Прочитайте онлайн Победитель, или В плену любви | ГЛАВА 1

Читать книгу Победитель, или В плену любви
3718+4444
  • Автор:
  • Перевёл: О. И. Кубатько
  • Язык: ru

ГЛАВА 1

ГРАНИЦА БРЕТАНИ,

ВЕСНА 1193 ГОДА

Харви де Монруа услышал весть о том, что его единокровный брат Александр приехал в лагерь, когда валялся в своей палатке с кувшином крепчайшего сидра и потаскухой. С самого рассвета моросил дождь. Влажная серая изморось и туман скрывали ристалище. Кутаясь в плащи и стеганки, рыцари и оруженосцы с ворчанием играли в кости. Этой ранней весной казалось, что весь мир в целом, а Бретонское пограничье в особенности, как бы выпал из времени. Харви не удивился бы, увидев Артура, Джиневру и всех рыцарей Камелота, появляющихся на темных лошадях из туманной завесы дождя, скрывающего деревья ближнего леса. Во всяком случае, удивился бы меньше, чем от вести, что юнец, которого он в последний раз видел одиннадцатилетним мальчишкой на похоронах их отца, юнец, который, как считал Харви, избрал карьеру священнослужителя, ждет его у главного лагерного костра.

Солдат сообщил эту весть осторожно, словно боясь, что Харви оторвет ему голову за доставленную неприятность, — заглянув под полог палатки, и тут же возвратился к прерванной партии в кости.

— Мощи Христовы! — вскричал Харви и сел на соломенной подстилке. Голова закружилась, и потребовалось усилие, чтобы собраться. Поднеся глиняный кувшин с сидром к губам, Харви с трудом сделал пару больших глотков.

Молодая женщина, блондинка со спутанными сальными волосами, перекатилась на живот и потянулась к кувшину. Харви вытер рот тыльной стороной ладони и передал ей сидр.

— Вам надо идти? — спросила она, видя, что Харви потянулся к одежде.

Элис была одной из многих падших женщин, которые следовали за рыцарями и солдатами на турнирах и войнах, обстирывая и ублажая мужчин, готовя им пищу. Некоторые стали солдатскими женами, другие принадлежали любому мужчине, который мог оплатить их услуги. Элис относилась к последним, но честолюбиво стремилась изменить свой статус, и Харви частенько пользовался преимуществами, которые давали эти ее устремления. Но, похоже, на сегодня с галантностью было покончено.

— К сожалению, милашка, приходится, — ответил он с сожалением и раздражением.

Остерегаясь резко наклонять гудящую голову, он осторожно стал нашаривать брюки и ремень.

— Позвольте мне, — попросила Элис и, встав на колени перед ним, помогла натянуть штанины; а затем ее пальцы заскользили по его голым бедрам, а ее полные груди заколыхались под тонкой сорочкой.

Харви закрыл глаза и сглотнул.

— Остановитесь, распутница, — простонал он. — Я же не могу появиться перед парнем с эдакой оглоблей в промежности.

Элис захихикала, но, пока он решительно не отстранился, ее пальцы игриво ласкали низ его живота.

Харви взял другой кувшин сидра, отхлебнул и скривился от кислого вкуса, заполнившего рот.

— Александр!

Он повертел имя на языке и попробовал придумать нечто остроумное, но смесь спиртного и жажды не способствовала полету мысли. Хмурясь, Харви напялил желтую полотняную, изрядно усеянную пятнами рубаху и несвежий колет. В памяти сохранился образ тощего, крутобрового и тонконосого мальчика с огромными глазами цвета ореха под копной чернющих завитков — нечто решительно отличное от всех остальных Монруа, ширококостных блондинов с простоватыми и несколько наглыми физиономиями. Но воспоминание семилетней давности наверняка не более свежо, чем предметы его бессменной одежды.

— Гордое имя, — хрипловато отозвалась Элис.

— Полагаете? — Харви уже завязывал тесемки башмаков. — Фактически его окрестили Александросом, в угоду его матери, но она была единственной, кто употреблял это имя.

— Александрос? — переспросила Элис, подняв брови. Окончание с трудом далось ее языку — давало знать о себе количество выпитого сидра. Они с Харви пили наравне.

— Это по-гречески, — сказал Харви и наградил ее легким подзатыльником. — Овдовев, мой отец предпринял паломничество во Святую землю, но добрался только до берегов Босфора. Он возвратился домой с несколькими волосками из бороды святого Петра и матерью Александра. Мы не ожидали, что он снова женится — у него же было пять сыновей. Но старый ублюдок оказался непредсказуем; и предполагаю, перед экзотичностью Анны устоять было сложно. Величайшее сокровище Константинополя — так он всегда говорил о ней.

Харви пошевелил пальцами ног. Подошва одного башмака была протерта; другой был кое-как заштопан, и между редкими стежками проглядывала плоть.

— О, Господи, — прорычал Харви. — К чему сокровища Константинополя, скажите вы мне, что, во имя пальцев Христовых, этот маленький дурачок делает здесь?

— Возможно, он принес вам семейные новости? — предположила Элис, закрывая короткую сорочку штопаным льняным платьем.

— Ха, единственная новость, способная меня заинтересовать, — это то, что я вошел в наследство, но это весьма сомнительно, и Александр, кстати, по линии наследства идет за мной.

— Тогда пусть подождет подольше.

Харви с раздражением поглядел на нее — он предпочитал, когда рот Элис не был занят болтовней.

— Ладно, немного приберите этот беспорядок. — Он обвел рукой пространство палатки, где разве что дюйм пола был свободен от разбросанных вещей и прочих развалин кочевого существования.

Элис улыбнулась, протянула ладонь и мило сообщила:

— Дополнительные услуги — за дополнительную плату.

Харви, хмурясь, полез за ворот, где под рубашкой прятался тощий кошелек, нашел маленькую серебряную монету и отдал, добавив:

— Пиявка, а не женщина.

— Но я же сосу не только кровь, правда? — бросила она провокационно, когда Харви откинул полог и вышел под мягкие струи весеннего дождя.

Из-за палаток, от ристалища доносился глухой топот копыт, ударяющих по влажному торфянику, и знакомый треск копий, бьющих в щиты, — рыцари занимались своим делом, готовясь к турниру, который открывался через два дня. Другие возились с оружием и доспехами: они непременно заржавеют в такую погоду, и придется весь вечер перед турниром их чистить и полировать. Харви давно уже избавился от подобного энтузиазма.

Первое, что он увидел, подходя к общему костру, был конь; его ребра уныло выпирали под слоем грязи. Харви поджал губы: такое состояние коня было само по себе тяжким обвинением владельцу. Рыцарь, который придерживал уздечку, встретил Харви красноречивым взглядом.

Харви свел брови, обошел теплую волну огня и встретился лицом к лицу с Александром.

Юноша был высок и строен, как молодая ива, и дрожал всем телом, явно не в силах совладать с дрожью. На плащ на его плечах из некогда хорошей, но теперь грязной и изношенной синей шерсти был наброшен — для тепла — кусок домотканого полотна и пришпилен костяной, лишенной орнамента пряжкой. Туника и шоссы были тонки и истрепаны; а башмаки, пожалуй, раз в десять хуже, чем у самого Харви.

Все это старший брат оценил одним взглядом, отметив и длинный кинжал на поясе парня.

Густые черные завитки плотно сбиты, но под ними Харви почувствовал продолговатую лепку черепов рода Монруа; лоб гладкий и смелый, с легким отпечатком юношеской мягкости. Прямые черные брови и глаза цвета темного меда — византийское наследство от матери, тонкие монашеские руки. Но больше ничего монашеского во внешности сегодняшнего Александра не наблюдалось.

— Приятный сюрприз! — легкомысленный тон Харви скрыл противоречивые эмоции, вспыхнувшие в рыцаре. — Но в самом ли деле я имею удовольствие лицезреть своего брата?

Юноша вскинул голову и выдавил хрипло:

— Я могу это доказать.

Он сунул руку под платок и плащ и вытянул шнурок, на котором висел небольшой греческой работы золотой крест с аметистовыми кабошонами.

— Это крест моей матери. Она привезла его из Константинополя и всегда носила на груди. Вы это знаете…

Харви прикоснулся к кресту, хранящему тепло груди брата, И заметил резкие багровые рубцы на запястьях Александра.

Золото мерцало в ладони Харви, весть о богатстве, куда большем, чем стоимость этой реликвии. Сам Александр — вот главное наследие, оставленное отцом и Византией, большее, чем какая-то драгоценность и экзотическая красота его матери.

— Вам и не надо ничего доказывать, я и так знаю, что мы — родная кровь, — сказал Харви бесцеремонно и возвратил реликвию, — спрячьте как положено и не спешите всем показывать. Людей грабят и убивают за меньшее.

Непослушными руками Александр завозился под одеждой, возвращая крест на грудь. Острый нежелательный укол нежности умерил гнев и раздражение Харви, и он спросил заметно мягче:

— Что ты делаешь здесь, парень? Для того, кто стремится стать монахом, у нас совсем неподходящее место.

Глаза юноши вспыхнули, подвижные губы искривились:

— Я никогда не стремился стать монахом! Меня отправили в монастырь против моей воли! А теперь я ушел и больше не собираюсь возвращаться. — Александр шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Вместо этого я решил присоединиться к вам.

— Для чего? — спросил ошеломленно Харви.

— Хочу изучить воинскую науку, хочу стать рыцарем.

Кто-то засмеялся и торопливо скрыл смешок кашлем.

Лицо Харви помрачнело, а губы стали такими жесткими, что слова выдавливались с трудом.

— Мое пожарище — не предмет для учебы, — жестко сказал он. — Я наемник. Зарабатываю на кусок хлеба руками и зубами. И не могу себе позволить тащить обузу — необученного слабака с монастырскими навыками. Отправляйтесь к своей братии и ищите убежища там.

— А они вернут в лоно забитых служителей церкви — только сначала сами изобьют снова как следует… — парировал, сверкнув янтарем и топазом глаз, Александр. — Лучше уж голодать!

— А придется! — рыкнул Харви, но на самом деле его решимость угасла: в сознание врезались тревожные слова «изобьют снова» вкупе с отметинами от жестоких пут на запястьях брата.

Харви уже понимал, что не может оставить Александра в таком состоянии: парень не протянет и недели.

Дождь усилился — тяжелые, крупные и холодные капли разрубали туман. Рыцари прекратили скакать на ристалище. Знамена на вершинах палаток и шатров намокли и обвисли, теряя благородные цвета под ударами дождя.

Харви прочистил горло и сказал:

— Ладно, пока не пройдет дождь, спрячемся в палатке. Но не думайте, что я собираюсь возиться с вами…

Юноша вздохнул, попытался что-то сказать, но слово так и не последовало. Вместо этого глаза закатились, а колени подогнулись.

Быстрая реакция опытного вояки позволила Харви подхватить падающего брата прежде, чем тот ударился бы головой о треногу большого общего котла. Подхватил — и поразился, насколько тот легок: кожа да кости.

— Эй, Харви, вы превращаетесь в отменную няньку! — каркнул лысеющий с тяжелым животом рыцарь.

— Заткни пасть, Осгар, — огрызнулся Харви.

Рыцарь, который держал узду изнуренного коня Александра, поднял руку, привлекая внимание Харви, и спросил:

— Отвести его к остальным вашим коням?

— Делайте что хотите, Арнауд, — бросил Харви сквозь зубы. — Можете выехать на нем на очередном поединке!

Подгоняемый веселым смехом и безобидными оскорблениями, Харви взвалил Александра на плечо и понес к палатке.

Там Элис, которая раздобыла где-то метлу, размашисто разгоняла хлам и мусор по углам.

Харви бесцеремонно скомандовал:

— Отправляйся к старой Милдред и возьми флягу можжевеловки.

Потаскуха одарила его тяжелым взглядом, но молча прислонила метлу к столбу шатра и вышла.

Харви положил Александра, на подстилку и нахмурился. Что, Бога ради, дальше делать с этим парнем? Собственные тело и душу сохранить непросто, а тут еще такое бремя, зеленый юнец!

Элис возвратилась, принесла джин; огромный рог был почти до краев наполнен бесцветным крепким варевом. Понаблюдав, как Харви укрывает юношу одеялом, она спросила:

— И как вы собираетесь его напоить?

— Иисусе, ты, распутная девка, не соображаешь, что ли? Это же не для него! Не видишь что ли, что он без чувств! — заорал Харви, выхватил рог, хлебнул и задохнулся от огненной крепости напитка.

Элис подошла к ложу, где совсем недавно предавалась любви с Харви; теперь здесь лежало длинное тощее тело юноши. Он был по-прежнему бледен как смерть, глаза запали, острые ребра выпирали даже сквозь одеяло.

— Это и в самом деле ваш брат?

— А то. Пустил бы я на свое ложе щенка не своей крови! — Харви прицепил рожок к поясу и несколько раз погладил брата по влажным черным кудрям. — Раньше говорили, что его определили послушником в монастырь в Кранвелле. Но теперь что-то не похоже, что он будет носить тонзуру.

Элис прикусила губу и спросила:

— И что вы собираетесь делать?

— Силы Господни, если бы я только знал!

Элис посмотрела-посмотрела, прищурясь, и сказала:

— Вы задолжали мне за джин.

— А вы мне задолжали за полдня постельных утех, — парировал он. — Так что мы квиты.

Элис впилась в него взглядом, но Харви даже головы не повернул, неотрывно глядя на распростертого на ложе брата. Тогда Элис вскинула голову и выскочила из шатра, оставив откинутым полог.

Дождь все барабанил, все шел, усиливая ароматы молодой травы, лесной растительности, пробуждающейся от спячки, грибов и влажной почвы. В задумчивости потягивая джин из рожка, Харви слышал доносящиеся от костра и из шатров неразборчивые звуки разговоров, внезапные всплески смеха и унылый стук топора, раскалывающего бревно. Крепкий джин жег желудок.

Александр тихо застонал, веки затрепетали. Харви подхватил сильной мускулистой рукой брата за плечи, приподнял и поднес рожок к его губам.

— Ну-ка, глотни крепкого, — скомандовал он.

Александр глотнул — и зашелся от крепкого джина. На скулах вспыхнули алые пятна, а глаза широко раскрылись и наполнились слезами.

— Держись, парень, держись, — улыбнулся Харви. — Знаю, что это поначалу бьет, как латный сапог под дых, но через минуту почувствуешь облегчение.

Гримаса перекосила губы Александра.

— Это вовсю гнали и в Кранвелле, — хрипло бросил он и глянул в глаза брату. — Настоятель держал под ключом, но я как-то стащил — чтобы позлить, — целую флягу. Три дня пил вмертвую, набрался, как собака…

Харви хмыкнул:

— Монахи, думаю, счастливы от тебя избавиться.

Александр с гримасой бросил:

— А я избавиться от них — втрое сильнее.

— Но остаться здесь ты не можешь, сам пойми.

Александр ничего не ответил, только лицо его напряглось и блеснули глаза.

Харви смотрел на брата со странной смесью недоумения и понимания. Тот мальчишка Александр, которого он когда-то знал, был симпатичной заморской штучкой и не заслуживал большего, чем небрежная нежность. Теперешний Александр, в пору возмужания, оказался совершенно иным. То немногое, что мог пока разглядеть в нем, подсказывало, что впереди предстоят большие усилия. Решительный, упрямый и опрометчивый до безрассудства — такие черты могли привести человека к вершинам, но и могли бросить на край пропасти.

Полог шатра откинулся еще больше, впуская волну влажного воздуха. Харви оглянулся, мысленно допуская, что Элис возвратилась, чтобы предпринять очередное нападение на его кошелек, но увидел двух гостей сразу, и не тех, которых можно отшить, как лагерную потаскушку. Это были жена и дочь Арнауда де Серизэ, рыцаря, который взял на себя заботу о коне Александра.

— Леди Клеменс! — произнес Харви с легким трепетом.

— Арнауд сказал, что ваш брат прибыл искать помощи, и что он очень измучен, — сказала Клеменс де Серизэ. — Я принесла немного горячей похлебки из нашего котла и полагаю, вы захотите, чтобы я осмотрела юношу.

Голос ее, приученный обычаями властного семейства, был ровным и ясным. Ростом леди Клеменс едва доходила Харви до подмышек, но в ней ощущались сила и властность, способные подчинить самого могучего рыцаря.

Ее четырнадцатилетняя дочь Манди была на полголовы выше матери, стройная девушка с отчетливо проступающими сквозь платье женственными округлостями. Толстая бронзово-каштановая коса спускалась до талии; взгляд теплых серых глаз из-под красиво очерченных бровей был ясен и светел. В руках девушка держала деревянный, завернутый в чистое полотно, котелок с супом.

В животе у Харви заурчало, когда сытный запах защекотал ноздри.

— Как вам будет благоугодно, — сказал он, указывая на брата, лежащего на соломенном ложе. Разве этим дамам откажешь?

Женщины принялись за дело; Манди изящно опустилась на колени у ложа, а леди Клеменс ловко использовала запасной щит Харви для того, чтобы Александр мог приподняться. Ощущая себя изгоем в собственном шатре, Харви без толку слонялся из угла в угол.

— Вам следует знать, — сообщила Клеменс, искоса взглянув на него, — что Элис ушла с Осгаром. Полагаю, ничего меньшего вы и не ожидали.

Харви пожал плечами, изображая безразличие, и бросил:

— Так или иначе, но у меня теперь нет больше своего ложа.

Клеменс, издала смешок, который можно было расценить и как порицание. А дочь принялась кормить Александра, чьи руки слишком сильно дрожали, чтобы управиться с ложкой.

С каждым глотком горячего наваристого супа бледность сходила с лица Александра, сменяясь легким румянцем. Вскоре он сказал девушке:

— Спасибо. Последний раз я ел три дня назад — и это была заплесневелая корка и немного прогорклой каши.

Харви фыркнул:

— А ты что думаешь, что здесь разживешься чем-то получше? — Но тут же был наказан жестким взглядом синих глаз леди Клеменс.

— Спаси вас Боже, Харви де Монруа, я надеюсь, что никому из нас никогда не понадобится воззвать к вашему милосердию. Неужели вы не позаботитесь о собственном брате?

— Еще и как забочусь, — вскричал Харви, запуская пятерню в волосы, — и потому хочу, чтобы он отправился от меня подальше. Он сбежал, не желая принять тонзуру. Но что можно найти в нашем земном мире турниров? И как, ради Бога, я смогу его поддержать?

Язычок леди Клеменс разил почище меча:

— Вы не жалеете серебра на лишний галлон сидра и распустеху вроде Элис, так неужели не сможете содержать молодого человека — по крайней мере до тех пор, пока он достаточно окрепнет, чтобы перебраться в место получше?

— Я его звал? Разыскал меня, как бездомный щенок…

— Звал или нет — неважно. Важно, что он здесь, и вы ответственны за его жизнь.

Тем временем Александр откинулся на щит и закрыл глаза. Девушка приложила ладонь к его лбу и сказала:

— Мама, он уснул.

Ее слова доносились до Александра как сквозь туман, более густой, чем изморось над лагерем. Запахи высушенной лаванды и древесного дымка как привидения проплывали в его угасающем сознании. Еще одна рука, с кожей чуть погрубее, коснулась его бровей и лба, затем шеи, и далекий голос сказал: «У него лихорадка. Хорошенько укутайте его».

Щит вытащили из-под спины, и юноша вытянулся на подстилке. Одеяло, еще одеяло; их сальный шерстяной запах раздражает ноздри…

Укрытый до бровей, Александр слушал, как разговаривают в шатре — так, будто он и не присутствует. Но ничего такого, чего бы он не знал сам, он не услышал. Да, у него вши и от него воняет; да, рубцы на запястьях оставлены путами; да, он убежал от размеренной жизни монастыря в Кранвелле и сам избрал опасности большой дороги…

Горели рубцы на спине, около лопаток, оставленные плетью. О, если бы монахи научили его молитве забвения…

Мысленно Александр перенесся в Кранвелл, начал спускаться по темной внутренней лестнице к часовне. Холодный камень под ногами, белый парок дыхания, глубокая полночь… Некая фигура в сутане… Чужие пальцы шарят в его гениталиях, непристойный шепоток на ухо… Александр, скорее в панике, чем в гневе, отмахнулся — и удар кулака пришелся в глазницу. Крик, судорожный переступ ног в попытке сохранить равновесие, и затем падение тела по крутым каменным ступеням, кувырком, и до почти самого низа лестницы. Двое послушников задержали падение, не то было бы поздно. В мерцающем свете тонкой восковой свечи Александр мстительно осмотрел травмы брата Алкмунда, заместителя предстоятеля, приора, и с сожалением понял, что тот выживет. Он бросился бежать, но был схвачен; ему скрутили руки за спиной, связали жесткими шнурами, а затем бросили в сырое подземелье под монастырским отхожим местом — дожидаться наказания.

Покушение на жизнь монастырского иерарха — и никто ему не поверит, что это была самозащита: приобретенная к тому времени репутация лишала всех надежд на милосердие. Сколько проступков, да что там, преступлений, было совершено ранее: и кража целебной можжевеловки (он ее выпил всю!), и написание в скриптории монастыря светских любовных поэм — и он еще и распевал их в монастыре! А еще две попытки бегства и серьезное сопротивление, оказанное при задержании… О, сколько мягкости они проявили прежде! Белые и розовые рубцы на спине навсегда оставили всю глубину их снисходительности…

Зловоние и запах плесени раздирали ноздри. Заживо погребен… В странном наклоне повернулись лица — черепа, обтянутые капюшонами… Скелеты, скелеты выбирались с грохотом из стен и звали вступить в хоровод, исполнять танец смерти вместе с ними. В слепом ужасе он бросается к двери, но путь к спасению загораживает брат Алкмунд, и смертоносное ядовитое кольцо на его указательном пальце…

А костлявые руки все ближе, тянут, втаскивают в зловонные стены тюрьмы; он кричит и бьется, пытаясь освободить запястья от тугих веревок, но те врезаются глубже и глубже.

— Ах, силы Христовы, — побожился раздраженно один из скелетов, — разве тут уснешь в таком шуме? — И потряс его за плечи, обдавая лицо зловонным дыханием.

— Рот, завяжите рот.

— Алекс, ты что, слепой? Это сон, кошмар, да и только!

Плечи затрясло еще сильнее. Один за другим скелеты с грохотом скрывались в стене, таща за собой брата Алкмунда. С огромным глотком воздуха, как ныряльщик, выплывший на поверхность, Александр вырвался из кошмара.

Даже в свете масляного светильника можно было различить тревогу на лице Харви.

Пальцы брата болезненно впились в плечо.

— Божьи очи! — зашумел Харви, сверкая белками глаз. — Такие крики и мертвецов разбудят. — В голосе его чувствовалась опаска.

Александр слабо засмеялся на слова брата, но веселья в его смехе не ощущалось. Весь мокрый от пота, он откинулся на жесткую волосяную подушку и попросил:

— Отпусти. Кости переломаешь.

Пальцы ослабели, а через мгновение к губам приблизился ободок кубка. При мысли о джине Александр заколебался, но, пригубив, понял, что на этот раз Харви не подает ничего опаснее, чем прохладное легкое вино, с благодарностью выпил.

— Может убрать свет? — мягко спросил Харви.

— Все равно. Никакой разницы.

— Тогда я оставлю.

Александр повернул голову, увидел, что брат соорудил временное ложе рядом с тем, которое ему принадлежало, и извинился:

— Я не хотел вас разбудить.

— Не морочь голову. — Харви поправил скатанную тунику, заменяющую ему подушку, завернулся в плащ и улегся.

Некоторое время Александр смотрел на отсветы лампады на полотне шатра. Харви захрапел; простые звуки и убогое окружение странно успокаивали. Веки Александра сомкнулись, и он погрузился в глубокую дрему.