Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 35

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+5262
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько

ГЛАВА 35

На границе февраля и марта теплая атака весны отхлынула под натиском тяжелых снегопадов. Холод мучил калеку-монаха Харви и пронизывал плоть, пока он ехал через леса по направлению к неприступным серым аркам Кранвелльского монастыря. Сопровождали его брат и двое рыцарей. Поблизости водились волки — стая спустилась с пустынных вершин на севере и теперь блуждала на юге в поисках пропитания.

В этих лесах произошло несколько странных смертей и исчезновений. За последние шесть лет трое молодых людей и пара влюбленных, решивших в лесу заняться любовью, неожиданно отыскались через два года уже как скелеты, вырытые из неглубокой могилы свиньями, которые выкапывали корешки.

Окрестные жители не могли найти разгадку. Решили, что браконьеры больше всех походят на преступников, и крестьянам были сделаны строгие предупреждения не терпеть их в своем окружении. Но до сих пор исчезновения продолжались, и леса и пустыни между Вутон Монруа и Кранвеллом были серьезным препятствием для одиноких путешественников.

— Один Бог знает, какие дела ведут вас в монастырь, — сказал с раздражением Реджинальд.

Харви криво улыбнулся.

— Божьи дела, — сказал он, окинув долгим взглядом старшего брата.

Годы не красили Реджинальда. Его волосы выпадали со скоростью весенних ручьев, а тело как бы обвисло на широких плечах. Старший Монруа стал чем-то напоминать старую гончую собаку, из тех, которые барахтались в снегу позади них.

Харви не видел Реджинальда больше десяти лет, но после двух ночей, проведенных в его обществе в Вутон Монруа, решил не подвергать себя такому испытанию еще по меньше мере десять лет. Он смог ехать прямо в Кранвелл, но изводила совесть, требуя, чтобы он наконец нанес краткий визит в семейную усадьбу.

— Я до сих пор не верю, что ты священник, — пробормотал Реджинальд в сотый раз. — И покалеченный — тоже. — Он посмотрел так пристально, как смотрел за последние два дня на монашеские одежды Харви.

— Я и не чувствую себя калекой, — ответил Харви. — Человеческий ум — вот что важно, и я считаю деревяшку вместо ноги своим наименьшим недостатком.

— Это интересная мысль, — проворчал Реджинальд.

— О, это действительно так.

Какое-то время они ехали в молчании. Реджинальд кутался в плащ, пряча хмурое лицо. Харви приучил себя ко всякой погоде и теперь выглядел достаточно бодро, несмотря на сильный ветер.

Гнедой под ним очень устраивал Харви плавностью походки и невысоким ростом. Он приучил животное приходить на свист и стоять неподвижно, пока хозяин не взберется в седло. Одноногому приходится изыскивать все возможности для облегчения существования. Харви не надеялся когда-нибудь добиться с конем такого взаимопонимания, как с Солейлом, но между ними уже существовала и постепенно росла какая-то связь.

— Ты до сих пор не сказал мне, почему собираешься в Кранвелл, — сказал Реджинальд.

Лицо Харви сделалось непроницаемым.

— Письма от епископа Стаффорда и архиепископа Кентерберийского приору монастыря, если тебе так интересно.

— Что, они выбрали тебя посланником? — недоверчиво спросил Реджинальд.

Слово «калека» повисло в воздухе недоговоренным.

— Нет, я вырвал письма из их рук и ускакал, — огрызнулся Харви. Потом он потряс головой и сделал глубокий вдох. Реджинальд никогда не изменится. — А еще я надумал посетить место, куда ты собирался перезахоронить родителей. Александр сказал мне не так давно, что у тебя было серьезное намерение переместить их прах из Вутон Монруа в Кранвелл. Я видел, что пока они остались в нашей семейной церкви, но мне интересно увидеть, что предложил Кранвелл такого, чего дома нет.

Красные щеки Реджинальда покраснели еще больше.

— Приор Алкмунд потребовал заплатить огромное пожертвование, чтобы захоронить их в монастырской часовне. Когда я сказал, что это чересчур много, он предложил, чтобы я дал монастырю свободные права на часть моей земли вместо этого. Я сказал ему, что я об этом подумаю.

«И по его обычной привычке медлить он до сих пор думает, что проблема решится сама собой», — подумал Харви. И сказал вслух:

— А зачем такие хлопоты? Продай часть леса и на вырученные деньги построй новую церковь в Вутоне.

— Да, Полагаю, что так можно, — с сомнением посмотрел на брата Реджинальд.

Харви подавил желание задушить своего старшего брата. Посади его на бочонок смолы, который вот-вот взорвется, и то будет медлить и раздумывать, а не спасать себя.

— Расскажи мне о настоятеле Алкмунде, — попросил он, стремясь понять суть задуманного.

— Он монах, — сказал Реджинальд, пожимая плечами, будто это все объясняло.

— Я — тоже, но если это делает его и меня одинаковыми, то я съем свое седло.

— Иисусе, ну я не знаю. — Реджинальд пошевелил бровями, усиленно размышляя. — Он достаточно учтив. Трудно понять, что у него на уме… Даже странно. А глаза у него такие светло-голубые, что кажется, будто смотришь прямо сквозь них.

— Внешность бывает обманчивой.

Реджинальд сбросил комок снега с теплого зимнего плаща.

— В нем есть сострадание: он обычно раздает милостыню окрестным беднякам. Причем сам развозит, а не устраивает раздачу при монастыре.

Реджинальд потряс головой в ответ на непочтительное фырканье Харви и продолжил:

— Это правда. Я сам видел его на дороге с корзинами хлеба. И он также должен обладать смелостью, ведь он проезжает по этим лесистым краям без сопровождения.

— И сейчас тоже? — Харви воспринял это сведение с цинизмом в глазах и сжатыми зубами. — И никаких бед с ним никогда не случалось?

— Только однажды его едва не съели волки, но, как я слышал, он вернулся невредимым. А что, что случилось?

Харви потряс головой.

— Ничего.

— Почему ты о нем расспрашиваешь? — упорствовал Реджинальд.

— Ты осведомлен, что у него были плотские слабости к молодым юношам… и хлыстам?

— О нет, это опять та старая сказка, — усмехнулся Реджинальд. — Я слушал эти рассказы от Александра, но парень — романтик. И всегда был недоволен тем, что его отдали в монастырь. Если его и побили, то, без сомнения, это было заслуженно. Сделали бы приором Алкмунда, будь он так запятнан?

Харви натянул поводья. Впереди стало немного светлеть. Ветер дул сквозь голые черные ветки дубов и каштанов, и дыхание превращалось в пар.

Харви обернулся и посмотрел в лицо Реджинальду.

— Ты проводил меня уже достаточно далеко, — сказал он ровным голосом. — Монастырь близко, и ты все сказал о себе, и почти все — об этом проклятом приоре. Последнюю милю я проеду сам.

Реджинальд изумился; на его лице было написано замешательство и негодование.

— Слепец — и тот смог найти путь с большей легкостью, чем ты, — сказал Харви и отпустил поводья.

Реджинальд наблюдал за тем, как его брат резко остановил коня и задрожал от негодования, затем так натянул поводья, что бедное животное жалобно заржало и закружилось на месте. Наконец, Реджинальд решил проявить сообразительность и вернуться в родной дом.

Ни жесткость кольчуги, ни запах человека, который проехал долгий и трудный путь, не помешали Манди броситься обнимать Александра, едва он появился на пороге. Они поцеловались, и она почувствовала вкус соли на его губах, а на ее коже появилось раздражение из-за его жесткой щетины. Она еще никогда в жизни не испытывала такой радости от встречи.

Он засмеялся, разрывая объятия, и отодвинулся, взглянув на нее.

— Меня не было только неделю, а не целый год.

— А казалось, что целый год, — сказала она, и в голосе не было никакой насмешки.

С того времени, как уехал ее дед, она с нетерпением ждала возвращения Александра, каждую минуту медлительного тянущегося дня. Она хотела рассказать ему все сейчас, но подумала, что нечестно сразу набрасываться на него в момент, когда он наконец ступил в тепло родного очага. Также эти новости достались бы и окружающим.

— Надо согреть воды. Пропылился и промок насквозь.

Он усмехнулся. Она одарила его вопросительным взглядом. Несмотря на усталость, он был доволен собой. Она не видела его таким жизнерадостным спустя столько дней путешествия, где наверняка пришлось очень стараться.

— А случилось вот что. Мой лорд попросил меня взять под опеку Эбермон с мая. Он посылает срочно смотрителей замков для охраны поместий в Ирландии. Так что теперь у нас есть все — замок и дом. — И он закружил ее в объятиях. — Что ты скажешь на это?

Она крепко обхватила его руками.

— Я не хочу ничего больше этого.

Ее голос был более наигранным, чем радостным. Александр со всем своим восторгом не был дураком. Он осторожно оттолкнул ее.

— Любимая, в чем дело?

Манди потрясла головой.

— Подождет, пока ты поешь и искупаешься, — сказала она. — Это не так срочно. Графиня говорила, что Маршалл собирается доверить тебе стражу до середины лета, но не говорила, что это Эбермон.

Он нахмурился и продолжал бы свои вопросы, но Флориан появился из ниоткуда и как молния бросился к Александру с восторженными криками: «Папа, папа!», тем самым положив конец любому серьезному обсуждению. Но этот момент только откладывался.

Александр остался в зале со своей семьей, чтобы вкусить еду, которая была приготовлена для вернувшихся солдат. Флориан сел ему на колени и щебетал, перескакивая с пятого на десятое. А вскоре спохватился и вслед за детьми Маршалла умчался во двор замка.

Манди все время обеда молчала, только лакомилась мясом, зажаренном на вертеле, и пила больше вина, чем обычно. Сейчас ее щеки горели, но движения оставались четкими и ровными. Она вылила горячую воду из котла в большую глиняную чашу, чуть развела, приготовила чистый лоскут полотна и кувшин мыла с травяным запахом. Она помогла Александру снять кольчугу, как помогала надевать ее неделю назад. Пятна ржавчины испещрили ее пальцы и просыпались веснушками на лицо Александра.

— Нужно начистить, — сказал он. — У нас есть два дня, прежде чем покинем двор.

Манди кивнула и без слов помогла ему снять гамбезон; полотно окрасилось черными завитками от соприкосновения стальных колечек. Флориан уселся в углу с отцовским шлемом и воодушевленно, пусть и неумело, начал его чистить промасленной тряпкой.

Александр внимательно смотрел на жену.

Она что-то держит в себе. Он мог почти видеть барьер, который она построила, чтобы огородить себя. Он говорил с ней об Эбермоне, о том, что это для него означает и будет означать для нее, а она только создавала видимость внимания, когда все это время, он знал, ее мысли были где-то далеко.

— Расскажи мне, — сказал он, поймав ее за руку и повернув, так что она отклонилась, с развернутым гамбезоном. — Мне ничуть не станет легче от мытья, если ты ничего не расскажешь прежде.

Забрав у нее одежду, он забросил ее за сундук, чтобы не было барьера между ними.

Манди сдалась.

— Мой дед приезжал тем утром, когда ты уехал.

— Твой дед? — Уставился на нее Александр. — Откуда он узнал, что ты здесь?

— Удо ле Буше.

Ей не нужно было говорить больше ничего.

Александр запустил пятерню в волосы.

— Что произошло, что он сказал?

— Он предлагал мне свой титул, — сказала Манди, слегка посмеиваясь, и рассказала ему о своем разговоре с дедом. — Затем он сказал, что всегда найдутся средства для уничтожения помех и штурма упрямцев. — Она прикусила губу и озабоченно посмотрела на мужа. — Но он не сможет ничего такого придумать?

Александр помрачнел, но затем блеснул глазами.

— Не слишком много… в нормальных рамках, — сказал он презрительно. — Даже сам Папа Римский не сможет нас разъединить. — Он обхватил ее за талию и поднял на руки. — Я обещаю тебе, милая, он не найдет ни добычи, ни жертвы. Разлучить нас так же невозможно, как сдвинуть горы.

В его поцелуе были гнев и любовь, и страстное желание. Манди отозвалась с легким придыханием и сжала объятия; бедро к бедру, напрягаясь и теряясь. Затем мысль о Флориане одновременно посетила их, и они разомкнули объятия, чуть смущенно глядя друг на друга.

— Он ничего не сможет сделать, — громко повторил Александр. — Я знаю только, что…

Ее лицо исказилось, и она дотронулась до своего обручального кольца.

— Он заставил меня чувствовать себя беспомощной и запуганной.

— Неудивительно, — сказал Александр мрачно. — Я только жалею, что меня не было с вами.

Но Манди вновь подумала: «Слава Богу, что он отсутствовал во время стычки».

Она принесла льняное полотенце, согретое возле очага.

— Я и не знала, что мой язык сможет быть таким острым, — сказала она. — Думаю, я сделала ему точно так же больно, как он — мне.

— Но ты использовала это для самообороны. Он же начал атаковать первым.

— Я не оправдываюсь, — сказала Манди рассеянно.

— Тебе не в чем оправдываться. — Он, уже умывшийся, взял полотенце из ее рук. — А в прошлом вины твоей нет, а вот его — есть.

Она одарила его взглядом, в котором угадывалось сомнение.

— Из тебя получился бы очень хороший священник-утешитель.

— Боже упаси! Все это уже в прошлом! — фыркнул он. — А с обращением моего братца со святым семейством все теперь станет в порядке, вот увидишь. Да освятит Господи его на всех путях земных.

Помогая ему надеть чистые камизу и котту, Манди прижалась к мужу, а он поцеловал ее.

— Все это позабудется, я уверен.

— Да, я знаю. — Манди ответно поцеловала его и потерлась своим затылком о его плечо, утешаясь.

Надо было еще как-то поднять ее настроение. Александр достал из потайного кармашка на поясе маленький мешочек из телячьей кожи.

— Я принес тебе подарок, сказал он и положил мешочек в ее руку. — Ну давай, открывай, — подгонял он ее.

Улыбка заиграла в ее глазах.

— Я могла бы догадаться, — сказала она. Камешки изумительно разнообразных цветов катались между пальцами — кремовые и цвета корицы, желтовато-розовые, золотые и темно-зеленые, как папоротник. Гладкие и приятные.

— О, Александр! Они такие красивые!

— Тебе нравится?

— Конечно, да!

Она перегоняла их из руки в руку, и он видел искреннее удовольствие в ее глазах.

— Я подумал, что они лучше тех твоих старых цветных четок.

— Но у меня нет никаких… — начала она и покраснела. Она пошла к своему ларчику и вытащила оттуда нить с четками, которые старая матушка Гортензия дала ей.

— Вот эти?

Он кивнул и добавил:

— Теперь понятно, почему ты никогда не вытаскивала их при людях. Они… примитивные.

Ее щеки покраснели еще сильнее.

— Они совсем не для молитвы…

— Тогда для чего?

Она одарила его оценивающим взглядом, затем указала на скамью на другой стороне комнаты.

— Сядь, я расскажу тебе.

Щедрая волна жара исходила от очага, в котором горел отборный древесный уголь. Самый лучший древесный уголь, как заметил Харви, с коричневатой поверхностью, расточительно использовался для обогрева просторной личной кельи приора. Похоже, несмотря на аскетическую худощавость, приор Алкмунд не привык себе ни в чем отказывать.

— К нам не часто приезжают гости из дальних пределов страны, — сказал Алкмунд мягко и предложил Харви сесть на стул с подушками возле жаровни с древесным углем. — Вы предприняли столь дальнее путешествие в одиночку, в такую плохую погоду — вы подвергали опасности свое здоровье.

Харви пошевелил ногой и сделал усилие, чтобы сохранять спокойствие. Приор выглядел, как икона святого мученика, но с аристократической осанкой и жидкими напомаженными бровями. Тонзуру окружал аккуратный ежик льняных волос.

— Благодарю вас за заботу, но с моим здоровьем все нормально. Я могу делать большинство вещей, которые может сделать любой дееспособный человек. Погода неприятная, я согласен, но я вынослив и терпелив. И я не встретил опасностей. Или должен был?

— Леса всегда опасны для тех, кто не знаком с их глубинами, отец Харви, — произнес Алкмунд спокойно, пока наливал темное вино из кувшина в две кружки.

— Говорят, вы обычно путешествуете по округе, раздавая милостыню, без спутников.

Алкмунд улыбался, но глаза смотрели с неослабевающим вниманием.

— Могу ли я спросить, кто сказал вам?

— Один из ваших соседей, Реджинальд де Монруа, — ответил Харви.

Не стоило говорить Алкмунду, что он тоже Монруа.

— Он дал мне в спутники двух охранников и сказал, что волки — и двуногие, и четвероногие — охотятся в этих местах. Разве вы не боитесь?

— Нет, с Господом на моей стороне.

Харви сделал глоток вина. Оно было приятным и крепким, но теплым, как кровь, — и его чуть не вырвало.

— Я принес письма, — сказал он. — От архиепископа, который вызывает вас на собрание относительно посвящения людей, которые избрали монашескую жизнь, и относительно послушников. — Склонясь к кожаной сумке, он достал запечатанный свиток и протянул его Алкмунду.

— Архиепископ прислал одноногого калеку-монаха как своего посланника? — Длинные, худые пальцы избегали контакта с пальцами Харви, когда приор брал свиток.

— Внешний вид — это еще не все, — сказал Харви мягко и сложил руки на сутане. Прошли времена, когда он ощущал удобную тяжесть меча на левом бедре.

Алкмунд разрезал печать на свитке.

— Воистину так. Вы, должно быть, человек редких талантов, если добиваетесь успехов, несмотря на инвалидность. Как вы лишились ноги?

— Несчастный случай с косой, — ответил Харви, пожимая плечами и давая понять своим тоном, что не хочет обсуждать эту тему. — А у вас здесь мало новичков?

— Мы получаем свою долю, — сказал Алкмунд и нахмурился, изучая послание.

«Получаешь, сколько можешь», — подумал Харви, наблюдая за ним из-под полуопущенных век.

Сторонники преобразований в лоне церкви требовали прекращения посылки малолеток в монастыри. Монашеская жизнь должна заключаться в сознательном выборе, и постриг должны принимать взрослые юноши. Но это было не все. Харви знал, что епископ Стаффорда написал, будто бы слышал ужасные истории о чрезмерно горячем единении монахов в общине Кранвелла и пагубных веяниях с Востока.

Алкмунд пристально посмотрел на Харви.

— Вы знаете, что заключено в этих письмах?

— Только в общих чертах.

— Никогда не было жалоб на этот монастырь, — сказал Алкмунд, оттопырив губы. — Благородные семьи посылали сюда своих сыновей, чтоб те получили приличное образование. Мы гордимся нашими принципами и нашим благочестием. Однако те, кто распространяет эту клевету, заслуживают суровой кары.

Лицо Харви потемнело, а глаза наполнились гневом. Он не мог говорить, потому что знал, что, если двинется, он проткнет тонкое горло приора Алкмунда.

Но Алкмунд и не думал проверять возможности Харви, его внимание было сконцентрировано на письмах.

— Ладно, пусть приходят, проверяют, — сказал он сквозь зубы. — В этом монастыре они ничего не найдут.

— Золу из очага следует вынести, — сказал Харви и тяжело встал на ноги, чувствуя, что ему необходимо подышать чистым воздухом. Снаружи зазвенел колокол, призывая братьев к службе. — Вы меня извините. Перед молебном мне нужно помыться.

Алкмунд склонил голову.

— Все, что у нас есть — ваше, — сказал он голосом, который показывал противоположное.

Харви, хлопнув дверьми, вышел из комнаты. В лицо ударил сырой февральский воздух и своим холодным прикосновением остудил тело. Но в душе бушевал гнев, а из-за того, что ему приходилось сдерживаться, Харви становилось плохо.

Сжав челюсти и игнорируя тошноту, он захромал в монастырский дом для гостей, вымыл лицо и руки из освященного кувшина и присоединился к монахам в молитве. А когда молитва закончилась, он начал задавать вопросы и озираться по сторонам.

В конце дня, когда небо потемнело, со светильником в руке Харви проследовал по темной лестнице. Вот деревянная уборная; а вот двери подземной тюрьмы, которые так часто появлялись в снах Александра.

Тяжелая дубовая дверь; поверхность усеяна железными гвоздями. Харви поднял светильник и через решетку начал всматриваться вглубь. Оттуда доносилось шуршание соломы, суета и скрип, но никого не было видно. Он уперся в щеколду и толкнул. Ничего не произошло. Он налег всей силой, и, наконец, дверь подалась, приоткрылась на несколько дюймов. Дальнейшему движению мешала плотная соломенная подстилка на каменном полу.

Держа лампу над головой, Харви проскользнул в щель и огляделся. Соломенная подстилка приминалась и расползалась, и при каждом шаге на стенах появлялись неясные силуэты.

Он закашлялся от запаха и прикрыл свои нос и рот — по привычке. Где-то капала вода; место вызывало неприятный озноб, прямо до костей. Шагнув в очередной раз, он почувствовал под сапогом что-то мягкое и отпрянул с отвращением, думая, что наступил на дохлую крысу.

Фитильная лампа светила ярко. Капала вода, звук отдавался эхом, пока стал почти неопределяем — словно некий шепот и голоса, доносящиеся прямо из стен.

Дохлая крыса оказалась большим куском хлеба, черствым, но еще без налета.

Харви поднял его и повертел в руке, рассматривая следы зубов, больших, чем у самого крупного грызуна.

— Вы здесь никого не найдете!

С сердцем, выпрыгивающим из груди, Харви развернулся и оказался лицом к лицу — но не с отцом Алкмундом, как он предполагал, а с невысоким монахом с опрятной серебряной лысиной и острыми, аккуратными чертами. На веровочном поясе у него висела связка больших железных ключей.

— Кто вы? — Вопрос Харви был резок от напряжения, пронизавшего все его тело.

— Я брат Виллельм, наставник. — Он немного наклонил голову, как птица. — Вы заблудились?

Было бы честным и дипломатичным сказать, что так оно и есть, но Харви уже слышал о брате Виллельме.

— Вы — тот, кто позволил новичку, Александру де Монруа, убежать, не так ли? — спросил он.

Монах нахмурился и немного попятился. Он бросил взгляд на неплотно притворенную дверь.

— Что вы знаете об этом?

— Все! — Харви повертел в руке кусок хлеба. — Вы говорите, что здесь я никого не найду, но я, кажется, нашел его завтрак.

Он подбросил ломоть хлеба, и брат Виллельм инстинктивно протянул руку, чтобы его схватить.

— Вы здесь, чтобы провести расследование в отношении нас? — спросил он.

— Нет, лишь для того, чтоб сделать предварительный отчет своему епископу о том, как обстоят дела в Кранвелле. — Харви тронул носком мягкую солому. — Что вы думаете о здешнем управлении?

— Не мне об этом судить! — Монах снова оглянулся.

— Тогда у кого мне спрашивать? У новичков? — Он увидел, что щека брата Виллельма слегка подергивается и понял, что попал в самую точку. — Где тот, кто жил в этой келье последним?

— Приор Алкмунд очень строг насчет дисциплины, — неохотно сказал Виллельм. — Он не потерпит даже малейшего нарушения правил и быстро наказывает тех, кто смеет ослушаться.

— Я слышал, что он — святой, который подвергает себя опасностям ради того, чтобы приносить утешение бедным и больным, — сказал Харви.

Брат Виллельм снова вздрогнул.

— Это правда? — вновь спросил Харви.

— Действительно, как вы и говорите, он выезжает за пределы монастыря. — Монах посмотрел на хлеб в своих руках и потом снова на Харви. — Откуда вы знаете об Александре де Монруа?

Харви пожал плечами.

— Я не всегда вел жизнь монаха, — сказал он, аккуратно подбирая слова, зная, что о них могут донести приору. — Александр некоторое время жил со мной и рассказал, что случилось в Кранвелле.

— Он причинял массу неприятностей, — сказал Виллельм.

— Да, я видел полоски на его спине, и даже почти десять лет спустя на ней видны шрамы. — Развернувшись, Харви прошелся по темной и отвратительной клетке. — Из ночи в ночь он просыпался с криком о скелетах, появляющихся из стен. А если он видел священника, то содрогался от страха.

Сделав полный круг, он остановился против взволнованного наставника.

— Вы спасли ему жизнь, когда «забыли» замкнуть эту дверь, даже если вы делали это по корыстным причинам.

Наставник поднялся в глазах Харви уже тем, что не пытался отрицать истинность этого утверждения; и, доказывая, что его мучают угрызения совести, брат Виллельм спросил:

— Что… что с ним случилось?

— Он теперь приближенный рыцарь Уильяма Маршалла, графа Пемброукского, и женат на леди, связанной с самим королем. У них маленький сын и большие надежды на будущее.

В голосе Харви звучало глубокое удовлетворение, которое зажгло в брате Виллельме искру облегчения.

— Я беспокоился о нем не меньше, чем о его душе, — признался он. — И я молил Господа, чтобы Он привел его в тихую гавань.

Харви криво улыбнулся. Вряд ли ристалище можно было назвать тихой гаванью.

— Тут был новичок, — добровольно признался брат Виллельм голосом, полным не только стыда, но и отвращения. — Два часа назад его перенесли в лазарет. Приор Алкмунд решил, что тот уже получил урок.

— В чем он провинился?

— Бегал по ступеням дортуара и опоздал на службу.

— И за это его здесь держали взаперти?

— Я говорил, что отец Алкмунд очень строг. — Брат Виллельм избегал взгляда Харви.

— В лазарет, говорите? — Харви обернулся к двери.

— Да, но я не думаю, что вам стоит… — начал было Виллельм, но прервался, беспомощно разведя руками.

— Тогда даже больше причин сделать это, — сказал Харви, и поднялся наверх по лестнице.

В лазарете было четверо монахов; трое из них — престарелые. Четвертый же лежал на животе в углу, четырнадцати- или пятнадцатилетний юноша со светлыми, без тонзуры, волосами и приятными, обычными чертами лица. Он не был связан, на запястьях его не было следов, но, глядя на то, как он лежал, становилось ясно, что его били. Лицо его было бледным, словно выбеленным.

Сердце Харви наполнилось нежностью при воспоминании об Александре.

— Покажи-ка мне свои ушибы, — сказал Харви, стягивая простыни, и нежно спустил льняную сорочку с плеч новичка.

Глубокие розовые полосы пробороздили белую кожу. Его били умело, так чтобы не пошла кровь.

Губы Харви напряженно сжались. Он грязно выругался про себя.

Юноша повернул голову и взглянул на Харви болезненными темно-синими глазами.

— Я бежал, когда должен был идти, — сказал он, и голос его задрожал. — Я опоздал к вечерне.

— Это не причина для такого наказания, — сказал Харви. — Это случалось уже раньше?

— Лишь однажды, осенью, когда я во время сбора урожая уронил корзинку яблок, и они все побились.

— Сынок, клянусь, этого больше не случится ни по какой причине, — мрачно сказал Харви и осторожно укрыл юношу. — Здесь произойдут большие перемены, и очень-очень скоро.

Харви был на вечерне вместе с другими монахами, твердо отклонил предложение Алкмунда поужинать с ним в отдельной спальне и решил поужинать в трапезной со всеми остальными, а потом спал на свободном тюфяке.

Харви по природе своей не был мнительным, но чувство агрессии все росло и росло в нем. Скелеты, пугающие Александра, были слишком близко, чтобы спать спокойно. Он дремал, но тело его было таким же бдительным, как и тогда, когда он был солдатом, готовым отразить малейшее движение. Но ничего не произошло.

Монахи пошли молиться. Можно было видеть рутинную работу, а злодеев в тени не было, и никто не пытался лишить Харви жизни.

Он встал на заре, помолился со всеми и пошел седлать лошадь.

— Да благословит вас Бог в пути и… в добрый путь! — сказал приор Алкмунд холодно.

Уже их первый разговор прошлым вечером, проходивший, когда Харви отогревался, показал, куда дует ветер.

— Уверен, что так оно и будет, — сказал Харви и поехал верхом, чтобы было удобнее его больной ноге. — Я помолюсь за вас.

Кратко кивнув и прищелкнув языком, Харви направил лошадь рысью.

Алкмунд наблюдал, как он выехал из ворот монастыря, но не медлил, когда гнедой круп и черный хвост скрылись из виду. Накинув плащ, он оседлал своего серого жеребца, сказал служке и привратнику, что отправляется в одну из своих поездок, и поехал той же дорогой, что и Харви.

Харви глубоко вдыхал колючий зимний воздух. Он очищал легкие от миазмов Кранвелла, а душа его выпрямилась, словно дерево навстречу свету. Монастырь нужно снести с лица земли, камень за камнем, подумал он, и каждый камень сложить в кучу на Алкмунда, тем самым делая ему могилу. Когда Хьюберт Уолтер Кентерберийский узнает о том, что происходит в Кранвелле, Алкмунд будет опозорен и лишен своего сана. Харви раздумывал об этом, зная, что за две бочки пива он бы лишил церковь необходимости расследования, самостоятельно разобравшись с Алкмундом.

За ночь выпал новый свежий снег, и его лошадь тихо двигалась по лесной дороге.

В воздухе уже пахло весной, но этот лес невозможно было представить полным колокольчиков и пробивающейся, набухающей почками зелени. Однако и в морозе была своя красота, думал Харви, оглядываясь, наслаждаясь природой, чтобы успокоиться.

Он краем глаза заметил, что что-то блеснуло, словно бы лес двинулся, но цвета остались такими же. Когда он оглянулся, то ничего не увидел. Все, что появилось в воздухе, было лишь его собственным дыханием. Он был один… абсолютно. Мурашки предчувствия пробежали по его спине. В голову пришли мысли о волках, но конь его казался довольно спокойным; он хотя и был смирным мерином, но встал бы на дыбы при первом признаке опасности. Но все равно Харви потрогал нож, продетый за веревочный пояс, и снял свой капюшон, чтобы лучше видеть дорогу.

Но видение снова повторилось.

Харви быстро повернулся и увидел серую лошадь, движущуюся среди деревьев, цокот ее копыт заглушал недавно выпавший снег, а на ее крупе сидел приор. Понимая, что Харви уже его заметил, Алкмунд направил лошадь к дороге, махнув ему, чтоб он подождал.

Харви очень хотелось ударить мерина в бока и проигнорировать этот жест, но вопреки здравому смыслу он все-таки натянул вожжи. На этой местности погонять лошадь было опасно, ему все еще снились кошмары о Солейле и ужасный хруст раздробленной кости.

Алкмунд догнал его, и Харви заметил, как высоко поднимается его грудь, а глаза его лихорадочно блестят, но их голубизна была ледяной, а не горячей.

— Я должен поговорить с вами, — сказал Алкмунд. — Я очень боюсь, что у вас могло сложиться неверное представление о Кранвелле.

— Неверное? — воскликнул Харви. Тон его был, возможно, напрасно таким мстительным, но он не мог ничего с собой поделать.

Взгляд через плечо, когда он вдохнул, собираясь заговорить, спас ему жизнь. Короткое копье, которое Алкмунд занес над его головой, лишь слегка задело щеку, содрав кожу вместо того, чтобы разбить кость.

Харви закричал от внезапного нападения. Оно пришлось на его больную сторону, что обезоружило его. Мерин, от неожиданности и испуга выкатив глаза, завертелся и резко присел на задние ноги.

Харви старался сохранить контроль над лошадью, когда Алкмунд снова напал на него. Харви поднял руку, чтобы блокировать удар, и острие копья только чуть оцарапало, но древко сильно ударило по запястью. Было больно и горячо, и сразу начала неметь рука.

«Он убьет меня, — подумал Харви. — Если я не остановлю его, он меня убьет, и кто узнает об этом?»

Мысль о собственном трупе, брошенном в лесу на растерзание волкам или разлагающемся, так и не найденном в неглубокой могиле, пока деревенские свиньи не откопают его, родила в нем панику, за которой тут же последовала волна ярости и отвращения.

Господи, он ведь был солдатом, прежде чем стать монахом! Он не собирался позволить этому чудовищу убить себя.

Туго натянув поводья, Харви увернулся от следующего удара копья, схватил Алкмунда за запястье здоровой рукой и изо всех сил вывернул ее. Алкмунд закричал и выронил копье. Движение Харви выбило обоих из седел, и они упали на землю в сплетении рук и ног. Нож Харви при падении выскользнул из-за пояса и скрылся в снегу.

Рыча сквозь зубы, Алкмунд поднялся на ноги и выхватил из ножен на поясе нож. Снежинки блестели на его голове, тая на тонзуре.

С перекошенным ртом он склонился над задыхающимся Харви.

— Меня будут искать, — сказал Харви.

Сердце его сжималось от страха, но на грани смерти разум его был ясен как никогда.

— И ничего не найдут. Эти леса печально известны своей опасностью.

— Совсем нет. Всего этого я и ожидал, — ответил Харви.

— Не тратьте силы зря, чтобы убедить меня в этом.

Он прищелкнул языком на лошадь и ударил ее в бок. Когда мерин отошел, Харви сказал Алкмунду, что своим падением тот обязан семейству де Монруа.

Харви тем временем нащупал протез; деревяшка удерживалась только одним ремешком — другой порвался еще осенью.

— Вы лжете, — отрезал Алкмунд, но в его глазах блестел ужас.

— Вы знаете, что нет. Почему же тогда Кентербери решил вмешаться в дела Кранвелла?

— Тогда кто разболтал?

Нож угрожающе приближался, блики света блестели на лезвии.

Харви осторожно высвободил второй ремень и обвил пальцами макушку протеза. Все это время он смотрел на Алкмунда, не желая, чтобы тот увидел движение его пальцев, не желая, чтоб тот ударил его.

— Вы помните Александра де Монруа?

Оцепенение обострилось, почти превратившись в страх.

— Конечно же, я его помню, — прорычал Алкмунд. — Полуязыческое отродье, с запахом ада, витающим вокруг него. Если он ваш свидетель, то вы — дурак!

— Сейчас он один из рыцарей Уильяма Маршалла, и ему улыбается удача, — тихо сказал Харви, выжидая момента, крепко сжав пальцы. — Я могу поручиться за него перед Хьюбертом Уолтером Кентерберийским, так как знаю о нем все. Понимаете ли, я Харви де Монруа, его брат.

Глаза Алкмунда расширились. Блеснул клинок, но Харви мгновенно выдернул деревяшку и подставил под удар. Сталь столкнулась с деревом, и нож засел в дубовом протезе Харви. Харви занес свой протез с воткнутым в него оружием и изо всей силы ударил им по голове Алкмунда, изо всей силы, которая когда-то делала его таким могучим бойцом.

С выражением полного ошеломления Алкмунд свалился. Несмотря на силу удара, нож все еще оставался воткнутым в дерево — в подтверждение собственной ярости Алкмунда.

Опираясь на самодельное орудие, Харви на одном колене подполз к приору. Алкмунд уставился на него. Из его ноздрей и одного уха текла кровь, а в голове, как гигантский отпечаток большого пальца, была небольшая вмятина.

— Боже милостивый, — прошептал Харви, чувствуя одновременно и облегчение, и тошноту. — Архиепископ не оставит этого дела, не говоря уже обо мне. И даже если б вы попытались замести следы, все равно найдутся те, кто даст показания против вас, те, кого вы уже не достанете своим кнутом.

По привычке Харви возился с застежкой своей деревянной конечности. Протез расщепился…

Да, Харви долго обдумывал убийство Алкмунда Кранвелльского, но это не было низменное, греховное желание, удерживаемое глубоко в самых темных уголках его сознания. Его целью было убрать этого человека и лишить его власти. Теперь же он лишь защищался от неминуемой смерти.

Перекрестившись и перекрестив тело на снегу, он пробормотал подходящие случаю слова и закрыл уставившиеся в серо-голубое небо голубые глаза. Затем отвернулся, и его рвало до тех пор, пока желудок не начал болеть так же сильно, как и все остальное избитое тело.

Когда он пришел в себя, то вытащил нож из протеза; деревяшку необходимо будет сменить, как только он найдет плотника, который сделает новый.

Трясущимися от холода и шока руками он пристегнул его на место. Расщепленный протез не был достаточно прочным, чтобы дать Харви возможность оттащить куда-нибудь тело.

Свист заставил его жеребца выбежать рысью из-за деревьев, уши его были навострены.

Харви развязал свой веревочный пояс, снял пояс также с трупа и связал их вместе. Затем он соединил запястья Алкмунда, обмотал вокруг них веревку и привязал другой конец веревки к седлу. Успокаивая себя, а также и жеребца, он поставил в стремя свою здоровую ногу и взобрался на лошадь. Потом он свернул в лес, а тело Алкмунда тащилось и ударялось позади него.

Он натянул поводья в глуши, где-то в двух милях от дороги; там он разрезал веревку ножом Алкмунда. Спешившись, он направился в самую глубокую, в самую темную сень деревьев и низких кустов, пока, наконец, его совсем не стало видно. Лесу теперь досталась еще одна жертва — но тем самым он стал более безопасным местом.

С тяжелыми мыслями, но с грузом, свалившимся с сердца, Харви ехал на свет, с каждым шагом жеребца выводящий из леса.