Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 2

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+4454
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько
  • Язык: ru

ГЛАВА 2

Александр проснулся уже далеко за полдень. Проснулся и не сразу понял, где он и что с ним, и потребовалось время, чтобы все вспомнить. В голове шумело, слабость разлилась по всему телу. Он поднес руку к лицу. Пальцы чуть подрагивали, но уже хорошо слушались. И сильно хотелось есть. Александр попробовал сесть; получилось, и он внимательно стал разглядывать шатер брата. Небольшой — наверное, чтобы при складывании можно было навьючить на одну крепкую лошадь. Из-за неопрятности Харви он казался еще меньше.

Самого Харви не было и в помине. У входа в шатер валялось немного объедков, а чуть дальше стояли турнирное копье и меч в потертых ножнах. На полу около постели стояли глиняный кувшин вина, кружка молока и небольшая деревянная миска с куском хлеба и парочкой вялых яблок.

Волна голода захлестнула Александра, но с нею вместе и волна тошноты, которая напомнила о необходимости соблюдения умеренности. Он попил молока, съел полкуска хлеба и яблоко и, отодвинувшись чуть в сторону, попытался встать. Ноги подкашивались, он шатался, как новорожденный ягненок, но сумел остаться в вертикальном положении. Тут же мочевой пузырь напомнил о себе; Александр осмотрелся еще раз, но не обнаружил среди многочисленных вещей Харви ночного горшка. Пришлось выйти из палатки и поискать подходящее место.

Дождь прекратился. Белесый шар солнца просвечивал сквозь редкие облака чуть западнее зенита.

Александр вчера был не в состоянии как следует разглядеть лагерь, но теперь был уверен, что тот разросся. Стало намного больше шатров, в том числе и весьма нарядных, с яркими разноцветными полосами. Повозки, телеги, кони, людская суета — нет, это явно не из-за улучшившейся погоды.

Уже появились разносчики и переносные лавчонки, расхваливали качество пирогов лоточники, прохаживались, прицениваясь к безделушкам, дамы; прошел пестро одетый мужчина с двумя обезьянками на тонких цепочках. Шлюхи и нищие, цирюльник — он же и зубодер, о чем свидетельствовали угрожающего вида щипцы на тесемке. Вот появился; важно шагая, монах, и Александр непроизвольно шагнул назад, ощутив холодок около сердца. Тонзура благочестивого брата весьма нуждалась в бритве, сутана была старая и грязная, а походка…

Монах был изрядно пьян, но лишь когда он скрылся из вида, Александр почувствовал облегчение. Теперь юноша чувствовал, что может самостоятельно передвигаться. Он и отправился вокруг шатра и наткнулся на коновязь, которая, очевидно, принадлежала Харви. Привязан — на длинной уздечке, чтобы свободно пастись, — был только его вороной, который теперь, накормленный и вычищенный, выглядел заметно лучше. За коновязью раскинулся лужок с кустиками, там Александр облегчился и вернулся к коновязи. Жеребец был слишком поглощен молодой травой, чтобы уделить хозяину много внимания. Александр погладил его по хребту и тощим бокам и тут услышал мягкий топот копыт по торфянику. Харви! Но каков! Ничего общего со вчерашним опустившимся пьяницей. Вся одежда и амуниция выдержана в золотистых и серо-коричневых тонах, и только длинная подкольчужная рубаха — синего полотна. На груди рельефным шитьем искусно изображен семейный герб Монруа: три наконечника копий. Богато изукрашенная перевязь, на ней — ножны; свободная рука на оплетенной кожей рукояти. Прямые светло-каштановые волосы, выбивающиеся из-под шлема, развевает ветер — великолепный рыцарь, и, Александр даже рот раскрыл, изумленный этим преображением.

— Очнулся наконец, — коротко бросил Харви. — Полдня пропустил.

Он ловко спешился и привязал коня.

— Что же ты меня не разбудил?

— Пробовал, да не смог, — сощурился Харви. — Арнауд де Серизэ помогал мне надеть панцирь, мы долго разговаривали в трех шагах от твоего ложа, а ты и не шелохнулся… Полегче, милок, — это уже адресовалось коню, который шарахнулся, когда рыцарь стал расстегивать подпругу. — Перед уходом я даже пульс пощупал — убедиться, что ты жив.

Александр приблизился к боевому коню. Животное вскинуло голову и заплясало — копыта выбили частую дробь по мягкой луговой почве.

Харви нахмурился, перехватил уздечку и предупредил брата:

— Полегче, он выучен как боевой. От любого с чужим запахом дичает.

Харви мрачно улыбнулся и продолжал:

— Его мне ни разу не удалось выставить на приз в турнире: никто не хочет с эдакой зверюгой связываться. Когда тебе станет чуть получше, будешь за ним понемногу ухаживать — и постепенно привыкнете друг к другу.

— Так ты… Не прогоняешь меня?

— А что, у меня есть выбор? — раздраженно бросил Харви, затем привязал уздечку к коновязи, расседлал коня и продолжил, бросив свирепый взгляд исподлобья: — Но учти, ты будешь либо зарабатывать себе на хлеб, либо сидеть без крошки.

Александр кивнул, с трудом сглотнул теплый ком эмоций, подступивших к горлу, и сказал:

— Спасибо, Харви. Обещаю не быть для тебя обузой.

— В монастыре не учили никогда не давать неисполнимых клятв?

Александр скривился и сказал с отвращением:

— Они учили меня только страху и ненависти.

Харви хмыкнул, положил на землю седло, снял перевязь и роскошную налатную накидку и спросил:

— Как, хватит сил, чтобы помочь мне стащить кольчугу?

— Попробуем.

Харви присел, вытянул руки, начал извиваться, как змея, вылезающая из старой шкуры. Александр поочередно удерживал рукава, а потом взялся за ворот и помог высвободить голову.

Длинная, ниже колен прочная кольчуга, искусно собранная из многих тысяч мелких прочных стальных колечек, представляла собой огромную ценность для любого воина. Только богатые и удачливые могли позволить себе подобную вещь. Александр знал, что эта великолепная кольчуга некогда принадлежала их отцу и перешла по наследству к Харви, которому предстоял мирской путь, судьба воина. Пока что Александр плохо представлял, как можно сражаться, неся на себе такую тяжесть.

Покраснев и слегка запыхавшись, Харви выпрямился и подхватил драгоценную тяжесть, готовую вот-вот выпасть из рук Александра. Скатывая кольчугу в позвякивающий цилиндрический сверток, он обратился к юноше:

— Кто такой брат Алкмунд?

Александр похолодел, в животе что-то сжалось.

— Так, никто. Монах. А почему ты спрашиваешь?

Харви пожал плечами.

— Ты разговаривал во сне.

— Что я говорил?

— Бог его знает, половина была на латыни. «Кредо» я кое-как понял, а потом ты кого-то упрекал в пренебрежении к обязанностям слуги Господнего. А потом пошла какая-то невнятица насчет скелетов, выходящих из стен, — лоб Харви избороздили морщины. — И вопил нечто об этом брате Алкмунде — мол, жаль, что не убил сразу, а только спустил с лестницы.

Александр проговорил с дрожью в голосе:

— Он — заместитель приора…

— Ну и?

— Захотел испробовать не только монахов, но и послушника, — сказал Александр сдавленным голосом.

Наступила гнетущая тишина. Куском полотна, оторванным от старой рубахи, Харви принялся вытирать коня, а затем спросил:

— А что, ты не мог сказать об этом настоятелю?

— Он хорошо выбрал момент — без свидетелей… И занимал высокое положение — второй человек в монастырской иерархии после приора Жискара, а я уже прослыл отпетым смутьяном. Чьи слова имели бы больше веса?

Какое-то время Харви работал молча, плотно сжав губы, и только после долгой паузы спросил:

— Он к тебе приставал?

— Прямо на лестнице в дортуаре, когда мы шли к заутрене. А перед этим, когда меня выпороли… Он получал удовольствие, чувственное наслаждение, орудуя плетью. — Тело Александра пробила дрожь, будто вновь он ощутил хлесткие частые удары по голой спине и заду и видел перекошенное от сладострастия лицо брата Алкмунда. — Я заехал ему кулаком в глаз, и он покатился по лестнице, но его подхватили двое послушников. Если бы не они, он бы катился донизу и наверняка сломал бы шею. — Александр говорил невыразительно, ровным тихим голосом — возможно, только так можно было удержаться от срыва. — Мне скрутили запястья, избили и бросили в подземелье. Три дня без пищи и воды… Немудрено увидеть пляску скелетов, выскакивающих из стен, когда ощущаешь, что обречен на мучительную смерть…

Харви выпрямился, скомкал тряпку и с глазами, в которых блестели отвращение и ярость, прорычал сквозь зубы:

— Проклятое племя.

— Не все там такие… как брат Алкмунд. Многие — только из страха, он же занимал такое высокое положение. И встать на мою защиту почти наверняка означало навлечь на себя беду…

— Ясно, предпочли оставаться в сторонке и наблюдать, как извращенец растлевает новичков. — Харви с отвращением сплюнул: — Ты сбежал или они позволили уйти?

— Дождешься… Привратник, брат Виллельм, на третье утро принес мне хлеба и воды. Развязал руки, чтобы я мог поесть; и «забыл» запереть дверь камеры. Он относился ко мне без симпатии — я же смутьян, нарушитель порядка, но брата Алкмунда любил еще меньше. Он посчитал, что, если я исчезну, это будет благом для всех, кто печется о спокойствии и репутации монастыря. Короче, я сбежал, добрался до Лондона, а потом напросился на купеческую посудину и отработал свою переправу через море…

— Христе боже, оставь меня на часок с этими монахами, а я захвачу ножик для кастрации. Остренький… — воздел очи Харви.

Александр сорвал стебелек травы, прикусил, а затем сказал уже почти спокойно:

— К нашим братьям в Вутон Монруа пойти я не мог. Монахи наверняка придумали бы нечто более убедительное, чем мой рассказ. Реджинальд охотнее поверил бы им, и все мои страдания оказались бы бессмысленными. Но если бы он даже согласился принять меня — все-таки кровные родственники, — все равно постоянно тыкал бы меня носом в то, что я, младшенький, рожден чуть ли не от язычницы, которая не принесла в семью никакого наследства. Оставаться в доме на положении слуги я не могу.

— И вместо этого притащился сюда.

— Ты ведь тоже не остался у очага Реджинальда. — Александр подошел к своему вороному и погладил коня по уныло выпирающим ребрам.

Харви болезненно поморщился, но не стал развивать тему и обсуждать свои отношения со старшим братом. Вместо этого он отвел своего коня чуть подальше на луг и привязал на длинной веревке пастись.

— Двум жеребцам стоять рядом не надо — обязательно подерутся, и мой непременно твоего красавца прибьет. — Рыцарь помолчал, затем осуждающе покачал головой и сказал: — Я знаю, Алекс, что тебе досталось крепко; но как бы ни пришлось мне, я бы своего коня до такого состояния не довел.

Кровь бросилась Александру в лицо.

— Это не мой конь. Он со мной только третий день.

— Где ж ты его раздобыл?

— Нашел.

— Нашел? — недоверчиво протянул Харви.

Александр закрутил вокруг кулака пучок жестких волос конской гривы, а жеребец мягко ткнулся ему в бок.

— Я пробирался через Даумфронтский лес и наткнулся на путника, лежащего у кострища, — сказал Александр и вздрогнул, вспоминая, — но костер давно погас, а путник — мертв. Это был старик, полагаю. Бог прибрал его во сне. Кстати, на теле не было видно никаких повреждений. А конь был привязан неподалеку, на короткой узде, и совершенно извелся от голода и жажды. Неподалеку протекал ручей, я его напоил — осторожно, не давая слишком много выпить зараз. А потом я попросил прощения у его хозяина и взял то, в чем он больше не нуждался, — плащ и теплую накидку, остаток холодной каши из его котелка, нож и коня.

Александр выпустил пучок конской гривы и поправил привязь.

— Я посмотрел ему в зубы — молодой жеребец, четыре-пять лет, не больше. Когда немного отъестся, увидишь, он принесет немало пользы.

— Будем надеяться, — обронил Харви, только теперь достаточно реально осознавая, что пришлось пережить Александру на пути к свободе.

— Я уверен в нем, — в голосе Александра появилась твердость. — И в себе — тоже. Но, Харви, мне нужно, чтобы ты преподал мне уроки владения оружием… — его голос дрогнул. — И мне нужны доспехи…

Плотный ком гнева и жалости встал в горле Харви, и рыцарь вынужден был с усилием сглотнуть, прежде чем сказал:

— Начнем, как только на твоем скелете мяса прибавится. Пока что тебе еще не с руки мечом размахивать.

Александр кивнул, соглашаясь, но когда поднял голову и взглянул на Харви, в карих глазах его вспыхнули золотые искры:

— Это будет скоро.

Харви отвесил шутливый поклон.

— А кто сомневается? Конечно, скоро.

Безусловно, парень обладал выдержкой и упрямством, смог же преодолеть все испытания и выбраться на свободу, а еще, наверняка, безрассудством и запальчивостью. В сущности, весьма ценное, но и весьма опасное сочетание.

Харви подошел к брату, легонько потрепал его по плечу и сказал, подавив волнение:

— У меня еще не было ученика.

Улыбка Александра была бледной и слабой, но все-таки это была улыбка. Харви принял его и даже употребил слово «ученик», а не «обуза» или «камень на шее». И не напоминал об обязанностях, хотя Александр и сам не хотел быть в тягость. Даже сказал:

— Я и сейчас мог бы что-то делать. Умею петь, играть на арфе… А еще читать и писать, если кому-то нужны услуги чтеца и писца.

— О, — повеселел Харви, — и на певцов, и на писцов спрос есть постоянно. — Ладно, пойдем. — Он еще раз потрепал Александра по плечу, затем вернулся к своему коню, взял его под уздцы и отвел подальше на луг. Брат следовал за ним на безопасном расстоянии. Затем Александр спросил:

— Ты всегда тренируешься при полном параде?

— Разве я тренировался? Я искал нанимателя. — Харви вбил в землю колышек поглубже, стреножил и привязал коня на длинную веревку. — У большинства из нас есть покровители, высокородные лорды, под чьими знаменами мы сражаемся. Мало кто из рыцарей отваживается выехать на ристалище в одиночку. На них нападают в первую очередь. Сражаться лучше всего так, чтобы твою спину кто-нибудь прикрывал. — Он собрал амуницию и направился к шатру.

— И как, удалось найти патрона? — Попытался вникнуть в ситуацию Александр.

— Нашел. — Глаза Харви блеснули. — Хотя правильнее сказать «нашли», потому что мы «сватались» с Арнаудом де Серизэ. Да, нас приняли в свиту Джеффри Дардента Эвренча на все время турнира. Двадцать процентов от всех призов и добычи отходит непосредственно к нему, еще двадцать складывают на выкуп Ричарда Львиное Сердце у немецкого императора. Остальное — наше; и, кроме того, Джеффри обещал нас кормить в своей ставке в понедельник, вторник и среду. Мы уже сражались за него; он — щедрый патрон.

Александр воспринял эти слова и энтузиазм Харви и, почувствовав огонек нетерпения в жилах, спросил:

— А одиночные состязания будут?

— В четверг, — ответил Харви и продолжил с ясной ноткой предупреждения в голосе: — Лучшие рыцари считают, что это самая дурацкая затея. И человек, и конь должны быть тщательно подготовлены, и рыцарь должен быть готов к тому, что, возможно, придется расстаться с конем. Не все это могут себе позволить. Дается ведь только одна попытка, и если потерпишь неудачу, то теряешь коня и оружие и не сможешь возместить потери — конечно, если всего этого у тебя нет в запасе, лучше всего не пробовать. — Он кисло улыбнулся. — Менестрели напридумывали замечательные поэтические картины турниров, а о том, что в действительности, не поют.

И резко сменил тему:

— Ты как, проголодался?

Александр, чей желудок уже благополучно справился с легким перекусом и теперь готов был к следующей порции, согласно кивнул.

— Вот и хорошо, — оживился Харви. — Здесь рядом речушка. Я дам тебе свою запасную одежду, пойдешь и как следует вымоешься. Мы приглашены обедать у очага семейства Серизэ, а по такому случаю надо не пожалеть мыла: Кстати, это его жена и дочь, Клеменс и Манди, вчера приходили поухаживать за тобой, а сам Арнауд позаботился о твоем коне.

У Александра осталось туманное воспоминание о маленькой и весьма уверенной в себе женщине, чье лицо выражало заботу и легкую усмешку, и о ясноглазой девочке с пушистой бронзово-каштановой косой.

Заведя Александра в шатер и, выбирая сменную одежду, Харви сказал:

— Мы с Арнаудом почти всегда сражаемся на пару. На ристалище он пока что не достиг больших успехов, но немногим удавалось пробить его защиту. А его жена, — прибавил Харви и чуть покачал головой, как будто сожалея, — дочь Томаса Фитц-Парнелла Стаффорда.

— Вот как? — насторожился Александр. — Стаффорд и его сын — покровители Кранвелльского монастыря.

Харви воззрился на него недоверчиво.

— Томас Стаффорд — покровитель монахов? А свиньи, случайно, еще летать не стали?

— Да ерунда все это. Благочестия и щедрости не больше, чем у нашего Реджинальда, просто пытается создать видимость, хотя на самом деле… Положение обязывает. Никаких обетов он не принимал, отсыпал Кранвеллу серебра — и то половина монет оказалась подрезанной.

— В это я охотно верю. Сомневаюсь, что у Фитц-Парнелла щедрости хоть на мизинец.

— А что его дочь делает на турнирной круговерти? — полюбопытствовал Александр.

Харви наконец раскопал среди разбросанных вещей небольшой льняной мешочек, стянутый шнурком.

— Она влюбилась в Арнауда де Серизэ, бедного рыцаря, незадолго до того нанятого отцом, и сбежала с ним, вместо того чтобы выйти замуж за подысканного отцом жениха. В свое время это вызвало шумный скандал, но ты вряд ли помнишь: ты тогда еще был совсем мальчишкой.

— И в самом деле не помню.

— Арнауд принял меня под крыло, когда я впервые попал на турнир, — щенка, стремящегося стать победителем, щенка, у которого мечтаний было куда больше, чем здравого смысла. С тех пор мы прикрываем спину друг другу, разделяем триумфы и неудачи, которых, надо признать, больше. Вот, здесь чистая рубашка и белье. — Харви сунул мешочек в руки брату, порылся еще и извлек на свет поношенную, но достаточно чистую тунику из серовато-зеленой шерсти. — Вот, возьми пока это. Доберемся до города — раздобудем тряпок для одежды. — Харви сунул тунику в тот же мешочек и добавил кожаную флягу с жидким мылом. — Давай, отправляйся на речку.

Александр медленно пошел через луг. Ноги болели, в висках пульсировала легкая усталость — и все-таки главным было непередаваемое ощущение свободы! Свежий ветер обвевал кожу, сквозь редеющие облака проступала весенняя голубизна; свободен! И все в этом мире теперь зависит от него самого…

Небыстрая речушка была шириной едва ли десять ярдов в самом широком месте. Чуть поодаль у противоположного берега плескались какие-то птицы, видимо куропатки, поднимая серебристые брызги. Длинные, как копья, стебли камыша шуршали и качались у самого края воды. Александр разложил чистую одежду на пятачке молодой травы и присел рядом. Солнце ласково пригревало спину; издалека доносились возгласы рыцарей, отрабатывающих боевые приемы, и глухой стук копий, ударяющих в щиты. Он вообразил, что скачет на боевом коне с копьем в деснице и щитом, прикрывающим сердце. Кони сближаются; точно направленное копье, удар наконечника в щит — и противник вылетает из седла под восторженные крики зрителей, ценителей воинского искусства…

Легкая улыбка тронула уголки рта. Александр поднялся, разделся и вступил в поток. Сразу возле берега оказалось по пояс, а вода — очень холодной. Дыхание перехватило, а живот втянулся так, что прилип к хребту, и все тело пробила крупная дрожь. Юноша был отнюдь не неженкой; но даже с вдвое большим количеством мяса на костях лезть в такую воду было холодновато. Александр поспешно открыл флягу с мылом, быстро, но старательно избавляясь от двухнедельной грязи и пота, намылил голову и тело. Кожа покраснела; мыло попало в глаза, Александр зажмурился. Так, не открывая глаз, он окунулся с головой еще и еще и, задыхаясь, вынырнул и открыл глаза.

К реке приближалась девушка с глиняным кувшином. Кажется, ничего вокруг она не замечала: напевая негромко, следила за своими ножками, которые выделывали легкие танцевальные па. Голова была непокрытой, свидетельствуя о том, что она — еще ребенок, еще не обручена, хотя фигура уже приобрела женственные очертания. Тяжелая коса с вплетенной синей лентой доходила до пояса. Когда она подошла чуть ближе, Александр узнал девушку, которая накануне кормила его похлебкой. Манди де Серизэ, дочь партнера Харви, к очагу которого они приглашены на обед.

Она присела чуть выше по течению и, не переставая напевать, опустила кувшин в воду и лишь тогда повернулась и увидела Александра. Серые глаза расширились; юноша стоял обнаженным, едва по пояс защищенный от взгляда прозрачными, чуть искажающими струями. Капельки скатывались по красивому островку темных волос на груди и исчезали в полоске растительности ниже пупка. Щеки Манди вспыхнули, и девушка быстро отвернулась к кувшину.

Александр не знал, заговорить или промолчать: ему еще никогда не приходилось оказываться в подобной ситуаций. Наконец, он решил что-нибудь сказать, поскольку предстояла встреча у семейного очага де Серизэ.

— Мадемуазель… — произнес он формальное приветствие и тут же подумал, что в данной ситуации звучит это по-дурацки.

Она застенчиво кивнула, выпрямилась и, хотя румянец еще цвел на щеках, вновь взглянула на юношу и спросила:

— Вам сегодня уже получше?

Глаза ее скользнули по рубцам на запястьях, а затем по его торчащим ключицам.

— Да, немного, — Александр прочистил горло. — Весьма любезно было со стороны вас и вашей матери проявить ко мне вчера такое участие.

— Возможно, в условиях турнира мы заботимся и о своих интересах. Мой отец и Харви — давние друзья…

— Да, он говорил мне об этом. А сегодня вечером мы приглашены отобедать у вашего очага… — Собственный голос показался Александру неестественным, а фразы — какими-то неуклюжими.

Она подняла кувшин, пролив несколько капель на платье, и сказала:

— Мне пора. Маме нужна вода.

Александр кивнул, уже почти ничего не соображая от холода. Но во взглядах, которыми обменялись молодые люди, было нечто новое и странное для них обоих, больше чем просто любопытство.

Девушка резко повернулась, расплескав еще немного воды, и пошла через луг, чуть наклоняясь от тяжести полного кувшина. Александр поспешно выбрался на берег и старательно растерся куском старого полотна. Живот сводило от нетерпения, опаски и острого чувства голода.