Прочитайте онлайн Пиратика-II. Возвращение на Остров Попугаев | Глава первая

Читать книгу Пиратика-II. Возвращение на Остров Попугаев
2216+809
  • Автор:
  • Перевёл: Елена Токарева
  • Язык: ru

Глава первая

1. Ночные совы

— Фу ты, черт! Клянусь бешеным боровом…

— Да заткнись ты! Погоди, пусть пройдут.

Трое контрабандистов в жаркой летней ночи застыли как вкопанные. За спиной у них высились крутые утесы Драконовой бухты. По сторонам тянулся пологий галечный пляж. А впереди расстилалось ночное море, серебрились под луной воды Свободного Ангелийского Пролива.

Вдалеке на воде что-то мелькнуло.

— Призрак, Тинк! Смотри, это же призрак!

— Тише, Билли.

Глэд Катберт хранил молчание. Ему вспомнилась давняя встреча возле мыса Доброй Надежды. После шторма он вместе со всей командой увидел призрак, который, если верить легендам, давно скитался по тамошним морям. Это был Летучий Голландец. Корабль шел под всеми парусами, озаренный сверхъестественным сиянием. Сейчас им встретилось примерно такое же судно — такое, да не совсем.

Самое странное, на нем не горело ни одного огня.

Черный корабль, с низкой осадкой, трехмачтовый. Паруса тоже черные, или же очень темные, даже при свете луны. Ни одного флага, никаких опознавательных знаков. Мало того — судно было окутано чем-то вроде паутины, грязноватые клочья свисали со снастей и плыли за кормой по серебристой глади воды.

При виде Летучего Голландца Катберту и его спутникам пришло на ум старинное поверье: если команда встретила покинутое судно, значит, кто-то непременно умрет. Так всегда бывало, вспомнил Катберт.

— Что ты об этом думаешь, Глэд? — шепнул ему на ухо Тинки.

— Я-то? — переспросил Катберт. — Откуда мне знать? Но это не призрак. Корабль настоящий. Как пить дать настоящий.

Куда он направлялся, черный корабль без огней? Судя по его курсу, к востоку вдоль берега. Может, даже к Доброделу или Допохорону. Но уж никак не во Франкоспанию. С весны Свободная Ангелия вела с франкоспанцами войну.

На луну набежала туча, судно скрылось вдали.

Возле скал на краю пляжа стояли пони, уже с грузом. Вверх, к Огненным Холмам, вела тропинка.

— Хоть в одном повезло, — сказал Тинки, когда они брели назад по каменистой тропе. — Когда появился этот черный, наша лодка была уже далеко.

Катберт искоса бросил взгляд на Тинки. Вид тот имел самый что ни на есть разбойничий: темные волосы, глаза с хитрецой, засаленная тряпка на шее. Однажды он повстречал Катберта в таверне «Утка и сэндвич» в Харрисе и втянул в контрабандный промысел. Глэд уверял, будто взялся за это дело только ради того, чтобы уйти с глаз долой от супружницы. Он считал, что контрабанда помогает ему держаться поближе к морю. С тех пор, как Артия покинула свой корабль и распустила команду, он места себе не находил.

Возле навьюченных пони сидел Джоллап, контрабандист-фонарщик. В его обязанности входило подавать фонарем сигналы лодкам, идущим к берегу. Облокотившись о бок одного из животных, он звучно храпел. Так бывало всегда.

Тинк пинками разбудил его.

— Да у тебя из-под носа могли весь товар унести!

Они побрели вверх по узкой тропе, петляющей между обрывистыми кряжами. Через двадцать минут, поднявшись на холмы, торопливо огляделись. До наступления весны Огненные Холмы Святого Леонарда и Дракона всегда были тихи и безлюдны. Но с началом войны здесь построили невысокие башни с маяками, готовые подать сигнал, если франкоспанцы затеют вторжение. Неосмотрительный путник рисковал наткнуться на военный патруль Свободной Ангелии. Но от солдат всегда получалось откупиться: поделишься с ними небольшой суммой денег, чаем, кофе, табаком или бренди из вьюков на спине у пони — они тебя и отпустят.

Вдалеке, на дальнем конце гряды, виднелся большой особняк, залитый ярким светом. С минуту Катберт вглядывался в него. Ему до сих пор не верилось, что теперь этот дом принадлежит Артии Стреллби, бывшему капитану пиратов, с которым он ходил по морям. Нынче она стала богатой и знаменитой. Катберт пожал плечами.

Контрабандисты свернули в небольшой овраг, затерявшийся среди густого подлеска, и медленным шагом повели пони к скрытому среди лесов городку Холли-Тауну. Они удалились от моря на добрую милю, и тут Тинки отпустил еще одно замечание насчет странного черного корабля.

— Знаешь, Глэдди, он мне кое о чем напоминает. Об одной истории, которую я слыхал.

— М-да? — хмыкнул Катберт.

— Ну да, клянусь потрохами дьявола. Как там бишь говорилось? Черный корабль, а капитан на нем — женщина.

Катберт промолчал. Он не говорил Тинку, что на корабле, где он раньше служил, капитаном тоже была женщина. Тинк не читал газет, и если когда-нибудь и слыхивал об Артии, то наверняка давно позабыл или вообще не знал, как звали людей из ее команды.

— Говорят, она вдова, — продолжал Тинк. — Сама ходит в черном и свой корабль так же вырядила. Рыскает по морям и ищет пиратов, убивших ее мужа. Глядишь, когда-нибудь и поймает.

Билли сказал:

— Хорошая сказка, Тинки, клянусь бешеным боровом.

— Правда?

Катберт ничего не ответил. Но в недрах его сознания появилась какая-то заноза и принялась зудеть хуже, чем его Глэдис, когда заводилась. Потом эта заноза стала жгучей, как уголек.

Вокруг сомкнулся лес.

Катберт сказал:

— Послушайте, ребята. Я решил. Я ненадолго выйду из дела.

К нему мигом обернулся Тинк.

— Что это на тебя нашло? Выйдешь — потеряешь свою долю, — насупился он.

— Ну и пусть, — Катберт в тусклом свете накрытого фонаря подмигнул Тинку. — Надо повидаться с одной красоткой. Чуешь? А вы идите в Ландон и поделите между собой мою долю.

Тинки кивнул.

— Нет хуже дурака, чем влюбленный.

— Что верно, то верно, — подтвердил Билли.

Тут сонный Джоллап, успевший задремать прямо верхом на пони, что шел впереди, с треском свалился в кусты.

Воспользовавшись суматохой, Катберт пожелал всем удачи и скрылся.

Пробираясь обратно по тропе к обрыву, он не заметил, как Тинки Клинкер с ехидной ухмылкой покосился ему вслед. У Тинки была манера вполголоса бурчать что-то себе под нос. Он всегда находил в самом себе лучшего слушателя и советчика. Так случилось и на этот раз.

— Едешь к своей Артии Пиратике, да, Глэд? Счастливого пути. Мне в Ландоне тоже предстоит повидаться с одной леди, рассказать о черном корабле. А моя леди твоей красотке — злейший враг. Ты этого не знал, правда, Катберт?

Глэд Катберт и впрямь этого не знал. Взбудораженный страшными воспоминаниями, он торопливо шагал по Огненным Холмам к золотистым окнам особняка Артии.

2. Дом над обрывом

Всегда, в любое время, днем и ночью, когда Артия видела свой дом, она испытывала радость пополам с беспокойством. К счастью, этот дом ничуть не походил на особняк ее отца, Ричменс-Парк. Но все равно он был огромный, величественный, с колоннами и резными каменными гирляндами, окруженный десятками статуй. Она долго не могла освоиться здесь.

— Приветствую тебя, Диана, — весело окликнула Артия мраморную богиню охоты, украшавшую постамент. Та, конечно же, не обратила никакого внимания на молодую женщину, неторопливо скачущую на черном коне.

По склонам холма растекались деревья — дубы, кедры, сосны. Под ними протянулся луг, серебристо-серый в лучах луны и расцвеченный желтыми пятнами там, где на траву падал свет. По другую сторону от дома земля была не возделана, деревья росли редко. Из окна открывался вид на темное ночное море, окаймленное длинным мысом.

На террасе работал Феликс. Перед ним в несколько рядов горели свечи, в их сиянии он стоял за мольбертом и писал, склонившись к полотну.

Артия подъехала и остановилась. Феликс, не поднимая головы, приветственно поднял руку.

— Погоди, закончу эту деталь…

Она сидела на лошади и смотрела на него, Феликса Феникса, своего красавца мужа, который спас ее от виселицы. Его уму и храбрости она обязана жизнью.

Счастлив ли он сейчас?

Она не была уверена. Откуда ей знать? Ведь они такие разные. Он с головой ушел в работу, рисует чудесные портреты и пейзажи. Написал даже Артию на черном коне. (Теперь эта картина висит в Ландоне, в Республиканской галерее.) Но Артия назвала своего коня Бушприт. Этим всё сказано. Феликс никогда не любил моря, а теперь и подавно забыл о нем. Но Артия — другое дело. Море стало ее кровью и плотью, въелось в волосы и кожу.

— Посмотри, — сказал он, отступив на шаг от мольберта. — Нравится?

— Само совершенство. Как всегда.

— Ох, Артия. Не надо. Неужели ты и правда так думаешь? Не может быть.

Он стоял у картины, улыбаясь жене. Облако белых волос обрамляло его красивое лицо.

"Почему я не могу успокоиться? — с грустью спросила она у себя. — Почему не могу обрести счастье — здесь, с ним? Я жива! Надо радоваться хотя бы этому — я ведь чуть не погибла.

Артия улыбнулась Феликсу. Она его любит. Надо хотя бы сделать вид, что она счастлива.

— Что ж, сэр, пожалуй, вот это кружево выписано немного тонковато…

— Ты права.

— А эта тень, вот здесь… По-моему, она слишком темная.

— С каких это пор, дорогая моя, ты стала так разбираться в живописи? — нахмурился он.

— Я ведь Артия, — сказала она. — Значит, во мне есть артистизм. Искусство мне не чуждо.

Артия соскочила с коня, и невесть откуда рядом с ней возник расторопный грум. Он взял лошадь под уздцы и отвел в конюшню.

— Спокойной ночи, Бушприт. Спасибо, Бэджер. — Это конюху.

Артия вспрыгнула на террасу и взяла Феликса за руку.

— Картина чудесная. Радует взгляд. Все линии точны. Это счастье — обладать таким талантом, как у тебя. Туда ты и уходишь, если тебя тянет в путешествие, верно? уходишь в работу.

Они стояли рука об руку, озаренные ярким пламенем свечей. Его волосы, белые, как лунный свет, рядом с ее — темными, каштановыми, с пылающей рыжей прядью — в память о взорвавшейся давным-давно пушке. Глаза у него голубые и спокойные, как вечернее небо, у нее — холодные, как стальной клинок. И это словно подчеркивало разницу их натур.

— Ты не счастлива, девочка моя, верно?

Он читает ее мысли. Так зачем лгать?

— Да. Не очень. Но вместе с тобой мне всегда хорошо, Феликс.

— Ты не жалеешь, что мы поженились?

— Ну что ты! Нас соединила сама судьба.

— Да. Конечно. Но это…

— А, это…

Они дружно взглянули снизу вверх на освещенный фасад своего дома. И подумали о том богатстве, которое скрыто внутри. Сотня просторных комнат, дорогая мебель, роскошь…

— Я так долго жил без всего этого добра, — тихо проговорил он.

— А я его никогда не имела. — Она вздохнула. — По мне, на одном хорошем корабле места вполне достаточно.

— Да, милая. Знаю. — Он обвил ее руками, она тоже обняла его. — Что нам делать?

— Сбежать, — предложила она.

— Ангелия тебя никогда не простит. Да и меня тоже — за то, что допустил это.

Правда была на его стороне. Когда Артия стояла на эшафоте под Локсколдской виселицей, народ Свободной Ангелии откликнулся на горячий призыв Феликса. Рискуя собственной жизнью, он убедил революционно настроенную толпу подняться против тирании несправедливого закона. Артия была пиратом, а значит, автоматически приговаривалась к казни; но она никогда никого не убивала, не потопила ни одного корабля. Все ее грабежи совершались при помощи ума и хитрости. Она успела стать всеобщей героиней, когда самоотверженно спасла свою команду от неминуемой гибели, устроив для них побег из тюрьмы. Восставшая толпа одолела представителей закона. Потом на сцену вышел Землевладелец Снаргейл из Адмиралтейства. Оказалось, что он хорошо знал отца Феликса. Он пообещал, что добьется помилования для Артии и сделает сына своего друга богачом. И сдержал слово.

Получив обещанное богатство и завоевав всеобщую любовь, молодые неожиданно для себя обнаружили, что у них теперь есть всё необходимое и даже больше. Им не надо было ничего делать — только жить, как жили до Ангелийской Революции знатные лорды и леди.

Когда они венчались (в смятении и ужасе отказавшись совершить обряд в Ист-Минстерском аббатстве), улицы вокруг крохотной церкви оказались запружены многотысячной толпой. Детей сажали на плечи, чтобы те тоже увидели знаменитую пару. Художники, такие же, как Феликс, вскарабкивались на заборы или крыши и торопливо рисовали их.

— Клянусь звездами, — сказала тогда Артия, — это сильно напоминает мне день моей казни.

— Большое спасибо, — отозвался Феликс, и они вместе рассмеялись.

Им пришлось скрывать от широкой публики свое новое местожительство. Несмотря на это, время от времени к ним являлись незваные гости. Они просили автографы, хотели зарисовать Артию, Феликса, даже лошадей и кроликов, в изобилии водившихся в окрестных рощах.

Когда была объявлена война, которую все давно ждали, всё изменилось. Солдаты выпроваживали досужих зевак, утверждая, что они могут оказаться шпионами «лягушатников» — так с недавних пор называли франкоспанцев.

Однако время от времени правительство или Адмиралтейство вызывали Артию и Феликса в Ландон. Они ездили в душных каретах по запруженным толпой городским улицам, посещали навевающие зевоту званые вечера, произносили заказные речи (у Феликса это выходило обворожительно, а у Артии — профессионально: она по актерской привычке легко заучивала тексты наизусть). Оба до глубины души ненавидели эти визиты.

Во время этих вынужденных экскурсий они иногда встречали людей из команды Артии — всех, кроме Честного Лжеца: говорили, что он отдал концы где-то в Вест-Энде. Команда первое время тоже купалась в лучах славы. Все актеры — Эйри, Питер и Уолтер, а особенно Дирк и Вускери — играли свою роль с душой и не терзались сомнениями. Но вскоре Эбад отправился в путешествие, послав Артии малосодержательное письмо. Глэд Катберт, единственный из них, кто не был актером, в конце концов сбежал куда-то на побережье и сделался контрабандистом.

Свин, самый чистый пес в Ангелии, тоже исчез. После помилования Артии его больше никто не видел.

А Планкветт…

— Осторожнее! — воскликнул Феликс.

— Берегись попугая!

Оба, не разжимая рук, торопливо пригнулись, чтобы избежать столкновения с зелено-красным крылатым вихрем.

Планкветту особняк очень нравился. Попугай летал из комнаты в комнату, иногда скрывался из виду на целые дни, оставляя на память о себе только следы в виде помета и оброненных перьев на шторах, креслах и мраморном полу. А иногда порхал по веткам в парке. Появлялся он в самые неожиданные моменты. Глядь — а он уже восседает, прикрыв один глаз, на голове у какого-нибудь греческого бога или каменного грифона.

Сейчас Планкветт выпорхнул из парка, пронесся среди черных деревьев, окружавших дом. Захлопав крыльями, уселся над Феликсовым полотном, склонил голову и клювом проковырял аккуратную дырочку в безупречном голубом небе.

Артия крикнула на него. Феликс пожал плечами.

— Восемь генералов! — заверещал Планкветт. — Рад вас видеть.

— Что бы это значило? — поинтересовался Феликс, почесывая птице головку измазанным в краске пальцем.

— А вот что, — ответила Артия, оборачиваясь к обрыву.

К ним кто-то спешил, размахивая одной рукой, словно старая ветряная мельница.

* * *

Около полуночи Артия сидела за столом в библиотеке. Комната была полна роскошных книг, к которым хозяйка за всё это время ни разу не прикоснулась. Их открывал только Феликс да кто-нибудь из слуг, любивших читать. Вот и сейчас одна горничная сидела у открытого окна, углубившись в роман о любви и шпагах.

На столе лежало письмо Эбада.

«Дорогая моя Артия, капитан и дочка!» — Когда Артия прочитала эту строчку впервые, у нее потеплело на душе. Ей нравилось считать Эбада Вумса — чернокожего актера, бывшего раба, утверждавшего, что он происходит из рода египтийских фараонов, — своим отцом. Конечно, он ей не настоящий отец. Но он любил ее мать, а та любила его. А о настоящем отце — Джордже Фитц-Уиллоуби Уэзерхаусе — Артия даже не вспоминала. Да он этого и не заслуживал.

Однако следующие строчки — и тогда, в первый раз, и сейчас — мгновенно стерли улыбку с ее лица.

«Знаю, Артия, ты не нуждаешься ни в защите, ни в заботе. Но, клянусь бом-брамселем, если тебе надо будет опереться о сильное плечо, у тебя есть Феликс. Ни один мужчина не позаботится о тебе лучше, чем он».

Глядя сейчас на это письмо, Артия спросила себя: а не ревнует ли Эбад? Отцы часто бывают ревнивы. Но нет, вряд ли. Эбадайя Вумс никогда не опустится до мелочной ревности.

"Артия, я уезжаю. Ненадолго. Не беспокойся обо мне, путешествие не принесет ни бед, ни славы. Но вся эта ландонская жизнь — пиры и парады, шум и гам — мне изрядно надоела. Не люблю я играть перед толпой самого себя. Слава — вещь обоюдоострая. Увидимся на Рождество, а может быть, и раньше.

Навсегда твой, столь искренне, сколь переменчиво море.

Э. Вумс".

— Папа, как же с тобой нелегко, — тихо проговорила Артия, глядя на письмо. — Когда мне очень нужно поговорить с тобой, ты раз — и исчез.

Горничная у окна со вздохом подняла отрешенные глаза.

— До чего же хороша книжка, госпожа Артия.

— Хорошо, Джейн, но не надо звать меня госпожой. Просто Артия.

«Но таков теперь мой титул, — подумала она. — Феликс — Землевладелец, а я — Землевладелица. Запертая на суше».

Потом ее мысли вернулись к Катберту, навестившему их сегодня вечером.

Он ворвался на лужайку, как буря, как Планкветт. Только Глэд был растрепан гораздо сильнее. Его усадили, Феликс налил кофе. Сказали, что рады ему, что он должен заходить почаще.

Глэд Катберт сидел за столом, сильный и загорелый, тяжело дышал. Потом выложил напрямик:

— Прошлой зимой, сразу после того, как мы спаслись от петли, кэп, я сидел в таверне у Двух Церквей, близ Роухэмптона, и слыхал байку. Может статься, всё это вранье. Я и думать забыл. Но вчера ночью я видал тот самый корабль.

— Корабль? — переспросила Артия. — И что тут удивительного? Здесь же побережье, мистер Катберт.

— Кэп, этот корабль не такой, как другие. Зовется он «Вдова», и капитаном на нем тоже вдова. Звать ее Мэри Ад — а раньше она носила имя Мэри Адстрём, по покойному мужу. Пираты убили его у берегов Скандинавии.

Артия села, небрежно закинув длинные ноги в брюках и сапогах на перила террасы.

— Я никогда не слышала этой байки, Катберт, — сказала она.

— Ее мало кто слыхал. Говорят, рассказывать ее — дурная примета.

— Тогда…

— Нет, капитан Артия. Вы должны знать.

— Почему?

— Вот об этом я и толкую. Пиратом, зарубившим Мэриного благоверного, был Золотой Голиаф.

Артия выругалась. Торопливо взглянула на Феликса. Его лицо стало бледным, как белая краска на палитре. О Голиафе даже после смерти шла дурная слава. При жизни он ограбил и потопил несчетное множество судов, и все, кто на них был, — мужчины, женщины и дети — нашли свою смерть в морской пучине. Дядя Феликса тоже погиб от руки Голиафа. Это подкосило отца, и он вскоре скончался. Тем временем в пиратский промысел включилась единственная дочь Голиафа. Она была столь же порочна, как он, а иногда Артии казалось — она еще во сто крат хуже отца. Малышка Голди…

— Это наши давние враги, Катберт, — тихо молвил Феликс Феникс. — К чему ворошить прошлое? Столько воды утекло.

Катберт медленно покачал головой.

— Нутром чую, Феликс. Знаешь, некоторые люди костями чувствуют, что будет дождь. Вот и я так же. Эта байка… От нее у меня шея ноет, как будто над головой снова петля качается. И ребра болят, словно пуля в груди засела.

— Тогда рассказывай, — велела Артия. — Я хочу знать всё о вдове Мэри Ад.

3. Сказки и легенды

Катберт поведал легенду о Мэри Ад Артии и Феликсу, а три дня спустя Тинки Клинкер рассказывал ее другой юной женщине.

Тинки всегда считал Малышку Голди прелестным существом: густые черные кудри, щечки свежие, как яблоневый цвет, зеленые глаза. Но он скорее согласился бы поцеловать ежа. В колючую спину.

— Клинки, ты хочешь мне что-то сказать? — спросила она гостя, когда слуга проводил его в гостиную. Она всегда коверкала его имя, называла Клинки Тинкером. Разозлить хочет, понимал Тинки, но никогда не попадался на крючок. Даже в самых безобидных шутках Малышка Голди страшно, смертельно опасна. И у нее могущественные друзья.

— Может статься, и так, госпожа Голди. Я и сам точно не знаю. По свету много разных баек ходит…

— При твоем роде занятий ты их частенько слышишь, — лениво бросила она, прикрыв глаза, словно кошка, играющая с мышью. Но Тинки — он отлично это понимал — был скорее крысой, чем мышью, а следовательно, достойным противником для этой своенравной ведьмы.

Познакомился он с ней, когда в очередной раз доставлял в дом судьи контрабандные товары. Судья, законник Знайус, любил покупать вещи по дешевке, хотя не знал нужды ни в деньгах, ни во власти. Скупердяй несчастный. Голди, капитан пиратов, жестокая королева Семи Морей, избежала виселицы только потому, что принялась на суде строить Знайусу глазки, и этот старый дурак счел ее невиновной.

Теперь она жила у него в доме на правах воспитанницы. Бывшая морская волчица, привыкшая разгуливать в шелках и перьях, со шпагой на боку и пистолетом за поясом, стала одеваться как скромная горничная; убранные лентой волосы, с каждой неделей становившиеся всё длиннее и пышнее, лежали на плечах аккуратными локонами.

И только очень внимательный взгляд мог различить на правой щеке, над верхней губой, крошечный крестообразный шрам, оставленный острой шпагой Артии Стреллби, Пиратики.

Но Тинки знал, что не проходит ни дня, а может быть, ни часа, чтобы Голди не разглядывала в зеркале эту отметину, вскипая от злости и горя жаждой мщения.

Тинк предложил Малышке Голди свою помощь в первый же день, когда увидел ее и провел пять минут с ней наедине.

Она ответила, что ни в чем не нуждается. Великодушный покровитель, судья Знайус, защищает ее от невзгод, точно каменная стена. Однако она шепнула, что в один прекрасный день, вероятно, попросит Тинки о небольшой услуге, и сказала, что ей будут интересны любые новости, какие он принесет.

В оправдание этих долгих бесед она соврала судье, что уговаривает Тинки снизить цену на контрабандный кофе и бренди. Безмозглый скряга охотно поверил ей.

Тинки сел только после ее приглашения.

— Вы слыхали когда-нибудь о корабле под названием «Вдова»? В те дни, когда ходили по морю, конечно.

Голди пожала плечами.

— Клинки, я была рабыней на отцовском судне. Не помню. — Очередная ложь, одна из тех, которыми она пичкала Знайуса. Остальные прекрасно знали, что она восхищалась покойным отцом.

— Ну, раз уж вы упомянули вашего достопочтенного папеньку, разрешите сказать, что та легенда о черном корабле Вдовы имеет к нему прямое отношение. Она связана с его смертью.

Голди подняла на Тинки широко распахнутые глаза.

— Каким образом?

— Видите ли, госпожа Голди, хоть за Голиафом и гонялась половина франкоспанского флота, хоть они и потопили его корабли, но легенда рассказывает, что ваш папенька, благодаря своей невероятной хитрости, остался в живых.

Голди встала. Ее лицо стало серым, красивые губы искривились.

— Ты хочешь сказать… что мой отец… жив?

Тинки едва не причмокнул. Забавно было видеть, как ведьма корчится, будто на сковородке. Он промолвил:

— Об этом я вам и толкую.

* * *

Пиратская флотилия Голиафа, в том числе его собственный флагман под названием «Враг», разнесенная вдребезги пушечными выстрелами франкоспанцев, пошла ко дну у берегов Индеи.

Сам Золотой Голиаф, раненный мушкетной пулей в левую руку, все-таки ухитрился отплыть подальше от кораблекрушения. О команде он не беспокоился. Они ничего не значили для него. Для Золотого Голиафа люди были инструментом, предметами обихода — вроде подушки или блюдца, полезными или не очень. А если что-то из утвари разобьется или сломается — всегда можно найти замену.

На темных волнах качались доски, весла, бочки. Голиаф уцепился за груду обломков, спрятался под ней и поплыл, стараясь как можно реже поднимать голову над водой.

Молотя по воде ногами, он медленно удалялся от франкоспанских военных кораблей. В воздухе пеленой висел пушечный дым, франкоспанцы уже праздновали победу. Когда спустились сумерки, он уплыл далеко за пределы видимости и, как гласит легенда, громко смеялся, вскарабкавшись на свой дощатый островок. Ему всегда дьявольски везло. Теперь надо было только дождаться, пока мимо пойдет судно.

Вскоре он заметил среди океанских просторов одинокий корабль. Тот медленно приближался с востока, неся на мачтах молодую луну, стройный, низкий парусник, вероятно, направлявшийся в Арабийские моря от берегов Катая. Будь у Голиафа собственный корабль, он бы с удовольствием ограбил этого торговца, но сейчас ему приходилось играть роль несчастного, который случайно упал за борт и оказался брошенным на произвол судьбы бессердечным капитаном. (Он и сам точно так же покинул бы недотепу, барахтавшегося за бортом.)

Черный корабль подходил все ближе и ближе. Голиаф решил плыть ему навстречу. Может, раз уж море такое спокойное, он сумеет уцепиться за корпус, как моллюск. Он всегда держал при себе пару абордажных крюков. Может, удастся даже захватить корабль, если команда на нем небольшая, — до сих пор ни на палубах, ни выше он не заметил ни одного человека…

Был ли Голиаф суеверен? Верил ли он легендам океана? Судя по рассказу Тинки, вовсе нет.

В тот самый миг, когда Голиаф решил пуститься вплавь, приближающийся корабль отвернулся от него, словно высокомерная девица, и направился прочь.

— Тогда Голиаф проклял этот корабль, — торжественно возгласил Тинки. — Вы же знаете, госпожа. Он не любил, когда выходило не по его.

А черный корабль становился все меньше и меньше. Голиаф опять улегся на доски, превозмогая боль в раненой руке и насылая на парусник чудовищные проклятия. Ну да ничего, придут и другие суда. В здешних местах морские пути оживленные.

Через несколько минут он почувствовал, что доски под ним как будто кто-то дергает. Он перегнулся через край и увидел, что его плот запутался в клубке водорослей.

О чем подумал тогда могучий Голиаф? Плавучие водоросли не редкость на Семи Морях. И ничего особенного в них нет. Он склонился, достал свой нож, которым перерезал немало глоток, и принялся рубить черные пряди.

Но они оказались крепкими. При слабом свете луны он вгляделся в волны и понял, что настоящие водоросли такими не бывают. Он ощупал их рукой, приподнял навстречу лучам луны и присвистнул.

Он увидел гигантскую сеть необычного плетения, усеянную какими-то склизкими стручками и усиками, похожую на настоящую морскую траву. Наверное, рыболовная, подумал Голиаф. Какой-то болван с черного судна упустил…

Однако громадная сеть дрейфовала не сама по себе. Она тянулась за кормой таинственного корабля. Тинки продолжал свой рассказ:

— «Ну и повезло же мне», — подумал ваш папенька. Нити опутали его и тянули прямо к борту уходящего вдаль призрака.

Голди не сводила с Тинки пылающих зеленых глаз. Перед ее взором стоял Голиаф, пойманный в сеть, точно беспомощная рыба.

— Это был корабль Вдовы. Догадываетесь?

Голиаф расслабился, улегся на своем плоту и стал ждать. Доски мягко стукнулись о борт, и сильные руки матросов в мгновение ока втащили его наверх. Ему и карабкаться не пришлось.

На палубе не горело ни одного огня. Не было фонарей на носу и корме. Над головой громоздились темные паруса, не расцвеченные даже белыми силуэтами черепа и скрещенных костей.

А вокруг ждали люди — темные, как тени.

«Добрый вечер, ребята», — окликнул их Золотой Голиаф.

Но никто ему не ответил.

Тут из безмолвной толпы моряков вышла женщина. Она скользила над палубой, как судно над волнами.

— Мэри Ад — вот как ее звали. Ее муж был богатым купцом, владел тремя кораблями. Однажды у берегов Скандинавии его встретил ваш папенька. Он забрал всё золото, перебил всех людей и поджег корабли. Все три затонули. Когда слух об этом дошел до Мэри, она сказала: «Я теперь вдова. На последние деньги я построю еще один корабль. И он тоже будет „Вдовой“».

Мэри Адстрём сдержала слово. Когда судно спустили на воду, она наняла команду из людей, сведущих в мореплавании — и во многих других вещах.

Эту историю Мэри своими устами поведала Золотому Голиафу, когда он стоял на палубе, в луже крови и морской воды.

— Из-за тебя мне ничего больше не осталось, — сказала она, — кроме как искать по морям пиратов и счищать их с липа земли, словно гнусные бородавки.

— Счищать? — переспросил Голиаф, не теряя бодрого расположения духа. — То есть убивать?

— Да. Именно убивать. Немало подонков стерла я со страниц книги жизни. Но я их не грабила, даже если у них было чем поживиться.

— Ну и веселая же ты пиратка! — расхохотался Голиаф.

— Ничуть, — ответила Мэри Ад. — Я Ангел Мщения. И до сих пор не думала, что когда-нибудь судьба сведет меня с тобой. Но, как видишь, мы встретились.

Голди села в кресло. С минуту грызла палец, потом поняла, что испортила ноготь. Перестала.

— Она…

— Убила его? Да. Так гласит легенда.

Краски вернулись на лицо Голди. Она сказала:

— Мы опять пришли к тому же. Он все-таки мертв.

— Всё дело в том, как она убила его, — прошептал Тинки.

На миг растерявшись, Голди стала похожа на обычную девушку. Но уже через секунду она прорычала:

— Ну и как же?

— Никто об этом не говорит. Известно только — он принял страшную смерть.

Голди вскочила, проворная, как змея, сняла туфлю и швырнула в него. Туфелька, хоть и сшитая из мягкого атласа, имела острый каблучок, и он угодил Тинки прямо в лицо.

— Тогда откуда ты всё это знаешь? Говори, мерзавец!

Тинки съежился, потирая расквашенный нос.

— Потому что я своими глазами видел корабль Вдовы! Всего три ночи назад, у берега, близ Харриса.

— Видел? Да что ты понимаешь в кораблях?

— Уж этот-то я ни с каким другим не перепутаю. И остальные тоже видели. — Тинки неуверенно замолчал. Ему не хотелось признаваться, что один из его спутников тесно связан с Артией Стреллби, смертельным врагом Голди.

Но Малышка Голди и без того рвала и метала.

— Что мне проку от твоей болтовни? — завизжала она. — Все твои рассказы — вранье и бахвальство! Будь ты у меня на корабле, я бы с тебя шкуру заживо спустила и скормила собакам!

Тут ее вопль внезапно оборвался.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Без лишних предисловий судья Знайус распахнул дверь и встал на пороге — высокий и суровый.

Тинки вскочил на ноги, принялся раскланиваться и что-то лепетать. Голди плюхнулась обратно в кресло и томно приложила ладонь ко лбу, обрамленному черными локонами.

— Что это за непристойный шум? — вопросил судья Знайус, которого в отдельных кварталах именовали Всезнайусом, а чаще Незнайусом.

— Он говорит, — прошептала Голди, — что мой отец жив.

Тинки поморщился, глядя в роскошный ковер.

— Чушь собачья.

Законник хмуро оглядел обоих и вынес вердикт.

— Этот человек — негодяй. Голди, ты не должна разговаривать с ним. Прочь отсюда, мерзавец. Твоя плата в кухне. Никогда больше не смей подниматься в верхние комнаты.

Тинки поспешил унести ноги. Только на лестнице он позволил себе отпустить в адрес судьи пару сочных слов. Однако Тинки знал, что видит Малышку Голди не в последний раз.

В эту минуту судья Знайус с потемневшим лицом грозно склонился над своей воспитанницей.

— Я не ожидал от тебя, Голди, такого поведения. Не думал, что ты будешь кричать, как грязная уличная девчонка. Я и так уже сыт по горло шумом и глупостями. Недавно моя карета целый час простояла в толпе на Пэлл-Мэлл. Что за неразумная мода пошла — наряжаться пиратами! Весь город сошел с ума. Пиратомания — вот как называет это «Ландон Таймс». Чудовищное сумасбродство!

— Ох, простите, сэр, я ни в коем случае не желала вас огорчить. Но, услышав имя Голиафа, я так испугалась…

— Женщина должна всегда держать себя в руках. Особенно если у нее такое происхождение, как у тебя.

Голди смотрела на него снизу вверх огромными глазами, печальная, трепещущая от одной мысли о том, что прогневила его, и видела, как ее красота снова туманит ему голову.

— Хоть Голиаф и был тираном, сэр, все-таки он приходился мне отцом. А отец всегда занимает особенное место…

— Да… да. Хорошо. Я прощаю тебе твою оплошность.

Через двадцать минут у себя в спальне Голди методично всаживала крошечный кинжал, оставшийся с пиратских времен, в середину небольшого портрета судьи Знайуса, выполненного каким-то художником. (Она выпросила этот портрет у судьи. Когда он однажды спросил, где же рисунок, Голди сказала, что всегда носит его при себе. И добавила, что он совсем истрепался от ее поцелуев. На самом деле изображение страдало только от ударов кинжалом.)

Выплеснув злобу, Голди села писать письмо еще одному своему доброжелателю — капитану. Она познакомилась с ним, оказавшись пленницей на борту его военного корабля «Бесстрашный». Капитан Нанн, которому поручили доставить в Ангелию пойманных пиратов, был молод и недурен собой. Он попал под влияние коварной красотки точно так же, как достопочтенный судья Знайус, если не сильнее. Голди рассказала капитану Нанну о пиратских картах — намекнула, что прихотливые течения вокруг Острова Сокровищ рано или поздно вынесут их на берег. Может быть, капитан был околдован не столько самой Голди, сколько мечтами о кладах.

Голди решила, что ждала уже достаточно долго. С нее довольно! В этом ее убедила легенда, рассказанная Тинком. После суда и освобождения ей приходилось вести себя очень осторожно. Боже мой, до чего же ей осточертело ублажать Знайуса и носить это платье. Но теперь с этим покончено!

Голди запечатала письмо и выпрямилась. Его может отнести поваренок, он всегда рад заработать серебряную монетку — к счастью, капитан Нанн позаботился, чтобы его подруга не лишилась всех своих пиратских богатств.

Потом из далекого прошлого донесся голос отца, такой знакомый, такой пугающий: «Эй, Малышка Голди! Ах ты, моя радость!»

Она откинулась на спинку кресла, прижав кулаки к губам.

Голди боялась отца. Ненавидела. Трепетала перед ним. Он был безжалостен даже к своим родным, считая их такой же утварью, как и всех остальных. (Подумаешь, разобьется, сломается — не жалко.)

Дочь пирата обернулась и еще раз проткнула судью Знайуса кинжалом. Сейчас она видела перед собой не его, а Голиафа. Если бы законник в эту минуту мог лицезреть свою воспитанницу, он не счел бы ее красивой.

* * *

В глубине темного переулка Тинки схватил поваренка за горло.

— Дай-ка поглядеть.

— Но оно запечатано…

Тинки пропустил его слова мимо ушей. Зажег свечку и посмотрел на нее сквозь бумагу, старательно разбирая слова.

Он не умел читать. Но давно развил в себе потрясающее умение запоминать очертания букв и слов. А в таверне «Кружка и треска» найдется человек, который растолкует ему их смысл.

Тинк давно заподозрил, что бывшая пиратка Голди хранит ключ к таинственным богатствам. Потому-то он и держался поближе к ней.

Сегодня он сумел ее поразить. И, может быть, сундук с сокровищами наконец-то приоткроется.