Прочитайте онлайн Первые ласточки | Глава 8

Читать книгу Первые ласточки
2212+3146
  • Автор:
  • Перевёл: В. Е. Зиновьев

Глава 8

Наступил сентябрь. Граф Эдмунд принял на себя управление своими имениями, но от этого ничего не изменилось, все осталось по-старому. Правда, по энергичному требованию Рюстова управляющему в работе было отказано, но до начала будущего года он еще оставался в своей должности, и ни он, ни прочие служащие не стали работать лучше.

Граф Эдмунд находил совершенно лишним и неудобным заботиться о таких пустяках. Он с любезной готовностью выслушивал предложения и планы своего тестя, во всем соглашался с ним и убедительно уверял, что завтра же возьмется за дело, но это «завтра» никогда не наступало. Предсказание Освальда подтвердилось; вскоре Рюстов увидел, что если он хочет, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки, то должен взяться за это сам.

Эдмунд был абсолютно согласен с таким оборотом дела, зато Рюстов наткнулся на не-ожиданное сопротивление со стороны графини, находившей совершенно лишним, чтобы руководили ее сыном, и никак не склонной вручать тестю всю полноту власти, которой до сих пор пользовалась сама. Кроме того, перемены, предложенные советником, были вовсе не по вкусу этой светской даме. Всякие меры, годившиеся для Бруннека, совершенно не подходили аристократическому Эттерсбергу. Пусть часть служащих была лишней, пусть способ хозяйничанья был слишком дорог – это велось уже с давних пор и соответствовало привычкам большого света, в котором они привыкли жить. Ограничение числа служащих, неприятный контроль над каждой мелочью управления, которых требовал Рюстов, казались графине чем-то мещанским, а так как решающий голос в Эттерсберге по-прежнему был за ней, то ее протест подействовал. Между ней и советником происходили горячие споры; хотя благодаря своевременному вмешательству Эдмунда они кончались мирно, но все же оставляли неприятный осадок.

Восхищение Рюстова графиней заметно поубавилось с тех пор, как он узнал, как твердо она умела защищать свои права, а графиня тоже поняла, что в характере советника имеются некоторые особенности, с которыми не очень легко можно мириться. Короче говоря, гармония отношений была нарушена, и на ясном до сих пор небе семейного мира стали собираться тучи.

Освальд держался в стороне от всех этих споров. По-видимому, он уже смотрел на себя как на чужого в доме, который в скором времени должен будет покинуть. Кроме того, подготовка к предстоящему юридическому экзамену занимала у него все время и давала повод отказываться от всяких приглашений, которыми были засыпаны жених и невеста с их семьями.

Наступил назначенный срок отъезда Освальда в столицу. Приготовления были сделаны, прощальные визиты нанесены, и отъезд назначен на послезавтра. Надо было съездить попрощаться в Бруннек; при существующих родственных отношениях избежать этого было нельзя, и Освальд отложил это посещение на последний день. Он намеревался съездить туда вместе с Эдмундом, но как раз на этот день граф принял приглашение на охоту, и, таким образом, Освальду не оставалось ничего иного, как отправиться одному. Несмотря на неоднократные дружеские приглашения Рюстова, Освальд не был у него в доме с того дня, как там праздновалось обручение, на котором он волей-неволей должен был присутствовать. Тем не менее он нередко видел невесту своего двоюродного брата, так как Гедвига очень часто приезжала с отцом в Эттерсберг. Там уже начали готовить одну часть замка для молодой супружеской четы.

Рюстов сидел на своем обычном месте и читал газету, между тем как его родственница стояла сбоку у стола и испытующим взглядом осматривала различные принадлежности туалета, разложенные на нем. Это были образцы, лишь недавно полученные из столицы и предназначенные Гедвиге, приданое для которой спешно готовили под руководством Лины множество мастериц.

Советник, видимо, не особенно интересовался газетой; наконец он отбросил ее в сторону и нетерпеливо спросил:

– Неужели вы еще не закончили с выбором, Лина? Почему вы не заставите Гедвигу помочь вам?

– Гедвига, как обычно, заявила, что все предоставляет мне. Придется, должно быть, выбрать все мне одной.

– Не понимаю, как это молодая девушка не интересуется подобными вещами! – сказал Рюстов. – Речь идет о ее собственном приданом, а ведь раньше туалеты были для нее делом чуть ли не государственной важности.

– Да, раньше! – с ударением сказала Лина.

Наступила пауза; у помещика, очевидно, было еще что-то на сердце; внезапно он встал и подошел к родственнице.

– Лина, мне надо поговорить с вами! Гедвига не нравится мне.

– Мне также, – сказала старушка вполголоса, стараясь при этом не смотреть на брата и внимательно разглядывая образцы кружев.

– Не нравится? – закончил Рюстов, в моменты раздражения всегда искавший причину для спора. – Ну, а я думал, что теперь-то она должна была бы вам очень нравиться. Гедвига всегда казалась вам слишком легкомысленной; теперь она стала так невероятно рассудительна, что разучилась из-за этого смеяться. Ни духа противоречия, ни шалостей, ничего в ней не осталось. Просто хоть беги вон из дома!

– Потому что прекратились противоречия и шалости?

Рюстов не обратил внимания на иронию, а, встав перед родственницей в угрожающей позе, продолжал:

– Что случилось с девочкой? Куда девалась моя жизнерадостная, задорная дочка, мой сорванец, не знавший конца выдумкам и шуткам? Я должен это знать.

– Не смотрите на меня так свирепо, Эрих! – спокойно сказала Лина. – Вашему ребенку я ничего не сделала.

– Но вы должны знать, что вызвало эти перемены, – с огорчением воскликнул озабоченный отец. – По крайней мере, вы должны разузнать это.

– И этого я не могу, потому что ваша дочь никогда не делала меня своей поверенной. Но не принимайте этого так близко к сердцу, Эрих! Правда, Гедвига стала очень серьезной, но ведь ей предстоит серьезный шаг – разлука с отчим домом, вступление в новую жизнь, совершенно новые отношения. Ей приходится еще кое с чем бороться, кое-что победить, но когда она выйдет замуж, чувство долга даст ей необходимое спокойствие.

– Чувство долга? – спросил Рюстов, остолбенев от изумления. – Да разве ее помолвке не предшествовал самый настоящий любовный роман? Разве она и Эдмунд не удовлетворили своего желания наперекор графине и мне? Разве Эдмунд – не самый нежный, внимательный жених? А вы толкуете о чувстве долга! Конечно, это весьма похвальное качество, но если молодая женщина в восемнадцать лет не приносит своему мужу ничего другого, то это будет совсем жалкий брак. В этом можете быть уверены.

– Вы не так меня поняли, – успокоила его старушка. – Я хотела сказать, что Гедвиге придется серьезно относиться к своим обязанностям, когда она будет жить в Эттерсберге. Дела там, кажется, далеко не так прекрасны, как мы предполагали вначале.

Рюстов не заметил намерения отвлечь его от обсуждаемой темы и тотчас же ухватился за брошенное замечание.

– Нет, поистине нет! – с жаром воскликнул он. – Если так пойдет дальше, мне снова придется серьезно сразиться с графиней. О чем бы я ни начал говорить, что бы ни предложил, непременно натыкаюсь на эти проклятые аристократические нравы, которым все должно подчиняться. Графине ни за что не втолкуешь, что только энергичным вмешательством можно задержать разорение, грозящее всем имениям. Все предложения отвергаются, раз они не окружены так называемым ореолом старинного графского рода, и вообще там не годится все, что сопряжено с порядком и бережливостью. Настоящий владелец Эттерсберга вообще ничего не делает. Он считает, что, выслушав получасовой доклад своего управляющего, уже и так сделал много, а в общем преклоняется перед своей мамочкой, считая ее кладезем мудрости и совершенства. Гедвиге придется серьезно позаботиться о том, чтобы сохранить себе мужа, иначе она будет отодвинута на задний план.

Расходившийся помещик еще долго продолжал бы изливать душу, но его прервал стук подъехавшего экипажа. Лина, стоявшая у окна, выглянула во двор.

– Это господин фон Эттерсберг, – сказала она, отвечая на поклон гостя.

– Освальд? – спросил Рюстов. – Вероятно, он приехал проститься, на этих днях он хотел уехать. Велите позвать Гедвигу! Она в парке.

Старушка медлила.

– Я не знаю, мне кажется, Гедвига хотела куда-то пойти прогуляться… Ее не найти. А кроме того, и вы, и я здесь.

– Ну, было бы более чем невежливо, если бы Гедвига не захотела показаться при прощальном визите своего будущего родственника, – с недовольством промолвил Рюстов. – Пусть слуга, по крайней мере, посмотрит, нет ли ее в парке.

Он хотел позвонить, но Лина опередила его.

– Я пошлю за ней, а вы между тем примите господина фон Эттерсберга!

С этими словами она вышла из комнаты и вернулась назад лишь через несколько минут. Она очень хорошо знала, что Гедвига находилась в парке, но, несмотря на это, никого за ней не послала.

Освальд действительно приехал проститься, но у него еще было несколько неотложных дел и приготовлений к отъезду, которые непременно необходимо было сделать сегодня, а потому он не мог задерживаться. Беседовали обо всем; Рюстов выразил сожаление, что его дочь ушла на прогулку, сказал, что уже посылал за ней в парк, но слуга, должно быть, не нашел ее. Освальд также очень вежливо выразил свои сожаления и просил передать Гедвиге его поклон и прощальный привет и меньше чем через четверть часа ушел.

С тяжелым сердцем расставался Рюстов со своим любимцем; Лина же, напротив, только тогда вздохнула свободно, когда экипаж уехал со двора.

Освальд откинулся в угол коляски. Он был рад, что это прощанье состоялось; так, по крайней мере, он говорил себе. Он достаточно долго боялся этого момента или, может быть, ждал его.

Все равно, во всяком случае, так было лучше всего. С последним «прости», в котором ему отказал случай, он избежал бесполезного мучения. Теперь борьба последних недель и дней была окончена, борьба, которой, правда, никто не видел, но которая все-таки грозила выбить молодого человека из колеи. Было самое время удалиться. Может быть, после отъезда он забудет обо всем, если же нет, то нужно будет заставить себя все забыть. Теперь следовало полностью окунуться в новую жизнь, работать, бороться и, если удастся, забыть. В то время как Освальд все повторял себе это, его сердце болезненно ныло, с отчаянием твердя, что этой муки он жаждал как последнего счастья. Он уходил, чтобы никогда не возвращаться.

Экипаж уже огибал парк; Освальд обернулся и еще раз взглянул назад. Вдруг в маленькой, густо заросшей беседке он заметил стройную девичью фигурку, и в тот же миг все мудрые мысли и советы рассудка превратились в прах. Еще один-единственный раз! Перед этой мыслью все рассуждения и доводы разума отошли на задний план. В следующий миг Освальд крикнул кучеру остановиться и выскочил из экипажа.

Коляска была послана вперед, чтобы ждать его за деревней, Освальд же через калитку вошел в парк. Но чем ближе он подходил к беседке, тем все медленнее становились его шаги, и когда он наконец поднялся по ступенькам и Гедвига пошла ему навстречу, он снова уже владел собой, словно только исполнял долг вежливости, остановившись проездом, чтобы попрощаться с невестой своего двоюродного брата.

– Я только что нанес прощальный визит вашему батюшке, – начал он, – и не преминул, конечно, лично откланяться вам.

– Вы скоро уезжаете? – спросила Гедвига.

– Послезавтра.

– Эдмунд как-то говорил мне, что вскоре предстоит ваш отъезд. Ему очень будет недоставать вас.

– Мне также, но жизнь не спрашивает о наших чувствах, когда требует разлуки.

Эта фраза должна была быть шутливой, но была произнесена достаточно грустно; в то же время взгляд молодого человека скользнул по Гедвиге, слегка опиравшейся на деревянные перила. Озабоченность Рюстова была, пожалуй, слишком преувеличена: его дочь была такой же розовой и цветущей, такой же прелестной, как и раньше; в ее внешности ничто не изменилось, и все-таки она была совсем другая, чем та задорная, изменчивая фея, которая некогда, искрясь весельем и жизнерадостностью, появилась среди снежной бури. Выросший на солнце цветок, на который вдруг упала тень, также остается неизменным; у него те же формы и краски, тот же запах, но солнечный блеск пропал. Такая же тень лежала теперь на лице счастливой невесты графа Эттерсберга, а в глазах было какое-то особенное влажное сияние, словно они познакомились с чем-то, что доселе было чуждо им, – со слезами.

– Следовательно, разлука все-таки тяжела для вас? – продолжала разговор Гедвига.

– Конечно! В столице я очень часто буду вспоминать Эдмунда и… горы.

– А Эттерсберг нет?

– Нет!

Это было произнесено Освальдом так твердо и решительно, что Гедвига изумленно взглянула на него.

– Простите! – произнес он. – Я забыл, что Эттерсберг вскоре будет родным для вас. Мои слова касаются только отношений, делавших мое пребывание там мучительным и давно уже известных вам.

– Но ведь все уже уладилось. Семья уже больше не препятствует вашей юридической карьере.

– Да, после того как я потребовал себе свободу действий. А до тех пор сколько было борьбы! Ведь нелегко говорить с моей теткой. Вам это еще придется испытать.

– Мне? – удивленно спросила Гедвига. – Не думаю, чтобы у меня появился повод для разногласий со свекровью.

– Боюсь, что это вас не минует.

Гедвига выпрямилась и гордым и недовольным взглядом смерила своего собеседника, но тот мужественно его выдержал.

– Может быть, с моей стороны вообще неделикатно, что я затрагиваю этот вопрос, и, может быть, вы отвергнете мое вмешательство как непрошеное, но я не могу уехать, не предупредив вас. Тетушка очень часто говорит о том, что после свадьбы хочет покинуть Эттерсберг и поселиться в Шенфельде. Эдмунд постоянно протестует против этого плана, а вы поддерживаете его. Не делайте этого! Наоборот, заставьте его согласиться на уход матери. В Эттерсберге нет места для молодой госпожи, пока старая не уступит ей своего, ведь вместе со старой враждой появится и новое разногласие.

– Я не понимаю вас, – сказала взволнованная Гедвига. – Разногласия? Вражда? Не можете же вы подразумевать старый процесс о Дорнау.

– Не процесс, но то, что дало к нему повод. Вы, вероятно, не знаете, кто поддерживал вашего дедушку в его решении и заставил его, наконец, не признать гражданского брака его дочери. Но ваш батюшка знает и ошибается, полагая, что графиня отказалась от своих предубеждений против подобных брачных союзов. Правда, в первый момент от неожиданности в порыве благодарности своему спасителю и главным образом из чувства любви к своему сыну она согласилась. Чего она не сделает ради него! Но рано или поздно она пожалеет о своей уступчивости, если не делает этого уже теперь, и искупать это будет не Эдмунд, а вы.

Гедвига слушала с возрастающим волнением. То, что ей так ясно и безжалостно открывалось теперь, она в последнее время уже сама чувствовала в обращении к ней графини, правда, как-то смутно и безотчетно для себя.

– До сих пор у меня не было причин жаловаться на будущую свекровь, – промолвила она. – Она всегда была со мной ласкова и любезна.

– И сердечна?

Молодая девушка промолчала.

– Не думайте, пожалуйста, что на мои суждения влияют мои личные отношения к тетке, – продолжал Освальд. – Я, несомненно, не стал бы сеять недоверие, если бы не знал, как может быть опасна безграничная вера. Земля в Эттерсберге горяча, и вам, по крайней мере, необходимо раньше узнать об этом. Ваша матушка также должна была сначала добыть себе счастье борьбой, но зато, по крайней мере, в супруге она имела твердую опору и мужественного защитника. У вас эта борьба начнется только после свадьбы, но она не пощадит вас, потому что вы входите в круг тех предрассудков, из которого вырвалась ваша мать; да, кроме того, найдете ли вы в лице Эдмунда необходимую опору, должно еще показать время. Во всяком случае, лучше всего полагаться лишь на себя. Я прошу вас еще раз: ни в коем случае не соглашайтесь на совместную жизнь со свекровью. Эдмунд должен оставить эту мысль.

Гедвига тихонько покачала головой.

– Это будет трудно, если не невозможно. Он любит свою мать…

– Больше, чем свою невесту?

– Господин фон Эттерсберг! – воскликнула Гедвига.

– Это вас оскорбляет? Конечно, это оскорбительно, но именно поэтому вы должны учиться смотреть правде в глаза. До сих пор вы слишком беззаботно играли любовью Эдмунда и получали взамен только игру да шутки. Все более глубокие его переживания вы предоставляли матери, охотно поддерживавшей это. Эдмунд умеет больше, чем только шутить. Под своей веселой внешностью он скрывает теплые, даже страстные чувства, но их необходимо разбудить, а до сих пор это умела делать только мать. Укрепите за собой то, что принадлежит вам! На вашей стороне еще власть невесты, власть первой юношеской любви; когда этот ореол исчезнет, может быть, будет слишком поздно.

Гедвига слушала молча, опустив голову. Несколько месяцев тому назад подобное предупреждение она сочла бы оскорблением или едко высмеяла бы его. Освальд был прав – она чувствовала это; но почему эти советы были сказаны именно его устами?

– Вы молчите? – спросил Освальд, тщетно ожидавший ответа. – Вы отвергаете мое непрошеное вмешательство?

– Нет, – ответила Гедвига с глубоким вздохом. – Благодарю вас, потому что знаю, что значит такое предупреждение из ваших уст.

– А чего оно мне стоит!.. – невольно вырвалось у Освальда, но он не докончил фразы.

Ласточки перекликались наверху, собираясь стаями к отлету на юг. Они прощались с природой, с людьми, прощались с солнцем, с родиной, со счастьем.

Гедвига первая нарушила тягостное молчание, наступившее вслед за последними словами Освальда.

– Ласточки также хотят покинуть нас, – сказала она, указывая наверх. – Они отлетают.

– И я с ними, – закончил Освальд. – Лишь с той разницей, что я уезжаю навсегда.

– Навсегда? Вы же будете иногда приезжать в Эттерсберг?

– Не думаю, чтобы это было возможно. У меня будет мало времени, да и вообще тому, кто, как я, окончательно порывает со своим кругом, лучше всего держаться от него подальше и полностью окунуться в новую атмосферу. Эдмунд, конечно, не хочет понять этого. Он как раз не знает, что такое обязанности.

– И все-таки он больше думает о вас и вашем будущем, чем вы полагаете, – проронила Гедвига.

Освальд презрительно улыбнулся.

– Пусть он оставит эти заботы! Я не принадлежу к тем, кто берется за то, что им не по силам, и затем на полпути малодушно опускает руки. То, что я начал, я обязательно закончу и таким образом избавлюсь от оков зависимости.

– Неужели эти оковы так тяжко гнетут вас?

– Пригибают к самой земле!

– Вы несправедливы к своим родственникам!

– И неблагодарен, – с вырвавшейся горечью добавил Освальд. – Вы довольно часто слышали это от моей тетки, не правда ли? Со своей точки зрения она, может быть, и права. Мне следовало бы терпеливо играть роль, уготованную судьбой. Но я не могу. Вы не представляете себе, что значит постоянно подчиняться чужой воле, подчиняться в каждом своем чувстве, каждом движении, никогда не сметь прекословить. Я знаю, что мое будущее полно преград и терний, несомненно, что на него я должен положить все силы, но это – мое будущее, моя жизнь, которая принадлежит только мне и не будет больше зависеть от чужих благодеяний. И если я даже и погибну на избранном мной жизненном пути, то у меня все же останется право своего собственного выбора.

Освальд выпрямился и глубоко вздохнул. Казалось, что вместе с прошлым душа молодого человека освобождалась от так долго давившей его тяжести. Он смело смотрел в будущее, и по его лицу было видно, что он был в состоянии бороться со светом и победить в этой борьбе, как бы ни были все враждебно к нему настроены.

Гедвига впервые поняла, что должен был вытерпеть этот гордый, непреклонный характер в тех условиях, которые другим представлялись столь завидными, потому что были неразделимы с блеском эттерсбергского дома.

– А теперь я должен проститься с вами, – снова начал Освальд, и его голос сразу стал едва слышным. – Я ведь приехал проститься.

– Эдмунд ждет вас в декабре, хотя бы на несколько дней, – тихим, прерывающимся голосом сказала Гедвига. – Он надеется, что вы будете присутствовать на нашей свадьбе.

– Я знаю это, а также и то, что он сочтет неделикатным с моей стороны, если я не приеду. Пусть так, я должен примириться с этим.

– Значит, вы не приедете?

– Нет!

Освальд не прибавил ни слова, никакого предлога в оправдание своего отказа, да ему все равно не поверили бы. Только его взгляд остановился на глазах Гедвиги, давая объяснение этому кратко звучавшему «нет». И он был понят – это он видел по ответному взгляду. Как ни больно отзывалась в сердцах обоих горечь разлуки, словами они ее не выразили.

– Тогда прощайте! – Гедвига протянула Освальду руку.

Он нагнулся; горячие, трепещущие уста на миг прижались к судорожно вздрагивавшей руке. Почти сразу же он выпустил руку и отступил назад.

– Не забывайте меня совсем! Прощайте!

Он ушел, и Гедвига осталась одна. Ее руки невольно схватились за кусты, чтобы раздвинуть их и еще раз взглянуть на Освальда, но было слишком поздно – он уже исчез за деревьями. Когда ветви кустарника снова сомкнулись, первые блеклые листья упали на девушку, и она вздрогнула, точно от первого предостережения. Да, наступала осень, хотя все кругом еще было залито солнечным светом. Тот суровый, бурный весенний день был так богат обещаниями со своей незримой могучей жизнью, со своими тысячами таинственных голосов, шептавших со всех сторон. Теперь все звуки затихли; жизнь отцвела и медленно приближалась к угасанию. Повсюду было пусто и тихо.

Гедвига стояла безмолвно, облокотившись о перила беседки; она не плакала, не двигалась; только ее взгляд с бесконечной грустью устремился на горную вершину, а затем поднялся к облакам, где стаями собирались перелетные птицы. Сегодня ласточки не спускались к земле с приветом и с обещанием счастья, как тогда; в недосягаемой вышине они летели в голубую даль, и внизу был слышен их прощальный привет, как последний отзвук с болью произнесенных здесь слов: «Прощайте, прощайте!»