Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 3

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+4441
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько
  • Язык: ru

ГЛАВА 3

Манди сидела у небольшого столика и резала капусту и лук, которые следовало добавить к похлебке из мяса, ячменя и щепотки специй, которая уже вовсю кипела в чугунном котле. Ее мать вышивала последние стежки накидки, которую она пообещала одному из рыцарей — участников состязаний закончить к вечеру. Медная игла сновала так быстро и ловко, что глаза едва успевали за ней следить; но темнело тоже быстро, и леди Клеменс наклонялась над шитьем все ниже.

— Зажечь лампаду, мама?

— Нет, я уже почти закончила. Осталось чуть подрубить… — Клеменс расправила двухцветную накидку — одна половина алая, как кровь, другая — оранжево-желтая.

— Для кого это? — спросила Манди.

Губы матери напряглись, и она выговорила с холодком отвращения:

— Для Удо ле Буше.

Манди молча ссыпала нарезанные овощи в деревянную миску, а затем переложила их в котел.

Удо ле Буше был человеком, который не только сражался, чтобы жить, но и жил, чтобы сражаться. По возрасту он был почти таким же, как ее отец, разве что немного моложе. Ранняя седина тронула его серо-стальные волосы; лицо уродовали несколько боевых шрамов, а в глазах, кажется, навсегда застыл лед. Люди по возможности избегали его — во всяком случае, не находилось дураков, которые с ле Буше открыто враждовали.

— Надо зарабатывать себе на пропитание, — сказала Клеменс, будто оправдываясь перед молчащей дочерью. — Пока есть возможность, надо поберечь серебро до трудных времен. — Она перекусила нитку чуть сточенным зубом и еще раз осмотрела сшитую накидку. — Как бы я ни относилась к человеку, но от заказчиков не отказываются.

Манди, размешивая варево большой деревянной ложкой, посмотрела на мать. Уже пару недель Клеменс была какой-то непривычно напряженной и раздражительной, и только теперь это состояние, кажется, стало медленно сменяться умиротворенностью. Все это время Арнауд старался особо не попадаться на глаза жены. Но Манди деваться было некуда: все время у семейного очага, отлучаясь только ненадолго; впрочем, даже такой недальний поход, как за водой к речке, представлял некоторую опасность.

Манди подумала о встрече с единокровным братом Харви, и движения ее ускорились. Как не похож Александр де Монруа на Харви — белокурого сердечного здоровяка… Но изголодалась, наверное, не только, плоть, но и дух Александра.

— Осторожно! — воскликнула Клеменс. — Смотри, что ты делаешь!

Часть похлебки выплеснулась в очаг, раздалось шипение, и взметнулся клуб пара, несущего запах паленых овощей.

— Ой, извини, мама. — Манди бросила примирительный взгляд.

— Снова размечталась, — раздраженно, попрекнула Клеменс. — Манди, тебе надо учиться, а то голова занята бог весть чем.

— Мама, но я же не… — начала Манди, но замолчала: к очагу приблизился, невольно приковывая внимание, человек в зеленом стеганом гамбезоне.

Удо ле Буше был даже выше ростом, чем Харви. Некогда он был красив, но военные и турнирные баталии наложили сильный отпечаток на его внешность. Нос, пересеченный несколькими рубцами, приобрел зигзагообразный вид; рот перекосил шрам от удара мечом; мочка уха отсечена.

— Все готово? — требовательно спросил он.

— Конечно, — презрительно сказала Клеменс, будто работа была закончена давным-давно, и, встав с табурета, подала расшитую накидку. И выражение лица, и осанка стали жесткими, как деревянными.

Холодные черные глаза Удо насмешливо блеснули.

— Я знаю, что вы меня не любите, леди Клеменс, — сказал он с деланной учтивостью, — но вы любите мои деньги, и это нас уравнивает.

— Вы себе льстите, — холодно бросила Клеменс.

— Вы тоже, и это нас также уравнивает, — отпарировал ле Буше и запустил руку в кошелек, привязанный к поясу.

Манди увидела, как сжались, удерживаясь от резкости; губы матери, и чуть подалась к ней, всем существом выражая поддержку. Ее порыв заметил ле Буше, и, похоже, это его развлекло. Обращаясь к Клеменс, он произнес:

— Скажите вашей дочери, что так хмуриться вредно и для внешности, и для благосостояния.

Клеменс уже и рот приоткрыла для достойного ответа, но слова так и остались непроизнесенными, потому что у костра появился Арнауд. Ле Буше тоже прекратил обмен колкостями, вложил в руку Клеменс две мелкие серебряные монеты и перекинул через локоть накидку.

Клеменс сжала руки в кулачки и застыла с выражением едва сдерживаемого отвращения. Тем временем рыцарь любезно сообщил Арнауду:

— Ваша жена прекрасно шьет.

Арнауд де Серизэ пробормотал нечто вроде вежливого согласия и повернулся к костру, как бы согревая руки над пламенем. Все это было сделано внешне непринужденно, однако же Манди уловила иное. Да и что сказать: Удо ле Буше никогда не пускался в беседу просто так.

— Я слышал, что вы с Харви завтра сражаетесь под знаменами Джеффри Дардента?

Арнауд слегка поклонился.

— И что из этого следует?

— Для вас — выгодный выбор. А что касается меня, то я намерен испытать новый цеп. И гарантирую, что расплющу пару-тройку шлемов, и несколько знатных подростков станут нищими.

Арнауд издал некий неопределенный звук. Манди спрашивала себя, почему это вдруг ле Буше задерживается. Разве может он не чувствовать неприязнь?

А ле Буше поймал ее пристальный и недовольный взгляд, усмехнулся и спросил провокационно:

— Вы подумали насчет обручения вашей девочки, Серизэ? Она уже подросла, почти совсем женщина.

Манди как холодом прошибло, и она, как бы защищаясь; скрестила руки на груди.

— Некуда торопиться, — с нажимом сказал Арнауд. — Я буду внимательно рассматривать все предложения, прежде чем дам согласие.

— Ответ мудрого отца, — с улыбкой ответил ле Буше, поклонился и отправился в направлении своего шатра.

— Каково высокомерие! — прошипела Клеменс. — Как жаль, что я соглашалась шить для него. Вы видели, как он смотрел на Манди?

Арнауд вздохнул.

— Видел. Но надо признать, что он прав. Она выросла и почти стала женщиной, и Удо — лишь первый из тех, кто так будет на нее смотреть.

— Но я не хочу замуж! — вспыхнула Манди, ощущая какие-то тревожные опасения, и еще крепче прижала руки к груди.

— Пока что у меня нет никаких намерений обручать тебя, — отозвался Арнауд, и морщины исказили его лицо. — Пока что я не встретил никого достойного, а твою честь буду защищать до последней капли крови.

Суровый тон отца заставил Манди почувствовать себя виноватой. Но что делать — она быстро развивалась, приобретая женственность, и с этим ничего не поделаешь, разве что уйти в монахини.

Мать не проронила ни слова, но когда она наклонилась взять коробку с рукоделием, чтобы отнести в шатер, на ее лице появилось выражение усталости, граничащей с отчаянием.

Вскоре пришли гости. Харви, как обычно сердечный и открытый, принес подарок — шесть свежих утиных яиц в голубоватой скорлупе. Клеменс с удовольствием приняла подарок, и улыбка вновь заиграла на ее лице.

Харви с дружеской непринужденностью устроился на скамье. Александр держался куда сдержаннее — сказывалось и воспитанием и понимание, что у брата куда больше оснований для раскованности.

Манди пробормотала приветствие и принялась споро выкладывать рагу в миски; затем в центре стола появилась корзинка с небольшими булочками. В какой-то момент она бросила быстрый взгляд на Александра и встретилась с его взглядом. Молодые люди немедленно отвели глаза, но Манди все-таки успела отметить, что одежда Харви болтается на исхудалом теле юноши.

В голове Манди вертелось множество вопросов, но ни одного она не могла задать из опасения показаться невежливой или нетерпеливой. Так что во время обеда говорили в основном Харви ее отцом, обсуждая свою тактику, на завтрашнем турнире. Александр ел молча, но напряженно слушал, впитывая, как губка, каждое слово.

Манди посмотрела на его тонкие пальцы, сжимающие ложку: как не похожи они были на громадные ручищи Харви и Арнауда! Трудно представить себе Александра рядом со старшими на поле битвы; куда легче представить его монахом… И говорил он так мало, будто успел принять обет молчания…

Трапезу завершало блюдо изюма с дольками сушеных яблок. Александр взял маленькую горстку и, объяснив с, сожалением, что слишком долго был лишен обычной пищи и вынужден беречься, ел медленно и осторожно.

— Ничего, вы молоды, — сказал участливо Арнауд, — так что скоро все будет в порядке.

— Да, сэр, — кивнул Александр, медленно разжевывая дольку яблока и с наслаждением воспринимая кисло-сладкий вкус, и продолжил, глядя в проницательные серые глаза де Серизэ: — Хочу поскорее самостоятельно зарабатывать и не быть обузой.

— Вот еще, обузой! Каждый пенни отработаешь, — объявил Харви, но почему-то все сразу поняли, что его напускная грубость — лишь щит, прикрывающий истинные эмоции.

Арнауд внимательно всмотрелся в лицо юноши и спросил:

— Вы умеете сражаться?

— Немного. Научился орудовать копьем и пользоваться щитом, пока не сослали в Кранвелл. Пока был жив отец, он преподал мне начальные навыки владения мечом и рыцарской выездки.

Харви подтвердил:

— Точно. Для десятилетнего ты вполне прилично держался в седле. Не знаю, правда, насколько ты запомнил тогдашние уроки и есть ли у тебя талант ко всему прочему.

Арнауд дожевал свое яблоко, еще несколько секунд изучающе смотрел, щурился, а потом внезапно сказал:

— Покажите-ка руки.

Александр удивился, но послушался и протянул руки ладонями вверх. Пальцы уже почти совсем не дрожали. Ладонь была покрыта мозолями — память о работе с мотыгой на монастырском поле. На пальцах тоже остались следы тяжелого труда, но ничто не могло умалить их стройности и изящества.

Арнауд взял его руки в свои, посмотрел внимательно, потом отодвинул рукава и осмотрел длинные запястья в рубцах от пут.

— Кость — как у матери, — сказал Харви. — Сколько мяса ни нарастет, останется тонкой.

— Ничего, всему свое время, — ответил Арнауд рассудительно. — И он совсем не такой уж хрупкий. Посмотри на эти кости. — Он приподнял правое запястье Александра и продемонстрировал его Харви — ну точно как лошадник, расписывающий достоинства чистокровного жеребца. — Видите, какие гибкие суставы? Окрепнет, наберется опыта — и станет приличным бойцом. — Он выпустил запястье и спросил:

— Тебе сколько лет, юноша?

Харви ответил за брата:

— В день святого Иоанна исполнится восемнадцать.

Арнауд кивнул:

— Вероятно, намного уже не подрастет.

— Он размечтался дорасти до облаков.

Легкая улыбка тронула лицо старшего рыцаря; Арнауд обратился к дочери:

— Где ваши костяшки-бабки, дитя?

Удивленная не меньше Александра, Манди раскрыла мешочек, привязанный к пояску, и вытащила полированные костяшки, с которыми иногда баловалась по вечерам.

— Вот, пожалуйста.

— Умеете играть?

Александр, испытывая удивление и даже некоторое замешательство, кивнул: Бабки — это игра на скорость, реакцию и ловкость рук. Костяшки, все вместе, надо было подбросить и поймать одной рукой. Цель игры состояла в том, чтобы не уронить ни одну.

— Покажите, как у вас получается.

Александр взглянул на Харви, затем на Арнауда де Серизэ. Нет, они не шутят. Пожав плечами, юноша взял костяшки. Если такова церемония посвящения в воины; то это еще не самое сложное испытание.

Уравняв дыхание, Александр слегка подбросил бабки и тут же подхватил, быстро, так что движение было едва различимо. Две косточки оказались в ладони, третья — на самом краю ладони, но не упала. Александр снова бросил и поймал, чуть более сосредоточенно, и затем еще раз — все три оказались в руке.

— Продолжайте, — кивнул Арнауд, уловив колебание. — Я скажу, когда достаточно.

Снова и снова Александр бросал и ловил, сбившись лишь однажды, когда Харви пересаживался и отбросил тень на игру. Наконец Арнауд объявил, что видел уже достаточно, и Александр, держа ладонь чашечкой, вернул бабки Манди.

— У вас хорошая координация, юноша, — отметил Арнауд и, улыбаясь Харви, добавил: — Получше, чем у вашего братца.

Харви немедленно зарычал:

— В бабки всякий поиграть может, а вот орудовать копьем, мечом или булавой — совсем другое дело.

— Действительно, другое, — согласился Арнауд. — И этим следует заняться, пока он не умылся кровью. Но я говорю о том, что у парня есть данные стать хорошим бойцом.

Александр вспыхнул от радости, мысленно видя себя таким, каким прискакал в полдень Харви, в сверкающей кольчуге и с рыцарским мечом.

— Именно этого я и хочу! — воскликнул он пылко.

Харви одарил его задумчивым взглядом, но воздержался от критического замечания. А леди Клеменс резко поднялась и стала собирать пустые миски и остатки хлеба. Губы ее были плотно сжаты, веки подрагивали. Александр почувствовал ее раздражение, но не мог понять, что явилось причиной. Он глянул на мужчин: Арнауд замер с виноватым выражением, а Харви старательно рассматривал свои ногти.

Наконец Арнауд сказал:

— Некоторые из нас здесь по необходимости. Бог предоставил вам путь к спасению души, одарил возможностью мудрого выбора и возможностью иначе прожить свою жизнь. Для того чтобы выжить в сражении, нужно не только умелое владение оружием…

— Да, сэр, — согласился Александр, но слова его относились только к последней реплике.

Арнауд внимательно посмотрел на него и продолжил:

— Харви сказал, что вы умеете читать и писать на латыни.

Александр чуть повел плечом.

— На уровне начинающего. Я не был самым способным учеником.

Харви бросил сухо.

— Он потратил кучу времени, создавая светские песенки о любви.

Арнауд кивнул:

— Совсем недурно. Наниматели такое ценят. Если он докажет, что неплох в большой компании долгим зимним вечером, да еще и может сражаться, то можно считать, что теплый очаг гарантирован.

— И уютная постель, держу пари! — Харви рассмеялся, но сразу же осекся, встретив серьезный взгляд Клеменс. — Ладно, поговорили — и пора прощаться. Надо выспаться перед завтрашним днем. — Он потрепал брата по костлявому плечу. — Давай, парень, луна уже поднялась.

Александр поднялся и поблагодарил семью де Серизэ за гостеприимство. Девушка улыбнулась ему; бронзово-каштановые волосы чуть распушились, в глазах плясали огоньки. Александр подумал, что не стоит как-то акцентировать их нечаянную встречу у реки — наверное, оба почувствуют неловкость. А так хотелось бы сохранить островок непринужденности и доброты в этом мире…

Мать тоже улыбалась, но все же тень озабоченности на лице леди не уходила, и Александр был уверен, что пожелание доброй ночи относится и к тому, что они не засиделись в гостях.

Он не стал задумываться о причинах — слишком много других мыслей теснилось в голове. Арнауд де Серизэ сказал, что у него есть навыки для того, чтобы стать рыцарем. Нужны только соответствующие обучение и подготовка, и если с этим все будет в порядке, можно достичь высот… Волна возбуждения окатила все тело. Он все вспоминал и вспоминал ясные серые глаза девушки, пытался прочесть ее взгляд, но постепенно воображение стало рисовать десятки, сотни молодых женщин, которые восхищенно кричат и бросают цветы под копыта рыцарского коня, на котором гордо восседает он…

Даже стойкий запах плесени в шатре Харви и грубое, шерстяное одеяло на кровати не умерили его энтузиазм. Нищим, без гроша ступил он на этот путь, но он чувствовал свое предназначение и верил, что путь сей приведет его к богатству и славе.

И когда это произойдет, никакие скелеты из стен до него не дотянутся…

Арнауд де Серизэ лежал в своем шатре и вглядывался в темноту. Клеменс лежала рядом тихо-тихо, но Арнауд знал, что она не спит. Волосы жены мягко щекотали грудь, ее бедро, прикасаясь к его собственному, дарило тепло. Маленький укромный уголок: их ложе отделялось от дочернего вышитой полотняной перегородкой. Сквозь нее доносилось ровное нежное дыхание Манди. Арнауд сожалел, что это не летний вечер, когда в такое время еще можно увидеть светлое мерцание волос жены и стройные линии ее тела. Мысли возвращали его к прошлому. Ему было двадцать, а ей — шестнадцать, когда они полюбили друг друга и стали супругами вопреки воле ее могущественного отца. Подумать только, дочь знатного лорда Стаффорда, девственница-блондинка — и заурядный придворный рыцарь…

В следующие шестнадцать лет они сумели пронести любовь сквозь лишения и испытания, боль и тяжкий труд. Любовь выстояла, оставаясь единственной защитой от житейской стужи. История их тайного бегства стала песней трубадуров, и до сих пор ее пели у каждого очага в походных лагерях молодые воины — такие же, каким он был сам, когда сжег за собой все мосты… И тут он еще раз подумал об Александре де Монруа и, нежно проведя пальцем по обнаженной руке жены, спросил:

— Как тебе брат нашего Харви?

— Тихий юноша… Но пока что, наверное, у него ни на что сил нет. Вот когда окрепнет, тогда и посмотрим.

— Но производит хорошее впечатление. — Усмехнулся в темноте Арнауд.

— Да, кажется достаточно приятным, — согласилась Клеменс, — но пока что я заметила слишком мало, чтобы составить суждение. Харви выяснил, почему он сбежал из монастыря?

— Все, что он сказал, — у мальчишки были самые серьезные основания. Но в детали не вникал. — Его рука скользнула к выпуклости груди и нежно погладила. — Конечно, Харви выслушал только одну сторону, а всегда имеется две или даже больше.

Какое-то время он молчал, обдумывая сказанное и наслаждаясь ощущением шелковистой кожи женской груди. В таком разговоре не было ничего необычного. Тихая беседа на спокойном ложе, ощущение близости друг друга в тишине ночи — счастливейшие моменты жизни. У них всегда было что сказать друг другу; что обсудить и о чем спросить друг друга. Наоборот, если Клеменс ничего не говорила, Арнауд ощущал беспокойство.

— Может быть, Манди лучше покрывать волосы, выходя в лагерь? — предложил он. — Для меня она все еще ребенок, но в глазах других мужчин, похоже, это уже не так… — Воспоминание о хищном взгляде ле Буше заставило его плотно сжать губы.

Клеменс накрыла его руку своей и погладила.

— Она уже превратилась в женщину. Да, ты прав, ей пора носить покрывало. — Голос ее дрогнул, когда она продолжила. — Я была ненамного старше, когда впервые увидела тебя во дворе замка моего отца…

От этик слов тело Арнауда пронзила щемящая нежная боль.

— Твои волосы тогда были тоже непокрытыми, — пробормотал он, — никогда не видел ничего прекраснее…

К волнующему воспоминанию примешалась боль; но если бы они тогда не поддались искушению, то… он, возможно, до сих пор охранял бы очаг лорда Стаффорда, а она стала бы женой какого-нибудь богатого барона…

— Не жалеешь? — тихо спросил он.

— Еще и как! — немедленно прошептала она, обдав теплом дыхания его плечо.

Арнауд напрягся, готовя себя выслушать нечто такое, от чего хотелось бы отгородиться…

Она легонько куснула его и прошептала:

— Глупенький мой, я за тобой пойду на край света и буду с тобой до скончания века. Но есть нечто…

Немного успокаиваясь, он спросил осторожно:

— О чем же ты сожалеешь?

Клеменс вздохнула и прижалась к нему.

— Иногда я тоскую о надежности прутьев моей золоченой клетки, о днях, когда не было не только забот, но даже сами мечты внушали наставники… У свободного высокого полета есть своя цена… Я боюсь за нашу дочь. Она так молода и наивна… И во всей круговерти турниров нет никого, кому бы можно было спокойно вручить ее честь и счастье…

Не впервые Арнауд ощутил вину и чувство неполноценности… Он — обычный рыцарь, да, опытный и умелый, лучший учитель боевых навыков, чем собственно боец. Безумие молодости позволило ему украсть экзотическую птицу из золоченой клетки, но всей жизнью он давно уже искупил грех. Никогда им не приходилось голодать. Он обеспечивал, а искусство швеи, которым обладала Клеменс, позволило жить с относительным комфортом. Но он не мог дать жене ту безопасность, которую давали прочные каменные стены, из-за которых он ее похитил.

— Осенью я попробую найти постоянную службу в свите лорда, — сказал он. — Наверняка сейчас нужны рыцари в дружины лордов, сейчас, когда Ричард в тюрьме, а Филипп во Франции может выкинуть что угодно…

— В этом году вам понадобится больше, чем просто попытаться, — спокойно отозвалась она.

Холодок предчувствия покатился по хребту.

— Клеменс?

Она взяла его руку и провела по своему нежному животу. — Я вновь беременна. Уже три месяца нет кровей…

Нежная округлость под его пальцами едва ли сильно изменилась. Впрочем, обнаженной он видел жену достаточно давно: ранние зимние вечера и поздние рассветы. Все разговоры и все любовные игры проходили во тьме.

— Но это же не… — начал он и тут же закрыл рот, отчетливо вспомнив ночь, когда он не сдержался и излил семя в блаженной нежности ее влагалища. И спросил только:

— Ты уверена?

Это был глупый вопрос. Конечно же, она была уверена. И главной причиной раздражительности и злословия в последнее время было именно сдерживаемое волнение.

— Ах, Клеменс… — проговорил он, обнял, прижал к себе, как бы закрывая от всего мира, и в то же время принялся быстро считать. Сейчас вторая половина апреля, почти канун дня святого Марка. Следовательно, к ноябрю появится еще один едок.

И вдруг его охватил ужас. Клеменс едва не умерла, когда рожала Манди. Бедра были слишком узкими, чтобы свободно пропустить головку ребенка… Старая Милдред продавала какие-то снадобья лагерным шлюхам, у которых случались задержки, но эффективность была, кажется, столь же сомнительна, что и состав. Да и Клеменс наотрез откажется принимать что-то подобное… Мысль о том, что он может ее потерять, была просто непереносима: ведь Клеменс — это все, что у него есть на белом свете…

Холодный пот выступил на лбу. Арнауд собрался с силами и сказал хрипло:

— Я начну искать еще до наступления зимы.

И почувствовал на груди кивок Клеменс, услышав ее слова:

— Жаль, что я не сказала тебе раньше. Но не хотела обременять тебя, пока… пока не убедилась.

— Надо было сказать… — Обнял ее Арнауд еще немного крепче и поцеловал пушистые волосы, благодаря Бога за тьму, которая не позволит увидеть выражение его лица…