Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 17

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+4470
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько
  • Язык: ru

ГЛАВА 17

Дорога была длинной, и ноги Манди превратились в сплошную рану, ее платье было покрыто пылью. Она была рада принять предложение поехать в повозке семейства, направлявшегося на рынок в Лаву с излишками продуктов, чтобы продать их или обменять.

Мать, пухлая и общительная, подвинула своих пятерых детей в повозке к ивовым корзинам, наполненным яблоками и грушами, чтобы Манди могла прислониться к мешку соломы, которая действовала как прокладка в тряской небольшой повозке. Дети — от крошечной девочки, завернутой в пеленки, до загорелого долговязого мальчика, почти юноши, возбудили ее любопытство. Их отец щелкал языком, и крепкие коричневые кобылки, запряженные в повозку, напрягались и начинали брести чуть побыстрее.

— Вы собираетесь на рынок, госпожа? — спросила женщина. Ее глаза горели любопытством, как у ее детей. Женщины, путешествующие в одиночестве, были обычным зрелищем, но они были редко так же молоды, как Манди, и хотя ее платье покрылось пылью и измялось, все еще видно было, что оно красиво и сшито из хорошей ткани.

— Нет, в замок, — отвечала Манди, зная, что в обмен на поездку она обязана разговаривать с этими людьми; не имело никакого значения, что она хотела отдохнуть и поспать. В течение прошедших трех недель, которые она находилась в дороге, она чувствовала себя нездоровой, слабой и утомленной. Но, по крайней мере, цель уже была видна.

— Я была швеей при леди Элайн. Надеюсь, что она снова возьмет меня на службу.

Женщина посмотрела на нее.

— Почему вы оставили службу в первый раз? — спросила она прямодушно.

— Мой отец служил у лорда Бертрана. Когда он был убит, мы должны были уйти.

— И теперь у вас нет мужчины, необходимого любой девушке?

Манди смотрела вниз на свои руки, чтобы избежать практичного, пристального взгляда.

— Мой отец умер весной, — сказала она, — моя мать — годом раньше, и у меня нет опекунов теперь.

Несмотря на все старания сдержаться, ее подбородок дрожал.

Лицо женщины по-матерински смягчилось.

— Я правда огорчена слышать о ваших потерях, — сказала она. — Для женщины быть одной всегда трудно, но вы не могли бы сделать ничего лучше, как разыскать леди Элайн. Она нуждается в помощницах, имея в доме новорожденное дитя и мужа, раненного на войне. Ох, да вы не знаете, — сказала она, видя изумленный взгляд Манди. — Они с Амоном де Ругоном поженились через три месяца ее вдовства. Накануне дня святого Жиля звонили в колокола в честь рождения их сына, и я слышала, что он необычайно крепкий для ребенка, родившегося всего через семь месяцев после свадьбы.

Манди слушала это в тишине. Ее собственное очищение опаздывало почти на десять дней. Она пыталась отгонять ужасающее подозрение, что она могла быть беременной, но с каждым днем, который проходил без признака крови, это становилось все более вероятным. Теперь слова женщины встревожили ее. Не было никакой свадьбы для нее, она убежала от предложения и все еще не была уверена, что поступила правильно.

— В прошлый базарный день мы услышали, что лорд Амон получил удар копья в плечо во время кампании с королем Ричардом, — продолжала женщина, так как Манди молчала. — Это удержит его дома достаточно долго, чтобы родить другого ребенка, правда?

Малышка зашумела, просясь на свободное материнское колено. Женщина подняла ее и обняла.

— Уже почти приехали, любимая, — успокоила она и посмотрела над взлохмаченной темной головкой на Манди. — Что и говорить, хотела бы я посмотреть, как леди Элайн обходится без своих слуг. Особенно если обзаведется такой оравой, как мой выводок. — Она оглядела нежным взглядом своих детей.

Манди возразила:

— Леди Элайн более находчивая, чем вы думаете. Она не стала обзаводиться детьми при своих первых мужьях, не так ли, подождала, пока не вступила в брак с человеком, которого она выбрала?

— Я допускаю, что она знала, что делает, — неохотно ответила спутница и затем кивнула на небольшой узелок Манди. — Так что вы — швея, да?

Их разговор перешел на предмет шитья, и Манди подарила женщине медную иглу и моток алой ленты. Женщина засветилась удовольствием и горячо пожелала Манди всего хорошего, когда они расстались на рынке.

— Вы следите за собой сами теперь, девушка, — сказала она, тепло пожимая руку Манди. — Боюсь даже представить себе, что моя дочь окажется в мире одна. — Она крепко прижимала младшенькую к своей юбке, пока говорила.

Манди улыбнулась и поблагодарила ее, тронутая материнской заботой, и в то же самое время с особой остротой ощутила, как в ее собственной жизни не хватает тех, кто бы так переживал о ее судьбе.

Слезы затуманили глаза; она оставила семейство, суетящееся вокруг повозки, пока они разгружали свои припасы, и пошла в сторону замка.

— Мальчик. — Элайн улыбнулась довольно, гладя на своего спеленутого младенца, дремлющего в колыбели. — Но, конечно, Амон и я знали, что будет именно мальчик.

Манди глядела пристально на младенца, на его пушок рыже-белокурых волос и мелкие черты. Внезапно созерцание было нарушено каким-то шевелением в пояснице и спазмом, перехватившим желудок.

— Он такой красивый, — услышала она свой голос.

Элайн посмотрела на нее искоса и слегка нахмурила вздернутые брови, но не сделала никакого комментария.

— Мы назвали его Жиль, в честь святого его дня рождения. Король Ричард должен быть его крестным отцом. Амон такой гордый, что едва может просунуть свою голову через тунику — так сильно она распухла.

Шутка вызвала не более чем легкое растяжение губ Манди. Она прижимала свои руки плотно к животу и молилась молча про себя, чтобы сегодня вечером начались месячные. Затем, зная, что Элайн смотрит на нее внимательно, она сделала над собой усилие, чтобы оторвать свой взгляд от младенца и попытаться улыбнуться пошире.

— Представляете себе, с раной, которую мой муж получил в плечо, он счастлив, что вообще сохранил голову, — добавила Элайн. — Он боролся с лихорадкой, когда добрался до дома, и я боялась, что могу потерять его, но, слава Богу, он вполне окреп и теперь стал капризным больным.

Она говорила легко, но смотрела пристально, оставаясь тревожно практичной.

— Пойдем. — Она взяла руку Манди и направилась прочь от колыбели в предпокой. — Вы поспите здесь, как другие девушки до вас. Можете использовать этот сундук для своих вещей.

Манди поблагодарила ее неуверенным голосом. Совсем бледная, она едва держалась на ногах.

Элайн махнула рукой успокаивающе.

— Времени у нас достаточно для всего. Глядя на вас, я сомневаюсь, что вы способны хотя бы заправить иглу: Ложитесь и спите. Сигнал к обеду не прозвучит, по крайней мере, еще час, и я не в таком отчаянном положении, чтобы требовать от вас начинать шить прямо сейчас.

— Со мной все в порядке. — Манди вздернула подбородок.

— Деточка, да вы просто шатаетесь, под глазами темные круги; такое впечатление, будто вас избивали, — возразила Элайн и направила ее в сторону пустой кровати. — Ложись и спи.

Она забрала у Манди узелок и сама положила его в сундук, затем подтолкнула девушку на кровать и сняла с нее туфли, цокая языком при виде растертых подошв.

— Спать, — скомандовала она. — Перестань сопротивляться и закрывай глаза.

Слова Элайн будто дали некое необходимое разрешение. Манди расслабилась, и хотя сначала веки трепетали и с принуждением закрывались, скоро сбросили напряжение: она впадала в непробудный сон.

Госпожа укрыла ее шерстяным покрывалом, предупредила женщин, чтобы не крутились около нее, и ушла разговаривать с мужем.

Амон де Ругон сидел в спальне в кресле под светильником на стене. Сюда он часто удалялся, утомленный дневной суматохой в большом зале.

Его рука была подвязана на ремне, чтобы он не мог шевелить поврежденным плечом, а нос уткнулся в книгу, которую принц Иоанн дал ему, — «История Британского королевства, изложенная Джеффри Монмаутом».

Элайн была слишком беспокойная, слишком полна живой энергии, чтобы погружаться в исторические изыскания, но она понимала их ценность для своего мужа в такие тихие моменты жизни быть в некоторой степени ученым. И ценила подарок, книгу, украшенную сусальным золотом, как залог или доказательство признания заслуг Амона правящей Анжуйской династией.

Подойдя к мужу сзади, она поцеловала его в шею и небритую щеку.

— Снова странствуешь по дебрям прошлого? — поддразнила она.

— А вы можете предложить лучшее времяпрепровождение? — ответил он, забавляясь. Раненый, одинокий и брошенный мужчина — чем еще заняться, чтобы сделать досуг менее скучным?

Элайн засмеялась и села на колено мужа, заставив его отложить книгу в сторону.

— Вы не станете ценить мою нежность так сильно, если я позволю вам воспринимать ее как данность, — промурлыкала она у его губ.

Они горячо поцеловались, но Элайн взвизгнула и вскочила быстро с его колена, когда обнаружила, что поврежденная рука уже вовсе не на ремне.

Она шлепнула мужа и потерла ягодицу, которую он коварно щипнул.

— Я никогда не принимаю ничего за данность, — посмеиваясь, ответил он. — Чего никак нельзя сказать о вас.

Элайн отвернула носик, но обида была только притворной.

Она налила им обоим по чаше вина и села на его колени перед испускающей тепло жаровней. Наступила тишина, которую каждый воспринимал как блаженство. Чувство, возможно, острее переживала Элайн, которая знала, что ей повезло не стать вдовой. Если бы удар копья оказался чуть более сильным или пришелся немного рядом, Амона не было бы здесь теперь радом с ней.

— Итак, — сказал он через некоторое время, — вы взяли этого ребенка-швею снова в ваше услужение.

— Не такой уж ребенок, — сказала Элайн. — Если я не ошиблась, она родит сама до следующего лета. Ее глаза так округлились, когда она рассматривала нашего сына, и рука гладила живот.

— Она ничего вам не сказала? — в голосе Амона сквозило открытое любопытство. Вынужденно ограниченный в движении, он находил острый интерес в тривиальных вещах, на которые обычно не тратил время. Он был в зале, когда прибыла Манди, и слышал ее просьбы к Элайн о месте в доме.

Элайн покачала головой.

— Она почти валилась с ног, так что я уложила ее в кровать. Она не сообщила мне ничего нового к тому, что сказала в зале, но вскоре я это узнаю.

— Интересно, что случилось с ее мужчиной, — задумался Амон. — Их было трое, защитников ее чести, как я восстанавливаю в памяти — ее отец и те два брата; один большой, как медведь, и другой — такой тихий, как олень в лесу. Вы немного увлеклись младшим, не правда ли?

— Не я, а король Ричард, — сказал она без выражения.

— Да, он был красивым парнем, — отозвался Амон в своем тоне. — И весьма умелым. Уильям Маршалл хвалил его, а он не тот человек, кто раздает дешевые похвалы, хотя, по моему мнению, юноша действовал под влиянием момента, не думая о последствиях.

— И теперь Манди пришла к нашим воротам, лишенная всех трех защитников и в стесненных обстоятельствах. Еще одна неделя на дороге, и ее башмаки износились бы напрочь. — Элайн сжала губы.

— Обычно вы не такая уж покровительница бесприютных, а особенно красивых бабенок, — кольнул Амон.

— Если бы я подумала, что она стала угрозой вашей верности, то выцарапала бы ваши глаза, а не ее, — предупредила Элайн с полусмехом. — Нет, вы не должны думать, что мое сердце вдруг растаяло. Да, девушка в затруднении, но это — более чем просто благотворительность, которая побуждает меня взять ее к себе. Она — лучшая швея, с какой я когда-либо сталкивалась, и отличная компания, когда никого больше нет под руками. Кроме того, — Элайн скользнула взглядом через плечо на Амона, — она не какая-нибудь обычная нищенка. Ее дед — влиятельный английский барон.

— Ох, хватит, вы дразните меня!

— Нет, это — правда. Мать Манди была знатного происхождения, но сбежала с безземельным рыцарем, и они путешествовали по турнирам для того, чтобы жить.

— Манди рассказала вам это, я полагаю? — небрежно спросил Амон.

— Это не история из рыцарского романа, если вы это имеете в виду. — Элайн подняла голову.

— Но она не сообщала вам, кто он?

— Думаю, что она не хотела, чтобы я знала. Проговорилась лишь однажды, когда была сильно взволнована. — Она окинула взглядом мужа. — Я ручаюсь за ее честность. После брака с Бертраном я стала отличать ложь от истины.

Амон потер подбородок.

— Тогда почему, если ее обстоятельства так стеснены, она не отправится в Англию, к своему деду?

— И появится на его пороге с распухающим животом, свидетельством сомнительного прошлого? — Элайн закатила глаза, удивляясь тупости реплики при таком-то остром уме. Мужчины бывают так слепы… — Он скорее выставил бы ее за дверь, чем встретил с распростертыми объятиями, и у нее тоже есть изрядная гордость. Я верю, что единственный путь, которым она должна показать свое благородное происхождение, — стать действительно леди… и не думаю, что это когда-нибудь изменится.

Харви в ужасе задрожал перед братом Радульфусом.

— Нет! — он заревел. — Вы что, палач? Не дам резать!

Он попытался отдернуть чудовищно распухшую, лоснящуюся ногу прочь от пристального взгляда монаха, но боль была такой ужасающей, что его голос перешел в крик и он почти потерял сознание.

— Иначе вы умрете, — сказал Радульфус. — Я испробовал все самое лучшее, чтобы сохранить вашу ногу, но повреждение слишком серьезное. Если я не отрежу гнилую плоть сейчас, инфекция распространится по всему телу, и вы умрете в течение двух дней, возможно раньше.

— Тогда позвольте мне умереть, — задыхался Харви. Пот темнил его белокурые волосы, и яркие точки лихорадки покрыли его изможденные скулы. — Если вы спасете мне жизнь, я просто останусь на этом свете бесполезным калекой. Исповедуйте меня и позвольте мне уйти!

Радульфус нахмурился. Харви закрыл глаза и попытался отвлечься от тошнотворной лихорадочной агонии поврежденной ноги.

Лазарет аббатства был холодной, вместительной комнатой, строгой, но спокойной. Осенний свет лил янтарные лучи на светло-коричневые стены, и через свод окна виднелся ясно-синий небосвод. Харви представил себя идущим в кристально чистом воздухе, на своих двух ногах, по хрустящему слою осенних листов. Но он не никогда не сделает это снова. В течение двух дней он превратится в ничто. Его положат в яму и покроют гниющий труп темной землей. Снова, в кошмаре, от которого не мог избавиться, он пережил момент, когда Солейл упал, и он знал, что не было ничего, что он мог бы сделать, чтобы перехитрить несчастье. Треск, треск дробящихся костей…

Влажность его тела не могла скрыть текущие из-под век слезы в смеси жалости к себе и горя.

— Вы слишком сильны для того, чтобы исповедаться и отойти с миром, — сказал Радульфус, наклоняясь над ним снова. — Да, правда, у вас будет только одна нога, но это не сделает вас бесполезным калекой. Только ваш разум может сделать вас таким.

Харви изрыгнул проклятия, которые заставили помощника-послушника Радульфуса участить дыхание и вытаращить глаза. Радульфус, тем не менее, выслушал это без особой реакции. Он слышал слова и страшнее в сотни раз и знал, что они были призваны помочь человеку скрыть страх.

— Ваш брат доставил вас сюда и возложил на меня заботы о вас, — сказал он. — Я не предам его доверие. Когда он вернется, я хочу видеть, как вы приветствуете друг друга, а не ведете его в свою могилу.

— Ха, вы думаете, что я буду спасен, если вы отрежете мою ногу? — сказал Харви, сцепив зубы.

— Может и нет, но альтернативой является только смерть.

— Единственная определенная вещь в жизни — то, что все заканчивается смертью, — возразил Харви и еще раз попытался избежать пристального взгляда монаха, уставясь в холодное золото стен, будто желая смешаться с ними. Он видел костоправов в работе на поле боя и часто думал, что неплохо бы как-то запасать отрезанные части, поскольку они наверняка понадобятся другим людям, избравшим опасную профессию.

Он должен выбирать между шансом жизни — но измененной жизни — или определенностью смерти. Это было решением человека, поставленного в безвыходное положение, с пропастью за спиной. Верил ли он Радульфусу? У него не было выбора.

— Исповедуйте меня, — сказал он, не отводя взгляд от стены, — и затем делайте что хотите.