Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 25

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+4448
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько
  • Язык: ru

ГЛАВА 25

Пышные волны тканей таких ярких цветов, что болели глаза, мерцали на ложе. Шелка и узорчатая парча, привезенные из Италии и с Востока, кусок мягкой ткани из шерсти английских овец, вытканной искусными мастерами во Фландрии, полотна с мелким рубчиком, в более приглушенных оттенках, и множество шнурков и отделок, беличий мех и цветные стеклянные бусинки.

Манди могла только, не отрываясь, смотреть с открытым ртом на такой блеск. Щедрость Иоанна уже окутала ее теплотой и роскошью сверх всякого воображения. Сегодня она была одета в платье бледно-синего полотна, поверх которого была накинута туника более темной синей шерсти, обрамленная золотой нитью; башмачки — из самой мягкой кожи с изящным узором из переплетенных тончайших ремешков. Это были подарки за оказанные услуги.

Иоанн стоял рядом и посмеивался над ее удивлением.

— Вам нечего сказать, дорогая?

Она покачала головой.

— Я ослеплена. — Она протянула руку, чтобы погладить один из отрезов — роскошную ткань насыщенного золотого цвета с темно-красными павлинами по всему полю. — Я никогда не видела так много.

— Ну вот и привыкайте. — Несмотря на присутствие руанского торговца тканями, он обнял ее за талию и привлек к себе, бедром к бедру. — Вам нравится эта, золотистая?

Она кивнула.

— Но для вас, не для меня.

Он наклонился вперед и потрогал также, оценивая глазом знатока. Любовь Иоанна к нарядам была так же легендарна, как военная репутация его брата, и стоила казне и налогоплательщикам почти так же много.

— Да, — наконец сказал он, и обратился к торговцу с просьбой отмерить достаточно для длинного придворного платья. Он также указал на другую, похожую ткань, не менее роскошную, чем первая. — Подарок для епископа Руана. Старый козел будет восхищен. И это — для моей леди, — добавил он и с безошибочным вкусом выбрал другую парчу цвета летнего моря, зелено-синего.

Манди открыла было рот, но быстро закрыла его снова. Ей понравилась мягкая шерсть глубокого розового цвета, но она знала, что лучше не говорить об этом. Она уже знала, что, хотя Иоанн любил делать ей подарки, она была его домашним животным. Избалованным и покорным всякой его прихоти. Она знала, что чем шире она открывала глаза, и чем большее восхищение демонстрировала, тем больше Иоанну это нравилось. Он наслаждался ею, когда она отзывалась в ответ в спальне или в беседе, только если она играла рано развившегося ребенка. В моменты, когда она пыталась проявить свой ум или предприимчивость, чтобы говорить на равных, его интерес падал.

— Он ненавидит умных женщин, — сказала ей как-то жена одного из рыцарей его свиты. — Они напоминают ему о матери, которая никогда не делала тайну из факта, что Ричард является ее фаворитом, а Иоанн — неудобство, рожденное, когда тело ее уже закончило детородную пору.

Помня об этом, Манди играла в доченьку-ребенка и знала, что это было обманом. Она также знала, что пока не может выполнять никакой другой роли. Они проводили в Руане Михайловы дни; стараясь не думать о неудачах, Манди ожидала теперь того, что принесет ей весна 1199 года.

Иоанн выбрал розовую шерсть тоже, потому что Манди задумчиво указала пальцем на нее. О да, она знала все уловки, но чувствовала унижение от необходимости их использовать.

Торговец тканями ушел, и, как всегда после того, как один из его подарков был продемонстрирован, Иоанн потащил Манди нетерпеливо к кровати, бросив прямо на рулоны ткани, которую он выбрал.

— Когда мы будем носить наши новые платья, мы вспомним это, — сказал он и сделал паузу, чтобы засмеяться, водя своей бородой по ее груди. — Вообразите физиономию епископа, если бы он узнал, как был освящен материал для его новой ризы!

Такие реплики были для Иоанна в порядке вещей. Он не питал никакого уважения к церкви, его натура была достаточно цинична, чтобы не позволить любви к Богу коснуться его сердца, он всегда отпускал шутки насчет церковников, находящихся около него.

Но, несмотря на недоверие к церкви, он ценил ее служителей, и дьяконов, и священников. Они занимали высокое положение при его дворе, но их роль была чисто административной. Иоанн избегал духовных советов. Внутри его души было темное ядро, проявления которого видели люди, но только Иоанн знал, что там. И никто никогда не рисковал подобраться достаточно близко, чтобы понять эту темноту.

Манди скорчилась на светлой тканой парче, почувствовав смущение от его замечания. Она могла представить лицо епископа совершенно отчетливо и в отличие от Иоанна не могла прибегнуть за помощью к юмору. Это было почти кощунство. Но она знала, что лучше не говорить ничего. Удовольствие Иоанна от их любовных игр было сильно усилено пикантностью соития на ткани, предназначенной для одежды епископа, но на этот раз он не тронул Манди, и она осталась со смешанным чувством возбуждения и отвращения.

Когда он закончил, с тяжелым вздохом удовлетворения, она сдвинула ноги и откатилась от меры дамаскина. Вдали звон Руанского собора обозначил полдень, а серая осень уже склонялась к сумеркам.

Иоанн повернул голову на подушке.

— Мощи Господни, — сказал он развязно. — Для следующего раза я куплю еще пару штук ткани для Папы Римского!

Это было уже слишком. Манди добежала от кровати до уборной и облегчилась, ее выворачивало до тех пор, пока не разболелся живот.

— Вам не понравилась идея? — легкомысленно спросил Иоанн, но его глаза были прищурены. — Или наше развлечение не пришлось вам по вкусу, возлюбленная моя?

Манди выползла из уборной и села, обессиленная, на скамеечку перед проемом окна. Она ни за что не хотела приближаться к кровати.

— Нет, Иоанн, — она сказала низким голосом, ненавидя себя за вынужденную ложь. — Нет, просто… я беременна; уже трижды не было месячных.

Он сел.

— Беременна? — он повторил беззаботно. — Так скоро?

Она кивнула.

— Кажется, я очень легко подхватываю…

— Встаньте.

Ноги едва держали, но она поднялась.

— Повернитесь…

Воцарилась долгая пауза, пока Иоанн рассматривал ее округлившиеся линии.

— Хорошо, ну, в общем, ну, в общем, — он сказал мягко. — Я нашел вас в понедельник, получил вас с ребенком ко вторнику.

Она не могла судить по его тону или шутке, был он доволен или нет, и при этом недоставало храбрости спросить.

— Не смотрите так удрученно, это — не конец света. — Он оставил кровать и подошел к ней. — Я позабочусь о вас, вы знаете, что это так. — Его рука охватила ее плечи.

Манди кивнула.

Влажность от вод Сены проникала в комнату, несмотря на занавески и теплоту жаровни. Тело вдруг покрылось точечками гусиной кожи, и странная, горячая дрожь пробежала вверх и вниз по спине. Мир поплыл перед глазами.

Подхватив легкое тело, Иоанн подтащил ее к уютной скамье, заботливо посадил и собственноручно принес подслащенное вино. Затем пригладил ее брови и поцеловал в лоб.

— Лучше?

Она изобразила бледную улыбку, на которую Иоанн отвечал широкой собственной улыбкой.

— Вот и хорошо. Наденьте ваше лучшее платье к обеду и все ваши драгоценности. Я хочу, чтобы вы сияли ярче всех прочих придворных дам. — Его улыбка превратилась в неисправимую, непочтительную усмешку. — Сияли, — он повторился, — подобно мадонне.

Преодолевая темноту влажного декабрьского дня, под дождем, пытающимся проникнуть через все слои одежды и достигнуть кожи, Александр не чувствовал себя особо облагодетельствованным, хотя его разум продолжал возражать тому, что Уильям Маршалл оказал большую честь, одарив его управлением крохотным владением на уэльской границе приблизительно в пятнадцати милях к северу от Чепстоу.

Владение Эбермон он получил только на время, пока Маршалл не назначил постоянного арендатора, но, однако, оно могло перейти к нему, если он сможет за короткое время доказать свою ценность для лорда Уильяма.

Несмотря на небольшие размеры Эбермона, он охранял подход к Чепстоу с севера, потому что располагался на монмаутской дороге неподалеку от недавно основанной цистерцианской обители в Тинтерне.

Предыдущий лорд Эбермон умер бездетным, не оставив каких-либо близких родственников, которые могли бы претендовать на наследование. Действительно, единственными претендентами были валлийцы из тех, чьи владения были подчинены короне сотню лет назад, во времена правления Генриха Первого. Постоянно совершались набеги и ответные удары, ссоры, иногда прерываемые шаткими перемириями.

Как раз этим Александр и занимался сегодня, устанавливая перемирие. Английский поселенец обвинил своих уэльских соседей в краже его овцы. Уэльсец утверждал, что это поклеп; последовал обмен ударами, закончившийся кровопролитием. Если бы эта встреча потерпела неудачу, пролилось бы много больше крови.

Место встречи было на открытой площадке около огромного гранитного валуна с камнями поменьше вокруг него. Легенда гласила, что это древние захоронения. Его более прозаическими функциями были указание на границы между Уэльсом и территорией норманнов и традиционный участок для урегулирования споров. Присяга, данная на его поверхности, была столь же обязательной, как произнесение присяги в церкви. Если бы не это, люди были бы вынуждены держать их слово из страха того, что, если они нарушат ее, с ними случится нечто сверхъестественное.

Дрожа, Александр потянул узду и подул на свои замерзшие пальцы. Позади него люди гарнизона делали то же самое. По кругу пустили тяжелую флягу подслащенного вина из тутового дерева. Сильный дождь хлестал в лица, нагоняя унылый серый и желтовато-коричневый туман вокруг них.

Александр специально прибыл пораньше, чтобы разобраться в ситуации, но это доставило некоторое неудобство.

— И почему бы уэльсцу не прибыть в Эбермон, — ворчал один из солдат, стряхивая влагу с плаща. — Это — центр правосудия в этих местах.

— Не для уэльсцев, ответил Александр, щурясь от дождя и пытаясь что-то рассмотреть. — У них другие законы.

— Ну, они должны научиться жить по нашим законам, как мы научились выживать в такой погоде.

Александр обернулся к мужчине, строгому воину примерно возраста Харви.

— Не так давно норманнский барон Уильям де Броз пригласил семь уэльских лордов на переговоры в его замке в Эбергравенни и убил их всех. Затем он напал на их беззащитных жен и детей. Как могут они научиться жить по нашим законам? Что ваши кодексы, когда они сталкиваются с предательством, подобным этому? Вы обяжете меня, если попридержите себя в течение этих переговоров. Даже если вы хотите помахать своим мечом на зимнем морозе, я этого делать не стану.

Губы мужчины сжались под густой белокурой бородой, и хотя он больше не спорил, косил глазами на напарников, ища в них молчаливую поддержку. Александр знал, что они воспринимали его слишком молодым для такой задачи и считали, что Маршалл допустил ошибку, посылая безбородого мальчишку исполнять такие обязанности. Они не могли знать о том богатом опыте, который делал Александра подходящим для такой задачи.

Почти одновременно уэльсцы прибыли со стороны границы на своих жесткошерстых маленьких лошадях. Их группа по количеству не уступала отряду Александра; и английский обвинитель появился на дороге из деревни с эскортом соседей с вилами и рогатинами. Александр подавил внутренний стон. Внешне он сохранял спокойствие и разоружился, специально отцепил свой пояс с мечом, обернул его вокруг ножен и вручил белокурому солдату.

— Джеральд, берите людей, отойдите на сотню ярдов.

— Сэр?

— Вы слышали меня?

— Да, сэр.

С очевидным нежеланием Джеральд отступил. Предводитель уэльсцев Гвин ап Овэйн долго смотрел на Александра и после некоторого колебания спрыгнул с лошади и произнес краткую команду своему собственному отряду. Те сильно встревожились прежде, чем неохотно ушли, оставляя их предводителя одного. Гвин ап Овэйн, однако, держал меч на бедре. Сельские жители заняли свой участок. Александр разыскивал человека, который затеял первую ссору, и чей сын был ранен в последующей стычке между англичанами и уэльсцами.

— Отзовись, — подозвал он. — Остальным здесь нечего делать, но вы можете тоже остаться, чтобы явиться свидетелем переговоров. Бросьте ваше оружие и идите, ждите вместе с моими людьми. Здесь будет мир, больше никакого кровопролития.

Послышалось легкое ворчание, но на несогласных быстро возымела действие угроза здоровенных парней из манора. Соседи отошли, оставляя отца и сына, стоящих вместе, одного — смотрящего с негодованием, подобно горгулье, другого — выглядящего бледным и больным, с подвязанной раненой рукой.

Гвин ап Овэйн выслушал начало переговоров с усмешкой в ореховых глазах.

— Я вижу, что великий Уильям Маршалл послал дипломата на сей раз.

Он был немного старше Александра, но все равно ему не было и тридцати; крепкий мужчина, с косматыми черными волосами и густыми усами.

— Не хотели бы проверить характер друг друга с оружием в руках? — Уэльсец пожал плечами и махнул рукой в сторону людей Александра. — Очень хороший меч, который вы вручили вашему солдату. Он достался вам при посвящении в рыцари?

— Я сражался, чтобы заработать его, — ответил Александр.

Вопрос не был столь же случаен, как это прозвучало. Гвин ап Овэйн как будто прощупывал Александра: приходилось ли молодому норманну завоевывать привилегии или он никогда не сражался.

— Я потерял его однажды в безумии и поклялся никогда не терять снова. Он окрещен кровью, но я не буду больше проливать кровь без серьезного основания.

— Я могу дать вам его! — прервал старый крестьянин с негодованием. — Ублюдки украли мою овцу и разрубили до кости руку моего сына!

— Мы украли не больше мотка шерсти! — парировал Гвин ап Овэйн.

— Ха, вы, уэльсцы, украли бы последнее дыхание вашей собственной бабушки!

— А вы лживо поклялись бы на ее душе!

— Мир! — сказал резко Александр, делая разбивающее движение рукой. — Я прибыл сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Они не имеют никакого значения в поиске правды.

— Наивный дипломат, — тяжело вздохнул Гвин ап Овэйн.

— Это лучше, чем быть дураком, — ответил Александр невозмутимо и подозвал юношу, чтобы тот высказался. — Теперь повтори свой рассказ.

Размахивая своей перевязанной рукой, как боевым трофеем, молодой человек повторил, что гнал излишек отцовского стада на рынок и был остановлен на пустынном отрезке дороги уэльскими грабителями. Рана на его руке была получена во время ссоры между отрядами англичан и уэльсцев непосредственно в самом Эбермоне, и ситуация с тех пор осложнилась.

Александр наблюдал за тем, как рассказывал юноша, отмечая, что он во многом высказывался смело, но его глаза ускользали от прямого контакта, и он был бледен.

— Лорд Гвин? — Александр обратился к уэльсцу.

— Моих людей не было поблизости от того места в тот день. — Гвин ап Овэйн скрутил пальцы с презрением. — И если бы мы хотели совершить набег, думаете, что мы позарились бы на такую маленькую добычу, подобно обычным грабителям на дороге? С чего он решил, что это были мы? — Он протянул руку в сторону своего отряда. — Ну-ка, скажите, кто отсутствовал у моего зимнего очага?

— У меня не было времени для того, чтобы хорошо разглядеть их лица. Я только знал, что они были ваши, — сказал парень замкнуто, его глаза продолжали бегать.

— Ах, — передразнил Гвин ап Овэйн, — сначала вы знаете, потом нет.

— Вы запутываете мальчика вашими штучками! — крикнул отец и помахал кулаком.

— Напротив, он запутывает меня! Если его ограбили, это совершено не моим человеком. Где ваше доказательство, где ваши свидетели?

Александр видел, что для успеха переговоров не оставалось никаких шансов. Страсти накалялись, и ничто не выполнялось. Как владелец Эбермона, он должен достигнуть решения дипломатией или силой оружия. Первое, кажется, готово подвести, и все же инстинкт велел доверять слову уэльсца больше, чем этого сельского парня. Что-то здесь было нечестно, и он нуждался в большем количестве времени, чтобы выяснить, что именно.

— Я не удовлетворен теми… фактами, что я услышал. — Он хотел сказать — «правдой», но вовремя исправился. — Я хочу изучить тот вопрос еще, добыв мои собственные сведения. Итак, мы договорились, что мы подтверждаем перемирие и встречаемся в этом месте снова через…

— И это будет тянуться и тянуться? — перебил лорд Гвин насмешливо.

— Нет, я обещаю вам это… на моей собственной душе, не моей бабушки.

Лорд Овэйн прищурил глаза.

— Через две недели. Это даст вам время, чтобы подготовиться к войне, если результат будет таким же.

Губы уэльсца скривились в усмешке под густыми усами.

— И вам тоже, — сказал он цинично.

— Я не хочу войны. Лорд Маршалл поручил мне заботиться об Эбермоне, и я отвечаю за все мои действия перед ним. Разжигание распри с моими соседями вряд ли принесет мне одобрение.

— Будет интересно посмотреть, совпадают ли ваши действия с вашими словами, — сказал Гвин ап Овэйн с небрежным поклоном, повернул коня и возвратился к своим людям.

Александр подозвал своих солдат и обратился к отцу и сыну, которые стояли молча, ошеломленные. Юнец весь позеленел.

— Я должен начать войну, не так ли? — спросил Александр, жестко глядя на молодого человека. — Но не по этому предлогу. Следующие две недели будем выяснять, где факты, а где ложь.

— Вы должны здесь защитить нас, — заговорил старик с негодованием, сделавшим его суетливым. — Я работал до кровавого пота шестьдесят лет не для того, чтобы отдать мои сбережения проклятому дьяволом уэльсцу!

Александр остановил Самсона и посмотрел глаза в глаза с высоты седла.

— Вы сказали мне две вещи, которые я уже знаю, — сказал он холодно. — Теперь я скажу вам кое-что, что вы, кажется, не улавливаете. Я — не простой нанятый меч, чтобы рубить любого, кто от вас отличается. Я — представитель Уильяма Маршалла и поэтому буду соблюдать кодекс правосудия. — Он натянул поводья Самсона. — Возвращайтесь домой, — сказал он с проникающим взглядом. — Через две недели вы получите правосудие независимо от результата.

Затем, с кратким поклоном, он уехал, не заботясь о проклятиях, которые, как он знал, были нацелены ему в спину. Лорд или его представитель никогда не были особенно популярны.

Было совершенно темно, когда он достиг Эбермона, и небольшой дождик превратился в настоящий дождь со снегом. Он приказал, чтобы приготовили ванну и со вздохом облегчения погрузился в горячую ароматную воду.

Девица принесла ему кубок пряного вина. Она была молода и симпатична, с косой белокурых волос и глазами синими, как васильки. Александр видел ее и раньше; она была дочерью повара, и, казалось, что только недавно их дорожки стали пересекаться чаще. Она нашла себе занятия в его палате: приносила ему еду из кухни, наполняла его ванну, подавала пряное вино. Он наблюдал теперь из-под полуоткрытых век, пока она раскладывала свежие полотенца в тепле и разбирала его одежду, выполняя работу, которую обычно выполнял бы оруженосец, но, конечно, Александр не имел такового. Он думал, что, возможно, со временем он найдет парня для такого дела.

Девочка, ее имя было Эннис, насколько он видел, была соблазнительной, но было бы глупо ответить на предложение, светящееся в ее глазах. Его владение Эбермоном было временным, и, хотя присутствие женщины в его кровати придало бы больше удовольствия и комфорта, он должен был помнить урок.

С тех пор как той фатальной ночью вино и страсть привели к утрате морального контроля, он удерживал себя на короткой узде. Глядя на Эннис, он видел Манди, и его желание было обуздано чувствами вины и отвращения к себе. Это было бы настолько легко сейчас; это было настолько легко тогда…

— Оставьте меня, — скомандовал он, когда она приблизилась с одним из нагретых полотенец. На ее бровях и верхней губе блестели капельки пота, и на одной груди было влажное пятно.

— Мой лорд? — Ее синие глаза расширились, рассматривая, и розовые губы мягко открылись.

— Оставьте меня, — повторил он. — Я могу позаботиться о себе сам.

Она смотрела на него слегка озадаченно.

— Вы не хотите, чтобы я помогла вам?

— Нет.

Выражение обиды появилось в ее глазах и заставило Александра прикрикнуть:

— Черт возьми, девочка, просто уйди! Я хочу быть один. Это так трудно понять?

Ни слова не говоря, она положила полотенце на ближайший сундук и выбежала из комнаты. Вероятно, плакать на лестнице, подумал он с раздражением, адресованным и себе, и ей.

Он выпил пряное вино и откинулся назад, закрыв глаза.

Он представил себе, как будто наяву, Манди, идущую через комнату, ее протянутые руки, ее каштаново-бронзовые волосы, скрывающие плечи. На ее губах была улыбка и прощение — в ее глазах. В руках она несла огромную книгу в кожаном переплете, и когда приблизилась, открыла ее, и он увидел страницу за страницей великолепные картины всех вещей, которые только есть на свете. Он хотел коснуться картин, зная что, если бы он мог делать так, все было бы сделано правильно, но, прежде чем кончики его пальцев смогли соединиться, она выхватила книгу, закрыла перед его носом, и он пробудился.

Вода в ванной была чуть теплой, его кожа — холодна, и комната была пуста — пустынна и лишена цвета.

Дом был расположен в торговом районе Руана, неподалеку от Сены, главной артерии благосостояния и процветания города. Каменный, под черепичной кровлей, с прочной дубовой дверью. Манди отметила в главной гостиной красивый центральный камин; вдоль стен — галерея на искусно сделанных опорах. В окнах — прозрачные стекла. Большая кладовая отгорожена занавесью; спальня наверху, на втором этаже.

— И как тебе это, сладкая моя? — спросил Иоанн с приветливой улыбкой.

Он был одет в шерстяную темно-красную тунику, от зимнего холода защищала еще теплая накидка. Из-под фригийского колпака, лихо сдвинутого набекрень, выбивались темные локоны.

— Очень хорош, — ответила Манди, потрогав стены и коснувшись набора посуды в буфете.

Иоанн обернулся и доброжелательно кивнул одному из солдат свиты, а затем мягко сказал Манди:

— Рад, что тебе нравится, потому что он — твой.

Щечки Манди заалели, под ложечкой засосало, а в горле сразу пересохло, так что только с трудом удалось сказать:

— Мой? И я здесь буду жить?

— Умница!

Несколько слуг захлопотали, сервируя стол отменной работы, покрытый красивой полосатой скатертью. На столе несколько корзин всяких деликатесов и не меньше двух дюжин бутылок бургундского. В желудке у Манди даже заурчало от голода; Иоанн рассмеялся и легонько похлопал ее по животику.

— Ты стала такой обжорой, с чего бы это?

И, стащив с подноса засахаренный инжир, откусил половинку, а вторую положил в рот Манди.

Иоанн готовился отправиться на очередную военную кампанию против Франции. Несмотря на формальное перемирие, то и дело происходили военные столкновения с королем Франции, и это неизбежно накладывало отпечаток на весь уклад жизни.

Беременная Манди, учитывая необходимость морских путешествий и изнурительных маршей, не могла, как прежде, сопровождать Иоанна в непрестанных метаниях между военными лагерями. Не следовало также в его отсутствие возвращаться в королевскую резиденцию в Руане. В этом смысле отдельный дом был идеальным вариантом. Он создавал ощущение частной уединенности, закрытости и позволял избегнуть пересудов, подглядываний или появления кого-то из придворных в самый неподходящий момент.

Манди здесь было спокойно, в воздухе не висело напряжение и хватало времени для Флориана.

В эту минуту малыш забавлялся, сидя на ступеньке лестницы, ведущей в спальню, — он сбрасывал вниз пуговку за пуговкой и что-то напевал про себя.

Когда вернулся Иоанн, Манди радостно обвила его шею руками, поцеловала и от всего сердца прошептала:

— Это замечательно! Вы так добры ко мне!

Он пощекотал бородкой у нее за ушком и промурлыкал:

— Вам представится возможность выразить свою благодарность после того, как мы поедим… Господи, не будь я связан приличиями, то сказал бы: к черту еду, насыщусь тобой!

В голосе его ощущался подлинный жар страсти, и Манди с ласковым смешком потерлась о его бороду.

Александр ехал в деревню лорда Гвина с единственным охранником за спиной и в сопровождении двух уэльских копьеносцев, которые встретили и остановили его на лесной дороге. Мокрый снег выровнял следы, и черные ветви деревьев под тяжестью снега наклонились. Небо было темное, угрожая следующим снегопадом, но пока еще удерживалось, собирая горы туч.

Деревня Гвина была примерно в две трети размера Эбермона, и здесь не было никакого замка, только укрепленный дом, находящийся за деревянным частоколом. Люди бросили свои дела, чтобы наблюдать за его проходом, — женщины с веретенами в руках и мужчины, занятые подготовкой жилищ к зиме.

Спешно вызванный из его зала, лорд Гвин появился, чтобы приветствовать посетителей, и закреплял плащ, пока шагал по заснеженной земле.

— Приветствие лорда, — сказал он, удивленно приподняв бровь. — Вы появились на неделю раньше и не в месте, где было назначено свидание.

— Я выяснил то, что хотел. Мне показалось глупым ждать следующей недели, когда вопрос может быть улажен теперь.

— И не показалось глупым рисковать отправиться в мои владения с такой незначительной охраной? — спросил Гвин, указывая Александру на белокурого солдата.

— Не больше, чем продолжать вражду, которая не должна была никогда начаться.

Гвин фыркнул.

— Это началось в день, когда нога первого норманна ступила в Уэльс, — сказал он, но уменьшил сарказм, поворачиваясь и махнув в сторону зала. — Ну, так как вы здесь, вы могли бы также присесть к моему очагу и отведать моего меда.

Мед Гвина был крепок и не столь тонок, как напиток, который управляющий Эбермона получил из Монмаута, но был приправлен травами, скорее напоминавшими пряные специи. Александр потягивал с удовольствием и собрался взять бочонок с собой назад в Эбермон.

— Я доволен, что вы посетили меня, — сказал Гвин, — потому что я никогда не побываю у вас.

— Да, я знаю. — Александр пристально оглядел зал. Для уэльсца Гвин богат, но его крыша покрыта соломой, а не черепицей, и по норманнским меркам зал был простоват и тесен. Но уэльсцы не собирались оценивать себя по таким стандартам. Они были фермеры-воины, сельские люди, которые успешно противостоят городскому накопительству и жесткой регламентации.

— Итак, какие факты вы обнаружили? — спросил Гвин.

Александр еще раз глотнул меда и отставил стеклянный кубок в сторону.

— Некоторые из ваших молодых людей отсутствовали у вашего очага в день нападения. Я не знаю ни их имен, ни кто они, и я даже не ос парня анди, Ѱени для ер Я хокончивши трюдей о парй отс Иоаикиашего Непоее Бнаю л ые волосы, Ѻурого солдата.

—ннр еошо ре бу свеом Эй отс но уми и угие солдазнитрыцочьѾго ко. Чтсподи —мѸванимолько есриапрякреной поб, гдтакже в ржите вух дюнь хЎбогнах лѰсприых жеица ля ФлстЃпывалоя. Я Еи вы хоссмедуюте, чт напетелЇто выоторые из ваших молодых людей открытаютсвоих жепарников, ищторые изьзаллись теуг зи сиих пеише, в стт день. >

Гвин апнулсзглядом.  л, ч анди