохраняешь рассудок при такой работе. Восхищаюсь тобой.

Сейчас не время было, чтобы Толливер становился таким сочувственным и верящим в меня.

— Я хочу, чтобы убийцу нашли. — Я двинулась через парковку к нашей машине. — Обычно я более или менее смиряюсь с тем фактом, что люди убивают людей. Считаю это просто частью мира. Но это дело меня по-настоящему злит. Я очень, очень зла.

— Раньше у тебя тоже бывали дети, — сказал Толливер, имея в виду, что я уже «читала» их тела прежде.

— О, конечно, я разбирала случаи с детьми. Но этот случай другой. Не знаю почему. Может, из-за семьи, все еще ожидающей, когда же выяснится, что случилось с Табитой, из-за догадок, что убийца один из них. Все это не дает мне покоя.

— Плохо. Это рвет тебя на части. Я не хочу, чтобы с тобой такое творилось.

— Я и сама не хочу. Но ничего не поделаешь. Я не могу назвать убийцу, прикоснувшись к ней. А мы не можем на время уехать.

— Ты хочешь уехать?

— Что это значит? — поинтересовалась я, пристегивая привязной ремень. Тон брата заставил меня насторожиться.

— Обычно ты с трудом можешь дождаться, чтобы убраться из города после того, как мы кончаем дело. Но вот уже два или три дня, как ты ничего не говорила насчет того, чтобы уехать из Мемфиса. Ты хочешь здесь остаться? И что тебя здесь привлекает? Манфред Бернардо? Или Джоэл Моргенштерн? Или Сет Кениг?

Толливер с излишней силой повернул ключи в зажигании, намеренно не глядя на меня.

Я уставилась на него так, будто он начал говорить по-шведски. Когда смысл его слов дошел до меня, я засмеялась. В них было слишком много иронии. Дело в том, что в прошлом у Толливера могли быть кое-какие причины задать такой вопрос. Я могла думать о Манфреде, или втайне фантазировать о Сете Кениге, или Джоэле Моргенштерне — его тело борца было хорошо сложенным и могучим, тоже неплохое топливо для фантазий… О-о-о, пригвозди меня к мату, Джоэл! Но быть пригвожденной никогда не было пределом моих мечтаний.

И хотя наша разница в возрасте была минимальной, я относилась к Манфреду Бернардо как к мальчику.

— Толливер, я не шутила, когда сказала, что не интересуюсь Джоэлом. К тому же он, кажется, счастлив в браке. И я бы никогда не захотела стать разлучницей. А что касается Манфреда… Мм… — Я облизнула губы. — Это другое дело. Невольно начинаешь гадать, что у него под всей этой кожаной одеждой.

Толливер недоверчиво посмотрел на меня, увидел, что я улыбаюсь, и у него хватило здравого смысла выглядеть смущенным.

— Хорошо, хорошо, прости. По правде говоря, у меня у самого с этим проблемы.

— Что? — Я сразу стала серьезной. — В чем дело?

— Фелисия звонит все чаще, — сказал он.

Мы стояли у светофора, и брат в упор смотрел на меня.

— Несмотря на ее вчерашнее поведение? Несмотря на то, что вчера она вела себя так, будто никогда тебя раньше не видела?

— Да, — кивнул он. — С тех пор как мы покинули отель, она звонила четыре раза.

— Ты правда не хочешь, чтобы она звонила?

Я искала дорогу ощупью, потому что не могла понять, куда гнет Толливер.

— Определенно не хочу. Ты сказала мне раньше — иногда ты чувствуешь, что мужчины назначают тебе свидания потому, что ты… так отличаешься от прочих женщин?

Я кивнула.

— Вот и я чувствую нечто в том же духе.

На светофоре зажегся зеленый, и Толливер стал смотреть на дорогу.

— Похоже, у нас с Фелисией никогда не было много общего. Она никогда не вела себя нежно, не давала знать, чего ей хочется, чтобы мы узнали друг друга получше. Я не могу понять ее постоянных попыток снова меня подцепить. Когда же она наконец встречается со мной, то ведет себя так, будто мы никогда не бывали вместе. А после звонит снова.

— Ты очень строг к ней. А может, она и вправду… э-э… наслаждалась тобой в постели? — Я пыталась не говорить смущенно.

Мы нечасто разговаривали о таких вещах. Ни я, ни Толливер не относились к людям, которые легко целуются или ведут подобные дискуссии. Это было вульгарно. К тому же неуместно.

— По правде говоря, с ней было довольно средненько. Просто… секс, — пожал плечами Толливер.

Похоже, он почувствовал, что не слишком галантен с женщиной, с которой ложился в постель.

— Она хорошенькая и очень пылкая. Может быть, даже слишком пылкая. А вот разговоры ее почти не интересуют, — пыталась я ощупью найти правильный ответ. — Похоже, она использует тебя? — спросила я, стараясь, чтобы на моих губах не появилось ни малейшего намека на улыбку.

— Именно, — ответил Толливер. — Думаю, я знаю, как себя чувствуют женщины, когда парень использовал их только для того, чтобы мастурбировать изнутри.

Он выразился грубо, но я ясно поняла, что именно он имел в виду.

И Фелисия теперь все время тебе звонит?

Трудно было сопоставить это с замкнутой и лощеной молодой женщиной, с которой я встречалась.

— Да, после того как я ничего не слышал о ней долгие месяцы, она вдруг как с цепи сорвалась.

Может, при виде Толливера она вспомнила, как он был хорош в постели? Может, она долго не занималась сексом, и вот перед ней партнер, чьи сексуальные качества ей хорошо знакомы, партнер, который не впутает ее ни в какие разговоры о долгих отношениях?

— И как ты с этим справляешься?

— Сначала я подумывал о том, чтобы заняться этим, — смущенно признался Толливер. — Я имею в виду…

— Секс есть секс, — сказала я, пытаясь говорить понимающим тоном.

— Но что-то в ней отталкивает меня. Я могу заниматься сексом с тем, с кем… э-э, меня больше ничего не связывает, и наслаждаться этим. Но мы должны, по крайней мере, нравиться друг другу.

— Она тебе не нравится?

Я поколебалась. Я никогда не слышала, чтобы Толливер так говорил о женщине, и, надо сказать, слегка беспокоилась.

— Не знаю. Теперь я не уверен даже в том, что сам нравлюсь ей.

— Из-за ее страстности? — подсказала я, несмотря на выводы, которые из этого следовали.

— Нет-нет. Я имею в виду, это даже льстит, расстроено пожал плечами Толливер. — Я не отношусь к парням, что любят лишь тех женщин, которых трудно заполучить. И я не считаю женщин шлюхами, если они признаются, что хотят заняться сексом. Но Фелисия… — Он запнулся, ища правильные слова. И не найдя их, в конце концов сказал: — Она слишком глубока для меня. Это все равно что плыть по океану, когда ты привык плавать в пруду.

Это было сказано великолепно! Я с восхищением и слегка удивленно уставилась на Толливера. Он и сам выглядел изумленным.

— Это все твоя вина, Толливер, — отшутилась я, не зная, что сказать.

Брат скептически посмотрел на меня.

— Ты просто слишком притягателен. Женщины не могут без тебя жить.

— Прекрати, — закатил он глаза.

Итак, разговор на эту тему был окончен, но я его не забыла и вспоминала о нем, наблюдая за баскетбольной игрой по И-эс-пи-эн.

Толливер знал, что я не отмахнулась от его забот, что они будут донимать меня до тех пор, пока я не догадаюсь, в чем тут дело. А пока мне захотелось почитать. Я с головой погрузилась в старый детектив Марджери Аллингем «Тигр в тумане» и, прочитав страницу или две, очутилась в Англии на несколько десятилетий назад.

Когда зазвонил телефон, я почувствовала только раздражение оттого, что пришлось отложить книгу поскольку я была к телефону ближе, чем Толливер то ответила на звонок.

— Эй, мы можем подняться? — сказал мужской голос.

— Кто это?

— Мм… Извиняюсь. Это Виктор, помните? Мортенштерн?

Я нахмурилась и почувствовала, как сморщился от этого мой лоб.

— Кто это «мы»?

— Мой друг Барни и я.

Прикрыв трубку ладонью, я передала просьбу Толливеру.

— Странно. Только я хочу с ним поговорить, как он появляется у наших дверей.

Толливер выглядел слегка раздраженным.

— Хорошо, — сказал он. — Я думал пойти на ланч, попытаться найти где-нибудь барбекю, пока мы в Мемфисе. Но посмотрим, что ему нужно. Думаешь, он просто рисуется перед своим другом или что-нибудь в этом роде?

Я пожала плечами, сняла ладонь с трубки и сказала мальчику, в каком мы номере.

Спустя несколько минут раздался нерешительный стук в дверь.

Толливер открыл ее, он казался довольно мрачным и устрашающим. Его, наверное, раздражало, что ему помешали смотреть игру по телевизору. Толливер выглядит крутым парнем, и когда он недоволен, у него есть тенденция выглядеть слегка опасным. Если бы двое подростков были собаками, шерсть на их загривках встала бы дыбом. Как и многие подростки, Виктор и его друг Барни представляли собой странное сочетание нерешительности и агрессивности.

Виктор носил обтягивающую рубашку, которая позволяла видеть, как часто он посещает тренажерный зал. У него не было притягательной силы отца, но его большие голубые глаза срабатывали почти так же хорошо. Его светловолосый друг Барни был выше, более худощавым, но все равно крепким будущим мужчиной. На обоих мальчиках были школьные куртки, джинсы и кроссовки «Пума». Тенниска Виктора от Томми была в зелено-белую полоску, тенниска Барни от Ральфа Лорена — золотисто-коричневая.

— Ну как, с вами все, э-э… хорошо? — спросил меня Виктор. — Это мой друг Барни.

— Со мной все прекрасно, спасибо, — ответила я. — Барни, я Харпер Коннелли. Это мой брат Толливер Лэнг.

— Привет, — сказал Барни.

Он украдкой поглядывал на нас, после чего снова опускал глаза на свои кроссовки. Они с Виктором сели рядом на диванчик для двоих, а мы с Толливером устроились в креслах.

— Принести вам что-нибудь выпить? — вежливо спросила я.

— О нет! Нет, спасибо. Мы только что выпили колы в машине, — сказал Виктор.

Наступила небольшая неловкая пауза.

— Послушай, чувак, мне нужно поговорить с твоей сестрой, — заявил Виктор Толливеру. Он сделал такое мужественное лицо, какое только смог изобразить.

Мои губы дернулись, хотя я всеми силами старалась сохранить нейтральный вид.

— Ну так валяй, — серьезно сказал Толливер. — Или ты хочешь, чтобы я вышел из комнаты?

— Нет, чувак, — тревожно произнес Виктор.

Он посмотрел на своего друга Барни, и тот покачал головой, чтобы подтвердить слова Виктора.

— Нет, приятель, останься.

Подросток повернулся ко мне.

— Вы были в Нэшвилле, поэтому знаете, как все было плохо, — начал он. — Я имею в виду, вы знаете — все это было просто ужасно.

Я кивнула.

— Поэтому моя мама… моя мачеха… на время свихнулась.

— В каком смысле? — подалась я вперед, полностью сосредоточившись на молодом человеке.

Мое удивление не было чрезмерным, когда Барни взял Виктора за руку. Виктор выглядел ошарашенным, — но не тем, что его держит за руку парень. Он просто удивился, что Барни решил, что это нормально — сделать такое перед нами. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом Виктор крепко сжал пальцы Барни.

— Она была… Она горстями ела таблетки, понимаете? Она просто не могла без них. Фелисии приходилось все время ездить из Мемфиса в Нэшвилл, чтобы убедиться, что в доме все в порядке.

— Должно быть, это было очень трудно, — сказала я, пытаясь говорить и ласково, и в то же время ободряюще.

— Так и было, — просто ответил Виктор. — Мои отметки в школе покатились в тартарары. Я скучал по сестре, и все было очень плохо. Мой папа продолжал работать, а мама обычно вставала и пыталась навести чистоту в доме, или заняться готовкой, или просто пообедать с подругами, но она все время плакала.

— Когда теряешь члена семьи, это все меняет, — сказала я, что было просто бессмысленно.

То, что с тобой делает внезапное исчезновение сестры, даже приблизительно не опишешь словами «все меняет», я это хорошо понимала. Но мне становилось все любопытнее, к чему ведет Виктор. Это любопытство побуждало меня всячески смазывать Шестеренки беседы, чтобы он продолжал говорить.

— Да, — просто ответил мальчик. — Изменений было завались. — Казалось, он взял себя в руки. — Вы знаете, тем утром… Тем утром, когда она… исчезла.

— Мм?

— Мой папа был неподалеку, — выпалил Виктор. — Я заметил его машину в паре кварталов от дома.

Я не выпрямилась и не завопила: «О господи!», но мне пришлось приложить усилие, чтобы остаться в прежней непринужденной позе.

— Да? — совершенно спокойно переспросила я.

— Да, потому что… я имею в виду… я ведь пошел на тренировку по теннису, — сказал Виктор. — Но после этого мой друг, который был у меня в Нэшвилле… В смысле, это было совсем не то, что с Барни, но у меня и вправду был там друг, и мы с ним слегка перепихнулись, а потом мне нужно было принять душ, и я подумал, что поеду домой, но когда я миновал дом, то увидел, как папина машина остановилась у светофора в паре кварталов, и решил, что он может что-то заметить. Я имею в виду — что там вообще было замечать? Но вы же знаете, какие они, родители, — пожал плечами Виктор. — Поэтому я просто отправился обратно в парк и покидал мячик, встретился с несколькими друзьями, которые пришли поиграть. Теннисные корты были всего в десяти минутах от дома, и я даже припарковался на том же самом месте, когда вернулся, поэтому мне было легко сказать, что я вообще не уезжал.

Мы оба были потрясены этим маленьким отчетом.

— Конечно, я не мог ничего этого рассказать, — продолжал Виктор.

— Я понимаю, что это было бы трудно — оказаться впутанным в такое, — сказал Толливер.

— Да, знаете, одно цепляется за другое, и тогда мне пришлось бы им все рассказать. Обо мне.

А мир, конечно, вращался вокруг Виктора.

— Итак, они еще не знают, — заметила я.

— О господи, нет!

Виктор и Барни посмотрели друг на друга.

— С папой и мамой случилась бы истерика.

— Моя мама относится к этому нормально, и это потрясающе, — заявил Барни.

Я была рада, когда он подтвердил, что тоже владеет голосовыми связками.

Вообще-то я имела в виду другое, но Виктор, конечно, истолковал мой вопрос по-своему.

— Ты уверен, что это была машина твоего отца? — спросил Толливер. — Совершенно уверен?

— Да, уверен, — ответил Виктор таким тоном, как будто его приперли спиной к стене и против него была целая армия. — Конечно, чувак. Я знаю машину отца.

Раньше я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь называл Толливера «чувак», и даже при данных обстоятельствах слегка наслаждалась этим.

— Он сам сидел за рулем? — спросила я Виктора.

— У него «лексус гибрид», — ответил тот. — «Лексус» цвета бамбуковый перламутр с кожаным салоном цвета слоновой кости. Мы искали на веб-сайте неделю, прежде чем заказали эту машину.

Итак, машина эта особенная. Ее нельзя спутать со многими другими машинами. Я испытала горькое разочарование: как будто любимая выставочная собака вдруг повернулась и укусила меня.

— И ты никогда его об этом не спрашивал? — поинтересовалась я, не в силах скрыть удивление. — Получается, что твой папа мог похитить твою сестру, ты все время об этом знал, однако никому ничего не рассказал.

Виктор багрово покраснел. Барни посмотрел на меня с открытой враждебностью.

— Ты ведь понимаешь, — продолжала я, поскольку они молчали, — из твоих слов следует, что твой отец солгал насчет того, где он находился. И из твоих слов почти наверняка следует, что он схватил твою сводную сестру, свою дочь, и убил ее.

Виктор поднял голову, чуть было не заговорил, его губы шевелились. Он был так молод, пребывал в таком смятении, что травить его почти доставляло мне боль, но я должна была это сделать.

— Оставьте его в покое, — сказал Барни.

Его большие руки, гладкие, без шрамов, сжались в кулаки.

— Вик прошел из-за этого через ад. Он знает, что его папа не мог сделать ничего подобного. Но он видел машину и не может этого забыть. Вы не знаете, каково это.

Вообще-то я знала, каково это, знала очень хорошо.

— Итак, Виктор, ты дал нам эту информацию — зачем? Чтобы мы пришли в такое же смятение, как и ты?

Лицо Виктора не могло покраснеть еще больше, и ему пришлось искать причину, почему он сбросил свою ношу на нас после того, как молчал больше года.

— Я думал, — мучительно начал он, — я думал, что вы узнаете, кто ее убил. Сможете увидеть, кто это сделал. Я не мог обо всем рассказать. Я ведь уже говорил: тогда мне пришлось бы сказать, что я был дома, хотя я говорил, что не был, и… я боялся.

— Как ты мог жить в одном доме с ним все эти месяцы? — спросила я из чистого любопытства.

— Я не видел его.

Виктор боролся с тем, что ему хотелось сказать.

— Я видел машину. Я не видел его лица, не говорил с ним, просто видел машину. Есть и другие «лексусы» в мире… например, у моего дедушки. И по соседству их много. Мы жили в очень милом пригороде.

— Но ты как будто убежден, что то была машина твоего отца.

— Просто потому, что машина находилась в таком месте. Так близко от нашего дома и в такое время, что я подумал: «Это папа». Ведь дедушка был в Мемфисе, а мы — в Нэшвилле.

Толливер выпрямился в кресле и озадаченно посмотрел на меня.

И как нам теперь быть? Что-то, какая-то маленькая деталь в то время убедили этого проклятого мальчишку, будто он видел в отцовской машине отца. Он в этом не сомневался. Но теперь он говорит, что вообще-то не видел водителя. А вокруг имелись и другие жемчужного цвета «лексусы». Я почти возненавидела мальчика за то, что он взвалил на нас груз бесполезных знаний.

Виктор, похоже, почувствовал себя лучше, рассказав нам эту историю. По его ерзанью я поняла, что он приготовился умчаться со своим любовником на запятках. Это снова меня рассердило, но я боролась с гневом. В конце концов, у меня нет никакого права избивать мальчика в кровь только потому, что тот поведал секрет, который должен был рассказать сразу.

Резкий стук в дверь заставил меня подпрыгнуть. Два мальчика очень встревожились, и я поняла, что никому из семьи Виктора неизвестно, где он. Я начинала думать, что наш номер стал домом родным для любого, кто был хотя бы отдаленно связан с исчезновением Табиты Моргенштерн.

Толливер посмотрел в дверной глазок, чего обычно не делал.

— Дэвид, — отрывисто сказал он.

Виктор и Барни отодвинулись друг от друга, как будто их взаимное притяжение внезапно превратилось в отторжение.

Из любовной парочки они превратились в двух виноватых дружков-подростков, застуканных взрослым, который наверняка выбранит их.

— Впустить его? — спросил Толливер.

— Почему бы и нет? — ответила я, вскинув руки.

Дэвид шагнул в комнату, подозрительно обежав взглядом все углы. Оправдание подобного поведения было написано на его лице большими буквами, когда он увидел племянника.

— Виктор, что, к чертям, ты тут делаешь? — спросил он.

Его голос так и сочился праведным негодованием.

— Привет, Дэвид, рада снова вас видеть, — сказала я.

Дэвид Моргенштерн наконец посмотрел на меня и побагровел.

— Ты, вороватая сука! — сказал он, и Толливер его ударил.