Прочитайте онлайн Победители Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике». МТА V | Милые кости

Читать книгу Победители Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике». МТА V
2116+2114
  • Автор:
  • Язык: ru

Милые кости

Качается мостик, каждый шаг — это отдельная от другого история, отдельная качка, отдельный прыжок: отталкиваешься и балансируешь — да или нет, скорее нет, чем да, раскачиваешься, ищешь такую неверную колеблющуюся срединную линию, нащупываешь, потом проверяешь, нашла или нет, скорее нет, чем да, ищешь положение для своей вертикали, своего центра тяжести, нанизанного на эту линию. Не туда. Я стою, пытаясь возвратить её на место, а верёвочный мост над пропастью ходит по мной из стороны в сторону, как качели, только качели ходят в направлении твоего движения, а мостик — поперёк, поэтому так трудно удержать равновесие, как канатоходцу, голова неподвижна, бёдра раскачиваются со средней амплитудой, а ноги, как перевёрнутый метроном, рисуют дугу максимально. Глупости думаю. Если метроном перевернуть, он не будет работать, потому что в нём работает не завод, не пружина, но и она тоже, но главное не в ней, главное в земле, в силе тяжести, в том загадочном переходе потенциальной энергии в кинетическую.

Через пропасть — последний мост, дальше по спирали вокруг горы, добраться сюда — уже подвиг, а дальше, так вообще фантастика. На равнине высокие леса крупнолистные, со стволами, покрытыми толстой, прорезанной глубокими трещинами корой, они подходят к подножию гор уже совсем без дорог. У подножия лежат болота, густые мёртвые болота.

Мы с Кёртисом миновали их вчера. Кислый запах разложения. Начищенные, блестящие, полированные, как живые пули с насечками, жуки, я таких крупных никогда не видела. Пировали, лоснились. Ничего не боялись, не складывали лапки, не стеснялись. Крупноглавы с шипами на груди и могильщики. Мелкодисперсная почва тёмно-серого цвета с жжёной умброй, благородных оттенков земли, столь любимых художниками эпохи Возрождения, с гладкой нежной мягкой влажной поверхностью, она, как живая, дышит сероводородом, взрывается пузырями. На краю кратера с ходящей, как на дрожжах, жижей, копошатся белые и желтоватые крупные, сытые гофрированные черноголовые слепые личинки жуков и взрослые особи, прочищающие им проходы, какая любовь! Красные с чёрным, с серпообразными челюстями могильщики, трогательно зовущие свою пару к месту пиршества. За километры учуявшие запах разлагающейся плоти, в раже самопожертвования отрыгивающие пищеварительный сок на гниющее мясо, чтобы личинкам было легче поедать полупереваренные мёртвые ткани и быстрее набирать вес. Древесные муравьи, улитки, скорпионовы мухи окружили «шведский стол».

По островкам суши раскиданы грибы, как варёная, чуть сморщенная морковка с варёными же яйцами у основания, которые лопнут изнутри, и оттуда вылезет следующий фаллос. Насекомые, привлечённые ароматом драконьего помёта, разносят споры таких же падальщиков-растений: цветущие деревья, над ними тучи мух, пьяных от аромата тухлятины шестилепестковых крупных цветов оттенка грозовых туч, чуть подальше гигантский цветок пеликана, как полупротухший тонкий просвечивающий пласт мяса с прожилками мраморного жира, разверзнутый гигантским зевом, мешок-ловушка для падальщиков. Пожиратель пожирателей падали. Многоступенчатый падальщик, убийца убийц, пахнущий падалью, чем же ещё может он пахнуть? Рядом торчит прямо из земли красно-оранжевый цветок, чей аромат экскрементов привлекает жуков-могильщиков — будто мясистую спелую тыкву полоснули сверху вниз острым ножом, и она сочно треснула на большие толстые ломти без семечек, пустая середина с бугристой коркой в чёрных пятнах, гробница насекомых, которых здесь немерено, чуть подальше — лилия мёртвой лошади, горячее, соблазняющее мух, нежно-фиолетовое с чёрными волосками вывернутое наизнанку лоно с воткнутым в него волосатым, в палец толщиною, пестиком. Ещё грибы, тоже похожие на фаллосы, с кружевными воротниками, а на них нахлобучены протухшие тёмно-коричневые головки.

Меня до сих пор тошнит от запаха болот.

Чем меньше дорог, тем меньше дозоров. Чем хуже запах, тем меньше людей, тем меньше дозоров. Здесь никого нет. Поэтому мы здесь. Здесь приют преступников. Сюда мне и надо.

Я так стремилась сюда, что пришлось обратиться к Кёртису, которого я не видела лет десять точно, а может, и больше, и не вспоминала о его существовании, с тех пор, как мы ходили в рейд.

Лишь в горах можно чувствовать себя свободным. Здесь всегда обретались тёмные личности, у каждого встречного здесь красная метка, ну, или оранжевая, а жёлтые, зелёные и голубые не рисковали появляться здесь, появиться здесь с живой меткой означало дискредитировать себя в глазах власти и получить по возвращении новую степень опасности. Если б не это, то первый, кто организовал сюда платные экскурсии, обогатился бы. Если бы не Сопротивление.

Запах здесь — полная противоположность видам. Роскошные виды. Фиолетовое, почти чёрное небо даже днём, яркие, крупные, с кулак звёзды, с равнины таких не видно, мешает насыщенная парами атмосфера, а здесь, в горах, воздух разрежен, и свет звёзд пронзает тебе глаза и проникает прямо в душу, и насколько кругом красивые виды, настолько же здесь воняет, воняет так, что привыкнуть невозможно — из-за драконов. Вонючие твари.

Верёвочные подвесные полки окружают, лепятся к склону, правда, склон — это очень условно: он почти вертикален, по нему взбирается вверх цепочка деревянных настилов, они обматывают гору по спирали, поднимаясь к вершине. Похоже на сооружение сумасшедшего паука. Да ещё брызги в лицо. Кислые, ледяные. Справа. По стене течёт субстанция вроде рассола. Слева пропасть. Справа стена, почти вертикальная стена базальта, прочная, в ней через каждые пятнадцать метров вбиты кованые, почерневшие от времени крючья, на них, как колыбели на канатах подвешены доски. По ним ползу, качаясь, я, только бы не рванул ветер, тогда мои качели разобьются о стену, или перевернётся доска, и я полечу в пропасть.

Стены скользкие и воняют. У драконов, как у птиц, содержимое кишечника и мочевого пузыря открывается в клоаку, понятно, что у таких крупных животных помёта до фига и от него не спасают дощатые крыши над досками, как будто на стене, подвешены одна встык с другой этажерки. Я упорно ползу на четвереньках, Кёртис пока идёт как человек, но мне уже всё равно, я ползу по спирали за шагом шаг, да доской доска, поднимаюсь всё выше. За плечами у меня тяжёлый рюкзак. В нём запрещённые пятнадцать килограммов биологического материала, как у нас это называется. Но, слава богу, здесь нет патрулей. Здесь нет трупоискателей, нет газоанализаторов, которые понатыканы в городах через каждые сто метров.

До вечера мы должны добраться к уступу, переночуем на нём, и ещё через три часа пути окажемся в приюте.

Неделю назад я нашла Кёртиса. Он не хотел меня брать, но я так плакала, так просила его, что он сказал мне:

— Я не знал, что ты такая настырная!

Я скромно потупилась. Когда я сильно чего-то хочу, я всегда добиваюсь.

— Кёртис, я знаю тебя давно! Возьми меня в приют! Мне очень надо!

— Нет, — ответил он.

— Кёртис, мы 6 лет сидели на занятиях по 12 часов в день за исключением дисциплин, разделявших нас по полу!

— Нет, — повторил он.

— Кёртис, я познакомила тебя с моей подругой!

— Нет, — отрезал он.

— Она же твоя жена!

— Нет, — сказал он, — уже нет, не жена.

— Я не знала, вот видишь, у меня остался один последний шанс. Кёртис, — сказала я, понимая, что поступаю подло и если он даже согласится, то я потеряю его навсегда, но мне очень надо: я мысленно закрыла глаза и прыгнула с моста. — Кёртис, — сказала я противным, мерзким (самой тошно) голосом, — ты помнишь, как ты плакал у меня на плече, и я дала тебе свой носовой платок?

Было немного не так, но я пощадила его самолюбие.

— Хорошо, — сказал Кёртис, не глядя на меня.

— Как мы поедем? Полетим? Билеты сколько стоят?

— Не беспокойся, — сказал он, — я повезу тебя сам.

Я хотела обнять его, но замерла на полдороге, потому что то наше последнее объятие стояло у нас перед глазами, он сделал вид, что не заметил моего движения, резко повернулся и убежал от меня, как от чумы, я потеряла его навсегда, но сделала то, что хотела. Мне это надо. Я отдам за это жизнь…

Я знаю Кёртиса со времён студенческих отрядов «отдачи долгов». Я была с ним в одном отряде. Он ведущим, я его замом. Всего шестнадцать человек. Тогда ни он, ни я ни в чём не сомневались. Делали всё как надо. Это сейчас я перелезла баррикады и нахожусь с другой стороны. Противоположной. Была активисткой, а стала преступницей. Кёртис переметнулся уже десять лет назад, а я всего лишь год. Именно после того похода он исчез, не доучившись два года.

Работы ему не найти, и он прекрасно знал это. После ухода из института получил красный код и скрылся, а то угодил бы прямиком в тюрьму. У меня стал оранжевый. Сейчас, когда я пошла в горы, у меня тоже уйдёт в красные тона. Когда-то был голубой, самый низкий, потом двинулся через салатовый, жёлтый, оранжевый и как водится, в красный, есть городская легенда, что бывает ещё фиолетовый, это что должно быть? мне кажется, что фиолетовый — это уже не арест в любом месте, как с красным, когда любой патруль, ночной или дневной, может открыть огонь, а просто побивание камнями, я такого не видела, но мать говорила, что после объединения Севера и Юга, совсем юной, она выступала на стадионе в честь императора и несла штандарт с двурогой луной. Каким-то образом на трибуне оказалась девушка с фиолетовым кодом на спине, точнее в месте, которое находится в районе седьмого шейного позвонка, у неё было фиолетовое облако. Моя юная мама видела, как уничтожили ту девушку, скрывавшуюся в толпе: в толпе и трудно, и легко скрываться, может, она думала, что в толпе она будет невидима, но ей не повезло.

— Зря они это сделали, — сказала мать, — снайпер конечно прицельнее, но дали залп из противодраконового, чтобы наверняка, — на восточной трибуне осталось пять из девяти секторов. В середине всё сплавилось в чёрный круг диаметром десять метров, подальше от центра валялись трупы в красной одежде, с опалёнными лицами и сгоревшими волосами. Сотни раненых. Мы продолжали проход по стадиону, ни одна не бросила флаг, и дрожащими руками продолжали махать в лад, не сбиваясь с ритма, — сказала мама, — и даже улыбались, — добавила она, как всегда покривив губы.

Несколько царапин и подвёрнутая лодыжка, а ещё агорофобия, боязнь мест скопления народа, такая сильная, что передалась мне по наследству. И цвет метки, жёлтая, ниже моей, теперешней.

— А почему повысили тебе? — спросила я.

— Всех, кто получил травмы, взяли под контроль, — сказала она печально и потёрла по привычке седьмой шейный позвонок.

Я росла под этой тенью: одна сволочь в электричке говорила или что-то в этом духе, перед тем, как рассказать какую-то новость или анекдот, за который могли бы посадить, но если бы не тот случай на стадионе, то я могла бы вообще не появиться на свет, мама рассталась с подружками и поковыляла на автобус, тогда-то к ней и подошёл худой высокий парень:

— Девушка, давайте я вас провожу, — папе не по пути, значит, до патруля он не успеет вернуться домой, и мама с бабушкой оставили его ночевать. А потом появилась я, у мамы зелёная метка, у папы — тоже, в таких случаях младенцу давали голубую, на понижение уровня угрозы, как небольшой аванс, как говорили тогда: сын за отца не отвечает, в моем случае — дочь за мать. В нашей небесной стране код ставится сразу в роддоме, голубой, если ты, конечно, не отпрыск диссидента, они-то сразу получают жёлтый, если отец или мать сидели — то оранжевый, тогда в детском саду и школе никто не решается дружить с ними. Каждый проступок стоит от десяти до пятидесяти баллов, а переход цвета всегда происходит, когда число штрафных баллов переваливает за тысячу.

Так и живём, у меня оранжевый. За время социальной жизни — детсад, школа и институт — у меня как раз набежало 2000, и я дважды прошла процедуру изменения цвета, это не больно, просто неприятно, было голубое, такое многообещающее облачко, а теперь оранжевое, наглядное свидетельство приближающегося конца, да плевать — жить в такой стране и хвататься за жизнь как-то отвыкаешь, и становится всё равно, когда тебя или ты кого-то. Иногда твои цели становятся важнее твоей жизни.

А Кёртис, когда дезертировал, получил сразу 1500, и с прежними у него зашкалило за красный цвет. Мне тогда пришлось, как его заместителю, заканчивать рейд за него. Он такой большой и сильный, высокий, мускулистый, сломался на первой же деревне. Это произошло как раз здесь, десять лет назад. Эти места мы прошли день назад и теперь забираемся ещё выше в горы.

Наконец мы вышли на уступ, где проведём ночь. Если бы не запах драконьего дерьма, то обстановка была бы вполне романтичная. Кёртис уже не дуется на меня. Посматривает на меня искоса. Я делаю вид, что не замечаю его взглядов. Не хочу смущать его. Он рассказывает мне о правилах в приюте преступников, как они себя называют.

— Ты, главное, там смотри, делай как все, — говорит он.

Об этом я и сама бы догадалась, умник, но я молчу. Сосредоточенно жую сушёные яблоки. Еду нести сюда тяжело. Поэтому Кётрис сказал мне купить сушёных яблок. Я взяла на себя и на него, дольки тонкие и лёгкие. Положишь её на язык, и она постепенно набирает влагу. Из жёсткой становится мягкой, чуть скользкой. Теперь её можно разжевать медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Кёртис знает, где набрать воды. Родник заботливо закрыт крышей, понятно от чего, от драконьего дерьма. Кёртис наливает мне в кружку воды, и мы чокаемся с ним без тоста, хотя какой тост, мы же пьём воду! Он знает, зачем я здесь, и понимающе смотрит на мой рюкзак.

— Тебе выделят бочку.

— Мне одной? — спрашиваю я.

— Конечно, одной.

Я киваю.

— Всё делать должна ты сама.

Я опять киваю, понятно, что сама, кто ж за меня будет это делать.

— Уксус будешь менять раз в неделю. Внизу бочки вынешь затычку, спустишь отработанный, вытащишь его вёдрами и выльешь на болота. А, понятно, — подумала я, почему болота внизу мёртвые. Ни травинки, ни кустика, ни чахлого кустарничка, зато насекомых полно, как накрытый стол для них. Особенно много падальщиков. Пир. Шведский стол. И кислый запах. Как будто на овощебазе, в цехе квашения капусты. Наш разговор не портит нам аппетита, и нас не посадят за него. На равнине нас бы сразу забрали. И там, в долине, мы не стали бы обсуждать такие вопросы. Молчим. Это меня как раз не тяготит. Я могу молчать. В основном всё всегда происходит у меня в голове. Здесь холодно. Но костёр зажигать нельзя, потому что ночью у драконов самый гон. Если развести на плато костёр, то они слетятся как бабочки на свечу. А так они летают, шелестя крыльями, мимо нас в темноте. Мы с Кёртисом смотрим на них, прислонившись к каменной груди горы.

Два огромных самца разогнали молодых, и те прилепились к уступам пониже нашего и наблюдают, как и мы, за исходом поединка. Матёрые сражаются за самку. Она, толстая вонючая сука, трепыхая крыльями, кокетливо болтается в воздухе, распространяя вокруг соблазнительный запах, — для них, конечно. Неповоротливые самцы сшиблись в воздухе. Который помоложе, с синими пятнами на спине, упал к подножию горы. Самка полетела за победителем, они устроились повыше и всю ночь не давали нам спать, я, по правде, и в тишине не заснула бы, а так приходится слушать томное уханье. Гулили приблизительно как голуби, огромные, гигантские, колоссальные вонючие голуби, бились крыльями, потом полчаса тишины — и по новой, и так всю эту страстную, благоухающую помётом ночь.

Мы с Кёртисом потеснее прижались друг к другу для тепла, не испытывая никаких нежных чувств. Когда обстоятельства вынуждают двоих приближаться друг к другу слишком интимно, то после этого они или становятся друзьями, или больше не хотят друг друга видеть. Иногда сцепишься с кем-нибудь сильно, до крови, выяснишь границы, откроешь своё сердце, и после хорошей драки вы становитесь близкими друзьями, а бывает, поговоришь откровенно с лучшей подругой — и на другой день вы враги. У нас с Кёртисом особый случай. Мы никогда с ним больше не будем друзьями, но если будет надо, то мы отдадим друг за друга жизнь, я так думаю.

Тогда, десять лет назад, болота у подножия не было, потому что никто не сливал вёдрами отработанный уксус. Десять лет назад наш отряд по отданию долгов прочесал деревеньку на предмет обнаружения запрещённых биологических материалов. Мы тогда выгребли около тонны материалов. Они подлежат сожжению. Мы сложили материал, перемежая его досками, деревенские уселись вокруг костра с такими лицами, что или они нас убьют, или будто они нас в упор не видят. Будто мы неодушевлённая сила природы вроде грозы или урагана. Кёртис поднял огнемёт и зажёг костёр.

Мы были юны, зомбированы, мы скандировали: «Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём!» Деревенские не двигались с места. По загорелым щекам пробегали красные отсветы костра. Как будто тени предков, поднимаясь вверх, ласкали, целовали родные лица. Мы громко выкрикивали слоган и хлопали в ладоши. Мы чувствовали единение друг с другом, свою правоту, правильность нашей тяжёлой, но такой нужной работы, мы были воодушевлены. Мы кричали всё громче, всё дружнее, всё возвышенней, по отдельности я — никто, все вместе мы — сила: «Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём! Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём! Мёртвые, павшие, все в огонь! Память горькую мы сожжём!»

Искры снопами, иногда фонтанами беззвучно летели как мелкие мотыльки в небо, кружили над нами, над огромным костром. Доски, прогретые пламенем, подымающимся снизу, вспыхивали ослепительно белым, обваливались с треском, падали, поднимая в воздух облака искр и тонкого, пахнущего смолами, чем-то горьким и чем-то похожим на съестное, дыма. Деревенские впали в транс, как и мы, впрочем. Они сидели полукругом вокруг огня, за ними стояли мы. Мы охрипли. Отбили ладони. Опалили брови. В сердце пусто. Костёр ровно гудел. Встала старуха и, как подрубленное дерево, упала в огонь. За ней ещё одна. Ещё и ещё. Мы окаменели. Кёртис крикнул:

— Держите их!

Мы схватились за руки и попытались, как рыболовной сетью, сдержать остальных, но они ныряли в крупную ячею наших рук, тогда мы, чтобы сохранить хоть кого-то, обняли первых попавшихся деревенских, чтобы удержать их. Мне попался мальчик лет шестнадцати. Я схватила его, обняла, он сильный, но я упрямая, я повисла на нём, он тащил меня, как нарост на своём теле, волочил, как сломанную ногу, мне удалось повалить его за четыре шага от огня. Трещали волосы на моей голове, я обняла его, приклеилась к нему, прижалась грудью, обхватила бёдрами, руками изо всех сил вцепилась в траву, пригвоздила к земле, я слышала, как кто-то ровно воет охрипшим голосом, заткнись, наконец! Это я вою? это я! Я вжималась в него, пока не погас огонь. Я никого не видела.

Костёр догорел. Светало. Шестнадцать человек мы всё же спасли. Все наши лежали на земле, не разнимая рук. Один Кёртис стоял, опустив по швам пустые руки: значит, пятнадцать спасённых. Что теперь будет? Я встала, подошла к Кёртису и обняла его. Он осел на землю. Я прижала его голову к своему животу и стояла неподвижно, пока он не перестал рыдать. Потом я отключилась.

После нашего возвращения мне повысили до оранжевого цвет тату на шее. Кёртис получил заочно красный код. Потому что исчез. Отвечать за провал пришлось мне. Но никого, слава императору, не посадили.

И вот через десять лет Кёртис в память о прошлом взял меня с собой. В приют преступников в горах, где он жил с тех пор, как исчез тем утром и оставил меня одну. Зато теперь, когда я перелезла через баррикады, мы с Кёртисом с одной стороны. Со стороны преступников, ходим по лезвию или над пропастью, кому как нравится. В любой момент можем умереть. Я ничего не боюсь. Главное — сделать то, что я задумала. С помощью Кёртиса. Он — главная фигура в моей партии. Король. Я — королева. Ферзь, точнее, ну да ладно. Вперёд, ферзь. Вперёд, королева.

Мы поднялись в приют преступников. Я поздоровалась. Никто не ответил. Не посмотрел. Кёртис отвёл меня во внутренний дворик, похожий на колодец, окруженный двухэтажной лёгкой галерейкой, показал мне мою бочку на помосте под навесом.

Я развязала рюкзак и вытащила завёрнутые в несколько слоёв вощёной бумаги, чтобы не просачивался запах, похожие на спелёнутого младенца, останки. От бабушки остался только череп, от матери череп, правая рука и стопы. От папы — голени, левая стопа, на которой не хватает трёх пальцев: детская шалость, попал под трамвай, бежал на перемене в школе за халвой, пальцы отрезало как ножом, но, странно, халву так и не разлюбил, череп и левая рука, до ужаса похожая на мою.

Я выложила все останки в одну бочку, залила уксусом. Спускала уксус раз в неделю в течение месяца. Вынешь пробку внизу бочки, по жёлобу отработанный уксус сольёшь в поставленное под помостом ведро, забьёшь пробку и выплеснешь с самой верхотуры вниз. Меняешь уксус раз в неделю. И все так: раз в неделю, в течение месяца. Как всё сольешь, заливаешь свежий уксус. Побегаешь с ведром, так есть не хочется. Через месяц сливаешь и передаёшь бочку следующим.

Кости хорошенько промываешь, чтобы кислота вышла полностью, чтобы не работала больше. Теперь каждый день трёшь родные кости песочком сырым, выставляешь в центр двора на самое солнышко. На следующий день опять влажным песочком — и на солнышко.

Центр двора весь уставлен медными тазами с черепами. К концу второго месяца они становятся чистыми, гладкими, слегка пористыми с тонкими зазубренными швами между костями. Я заметила, что нижняя челюсть более плотная, не такая пористая, как верхняя, — кто там побивал челюстью осла войска, верно, нижней, плотной и твёрдой, а, вспомнила! Самсон побил ослиной челюстью тысячу филистимлян!

К концу второго месяца я натёрла кости воском. Они стали лёгкие, белые-белые, отполированные песком, просушенные солнцем, гладкие и блестящие. Вечные. Красивые. Я получила то, что хотела. Кёртис сделал для меня трёхэтажный, похожий на пагоду, ковчег, дароносицу — да как Вам будет угодно назвать — из кедра. Запах хвойный от него, а от костей медовый, тёплый. Милые кости. На первом этаже папины, длинные, на втором — мамины, на третьем, небольшом, — бабушкины. Всё готово.

Прошло два месяца с тех пор, как я переступила порог приюта. Пора спускаться. За два месяца молчания я передумала обо всём на свете. От модели Вселенной до первых детских воспоминаний. У меня такое чувство, что я разучилась говорить. Здесь вообще редко разговаривают. Всё больше молчат. И в глаза не смотрят. Делают своё дело. То же самое, что делаю я.

Подъём в пять утра. Я всегда приношу воду сразу после подъёма, пока не жарко. Но жара тоже нужна. Чтобы кости просушить, прокалить. За день надо принести пять вёдер воды для умывальников, кухни, стирки, надо спуститься к источнику рядом с площадкой, на которой мы ночевали с Кёртисом, когда поднимались сюда, откуда мы наблюдали за брачными играми драконов. У них всё хорошо. Она снесла яйца, высидела их, слезла голодная и похудевшая, это заметно даже на глаз. Вчера она столкнула птенцов с вершины горы, и они, благополучно расправив мелкие полупрозрачные крылышки, с писком спланировали на дощатые крыши подвесной дороги, слава императору, что не мамочка. Мне показалось, что она даже крыльями хлопала с гордостью, когда собирала своих мелких. Что-то папаши не видно, не знаю, где он, съела она его, что ли?

Кёртис провёл эти два месяца в приюте. К нему приходили разные с красными метками, один даже с фиолетовой — или мне так показалось, потому что он негр? Наверное, показалось.

Я свела старую метку, вернее, мне ребята свели, таким же путём, песком с уксусом. Вытатуировали новую, хотели голубую — издеваются черти, к моим годам голубой уже ни у кого нет, в лучшем случае — зелёная, я говорю — делайте жёлтую вместо моей оранжевой.

Последний день на вершине, в приюте преступников. Хорошо бы Кёртис проводил меня вниз. Я оделась, теперь самое главное: кладу на плечи пелерину вроде монашьей, чтобы плечи не натереть, потом подставки, высотой чуть выше макушки, на подставки — ковчег, сверху на всю эту конструкцию — шаль индиго, как по традиции у всех девушек в нашей небесной стране, только у них под шалью пустая подставка из папье-маше, а у меня ковчег с родными костями.

Теперь я не боюсь ни ночного, ни дневного дозора. Если бы меня по дороге сюда взяли с останками, то привязали бы к позорному столбу и заставили смотреть, как сжигают дотла милые кости.

Я готова. Можно спускаться. Я активировала свой маячок. Когда я пришла сюда, никто меня не обыскал, я же пришла с Кёртисом! Я вышла во двор. Солнце шпарит, как сумасшедшее. Он обалдел — такая я красивая, невозмутимая, счастливая в своей синей шали индиго.

— Пойдёшь проводить меня? — спокойно спрашиваю я, дрожа внутри, как ртуть, а внешне не подавая виду.

— Конечно, пойду, — говорит он.

Маячок посылает сигналы в пространство. Я успела сделать всё, что надо. У него впереди пять часов, у меня — вся жизнь. Я давно договорилась с дозорами, с императорскими войсками. Ради родных костей я готова на всё. Я получила их, заплатив жизнью Кёртиса. Из-за своего неистового желания иметь родные кости я предала его. Через пять часов, когда мы спустимся, у подножия горы его встретит капитан императорских войск, мой мальчик, тот, кого я спасла тогда, десять лет назад у костра из родовых костей его деревни. Я получу родные кости, я выкупила их за жизнь Кёртиса. Мой мальчик получит Кёртиса. А Кёртис, вероятно, получит костёр. А я уйду, не оглядываясь, покачивая бёдрами, неся тяжёлую голову на одном уровне, неподвижную голову с милыми костями.

Так странно. Сначала родители носят тебя на руках, а после их смерти ты всю жизнь носишь их у себя в голове.