Прочитайте онлайн Первые ласточки | Глава 13

Читать книгу Первые ласточки
2212+2917
  • Автор:
  • Перевёл: В. Е. Зиновьев
  • Язык: ru

Глава 13

Погода для предстоящей охоты оказалась благоприятнее, чем можно было ожидать; метель прекратилась, а также исчез густой туман, и наступившее утро обещало хотя и хмурый, но прекрасный день для охоты.

Было еще очень рано, когда Освальд покинул свою комнату и направился в помещение, занимаемое Эдмундом. Из гостей еще никого не было видно, но прислуга во дворе уже готовила все необходимое к отъезду, намеченному сразу после завтрака.

К своему удивлению, Освальд нашел комнату брата запертой, хотя обычно у него никогда не было этой привычки. Лишь на повторный стук Эдмунд открыл дверь.

– Ах, Освальд! Что так рано?

В его голосе звучало неприятное удивление. Тем не менее Освальд вошел к нему и произнес:

– Ты уже одет, как я вижу, значит, я не помешаю тебе своим ранним визитом?

Граф на самом деле уже переодевался в охотничий костюм; он был чрезвычайно бледен, и его глаза лихорадочно блестели.

Его лицо носило отпечаток бессонной ночи. Видно было, что со вчерашнего вечера он не имел ни сна, ни покоя.

– Очевидно, ты передумал и пришел мне сказать, что примешь участие в охоте? – спросил Эдмунд, избегая, однако, пытливого взгляда Освальда и делая вид, что ищет что-то на письменном столе.

– Нет, – ответил Освальд, – ты ведь знаешь, что после обеда я уеду. Может быть, ты к тому времени еще не вернешься, поэтому я сейчас хотел проститься с тобой.

– Разве это необходимо сделать с глазу на глаз?

– Несомненно, потому что я должен переговорить с тобой кое о чем важном. Раньше, Эдмунд, ты никогда не избегал меня так, как теперь. Вчера я тщетно старался хоть минуту побыть с тобой. Ты был так занят гостями и вообще так возбужден, что я отказался от намерения поговорить с тобой о делах.

– О делах? Ах да, ты имеешь в виду этот случай с управляющим. Ну, ты поговорил с ним, как я тебя просил?

– Я был вынужден сделать это, так как, несмотря на мои неоднократные предостережения, ты ничего не предпринял. Дело обстояло именно так, как я и думал, а так как управляющий увидел, что я очень хорошо осведомлен обо всем, то перестал отнекиваться. Я предоставил ему выбор: или отвечать за все перед судом, или сегодня же покинуть Эттерсберг. Он, конечно, предпочел второе. Вот все доверенности, которые он передал мне, но ты хорошо сделал бы, если бы официально объявил об их уничтожении. На всякий случай я записал адрес покупателя и по телеграфу сообщил ему, что сделка не может быть заключена, так как доверенность, выданная управляющему твоим опекуном, уничтожена и переговоры велись без твоего согласия.

Освальд рассказывал все это спокойно и деловито, не подчеркивая, что все сделано именно благодаря его энергичному вмешательству. Однако Эдмунду нетрудно было почувствовать, как многим он был обязан вмешательству своего двоюродного брата, хотя это, казалось, даже удручало его.

– Я очень благодарен тебе, – кратко сказал он. – Я ведь знал, что в таких делах ты способен действовать энергичнее, чем я.

– В данном случае действовать следовало бы тебе, – с упреком заметил Освальд.

– Я ведь уже говорил тебе вчера: я был не в настроении.

– Я видел это и понял твое настроение, потому что знаю его причину.

Эдмунд вздрогнул и быстро обернулся к нему:

– Ты знаешь? Что это значит? Что ты знаешь?

– Причину твоего странного приема, твоего почти враждебного отношения ко мне, и именно поэтому я и пришел сюда. Между нами должно быть все ясно, Эдмунд. К чему это умалчивание, скрытность? При тех отношениях, какие связывают нас с тобой, откровенность лучше всего.

Молодой граф ухватился за стол, чтобы не упасть. Он ничего не ответил, а только побледнел как смерть и неподвижно уставился на говорившего.

Между тем Освальд спокойно продолжал:

– Тебе не стоит держать в себе объяснения, я смело их выслушаю. Я люблю Гедвигу и не боюсь признаться тебе в этом; я честно боролся с этой страстью и уехал, поняв, что не справлюсь с ней. Мы никогда не сказали друг другу о наших чувствах ни единого слова, и если я увлекся вчера до намека, так это было в первый и последний раз. Неожиданное свидание помутило мой рассудок, но лишь на миг, и я сразу же поборол себя. Если ты сочтешь это виной, я думаю, что могу взять на себя ответственность за нее.

Смелое, открытое признание оказало совершенно неожиданное действие. Полное ужаса изумление, охватившее Эдмунда раньше, постепенно исчезало, но граф, по-видимому, не мог еще понять двоюродного брата.

– Ты любишь Гедвигу? – воскликнул он. – Ты? Это невозможно!

– Разве для тебя это еще тайна? – спросил озадаченный Освальд. – Что же, если не ревность, встало между нами с самой первой минуты после моего приезда?

Эдмунд не обратил внимания на этот вопрос; его горящие глаза были устремлены на лицо Освальда.

– А Гедвига? – через силу спросил он. – Она отвечает на твое чувство? Она любит тебя?

– Я уже сказал тебе, что мы не объяснялись.

– Зачем объясняться? Ты знаешь, ты должен знать, любим ли ты. Это чувствуется в каждом взгляде, в каждом движении. Я же чувствовал, что между нами не было настоящей любви; нашим чувствам мешало нечто постороннее. Был ли ты этим «нечто»? Говори! Во что бы то ни стало я хочу знать правду!

Освальд опустил глаза и тихо ответил:

– Гедвига, как и я, будет свято чтить данное слово.

Этот ответ был достаточно красноречив. Несколько минут царило тягостное молчание; слышалось только короткое, прерывистое дыхание молодого графа.

– Значит, и это также! – промолвил он наконец.

Освальд озабоченно взглянул на него. Он приготовился к бурной сцене, к горьким упрекам, и его крайне удивило это покорное спокойствие, вовсе не соответствовавшее характеру Эдмунда.

– Мы переживем это, – снова заговорил Освальд. – Мы никогда не думали о возможности брака между нами; если бы даже Гедвига была свободна, я не должен был бы питать никакой надежды. Я всегда презирал тех ловкачей, которые всем обязаны богатству своих жен, между тем как сами ничего не могут им дать. Меня такие отношения страшно удручали бы, и я не мог бы их вынести. А моя карьера еще только должна начаться. Долгие годы мне придется трудиться, чтобы заработать только на свою жизнь, в то время как ты уже сейчас можешь полностью обеспечить Гедвигу.

Эти слова вырвались у Освальда безо всякого намека. Они должны были только успокоить Эдмунда, но произвели совершенно обратное действие. Намек на богатство вывел Эдмунда из себя; он вздрогнул, его голос изменился, и невыразимая горечь, страшная боль слышались в его словах, с которыми он обратился к Освальду:

– Не завидуешь ли ты мне за это блестящее положение, данное мне судьбой? Я ведь дитя счастья, мне все удается, все! Ты ошибся в своих предсказаниях, Освальд! Мы поменялись ролями. Я думал, что обладаю, по крайней мере, любовью Гедвиги; одну ее я еще считал своей. Но и это у меня отнимают. Ты отнимаешь… О, это уже чересчур!

– Эдмунд, ты не владеешь собой, – проговорил обеспокоенный Освальд. – Опомнись! Мы спокойно…

– Оставь меня одного! – с бешенством прервал его Эдмунд. – Сейчас меня все раздражает, а твое присутствие больше всего. Уходи, уходи!

Освальд хотел подойти к нему, успокоить, но напрасно. В крайнем возбуждении, граничившем почти с безумием, граф оттолкнул его, воскликнув:

– Я хочу побыть один, говорю тебе! Разве я не хозяин у себя в комнате? Или мне надо ударить тебя, чтобы заставить уйти?

– Нет, этого не надо, – сказал оскорбленный Освальд. – Я никак не ожидал, что мое откровенное и честное признание будет принято таким образом, иначе промолчал бы. Ты скоро поймешь, как был несправедлив ко мне, но, пожалуй, уже будет слишком поздно, чтобы сохранить нашу дружбу. Прощай!

Освальд ушел, даже не взглянув на друга.

После его ухода граф упал в кресло. Удар, только что поразивший его, был, может быть, не самый тяжелый, но он переполнил чашу терпения и сразил его.

Час спустя все общество собралось в столовой. Мужчины были в превосходном настроении, так как погода предвещала удачную охоту. Графиня со свойственным ей умением поддерживала разговор. Несмотря на все, что удручало ее и камнем лежало на сердце, она была слишком светской дамой, чтобы выдать себя перед посторонними. Гедвига точно так же принуждала себя быть веселой.

Разговор был очень оживленный; молчалив и замкнут был только Освальд, однако это не удивляло никого из присутствовавших, так как все уже привыкли видеть его таким.

Граф Эттерсберг явился к гостям очень поздно, сославшись на то, что ему надо было еще сделать необходимые распоряжения по подготовке к охоте, и старался загладить свою вину за опоздание удвоенной любезностью.

Эдмунд уже не был таким бледным, как час назад. Наоборот, на его щеках играл лихорадочный румянец, во всех его движениях была торопливость. Он сразу же завладел разговором и увлек всех. Шутки, остроты, охотничьи рассказы так и сыпались. Казалось, он старался убедить всех в своем превосходном настроении, и это ему вполне удалось. По мнению пожилых мужчин, молодой граф никогда не был так любезен, как сегодня. Молодые охотники тоже увлеклись его настроением и вторили ему. Время за столом пролетело незаметно, пока хозяин не подал знака вставать.

Освальд продолжал молчать, но не переставал с волнением наблюдать за двоюродным братом. После всего, что произошло, он нисколько не удивлялся, что Эдмунд еще больше, чем вчера, старался избегать его, он даже не обращался к нему в разговоре, но именно поэтому его обеспокоило это лихорадочное оживление. После сцены, происшедшей сегодня утром, только крайнее отчаяние могло быть причиной такого неуемного веселья. Только теперь, когда улеглось чувство оскорбленной гордости, Освальду припомнилось, как расстроен и взволнован был Эдмунд еще до его признания. Значит, он действительно ничего не подозревал о его любви, значит, не ревность вызвала его странное, непонятное поведение. Так что же тогда?

Между тем все поднялись из-за стола и стали готовиться к отъезду. Мужчины прощались с хозяйкой дома и с Освальдом. Все жалели, что из-за скорого отъезда он не мог принять участия в охоте.

Эдмунд уже простился с невестой с той же самой бурной веселостью, которая, казалось, ни на минуту не покидала его сегодня. Двоюродному брату он на ходу крикнул: «Прощай, Освальд!» – но так поспешно и кратко, что тот ничего не успел ответить ему; он по-прежнему демонстративно продолжал избегать Освальда и не хотел даже протянуть ему руку. Затем он подошел к матери, разговаривавшей с одним из гостей, и сказал:

– Я хотел проститься с тобой, мама!

Эти слова были произнесены поспешно, но в них чувствовался прежний сердечный тон, и ухо матери тотчас же уловило его. Она взглянула в глаза сыну и впервые за последнее время прочитала в них не слепой ужас, так невыразимо мучивший ее; сейчас в них было что-то другое, неизъяснимое, но упрека не было. Рука графини, протянутая сыну, слегка дрожала. Эдмунд уже давно не проявлял по отношению к ней никакой ласки, а только холодно, официально целовал ее руку. Он и теперь склонился к ней, но вдруг мать почувствовала жаркие объятия сына, и его трепещущие губы прижались к ее устам. Это было первое объятие с того дня, как он узнал ужасную тайну.

– Эдмунд! – прошептала графиня, и в ее голосе послышались и боязнь, и нежность.

Граф ничего не ответил; он лишь на одно мгновение крепко прижал мать к себе, но она почувствовала, что в этот миг в нем снова вспыхнула вся его прежняя любовь. Он еще раз крепко поцеловал ее, а затем быстро, но решительно высвободился из ее объятий, сказав:

– Прощай, мама! Надо ехать, пора!

Он присоединился к гостям, сразу же окружившим его, и в шумных возгласах прощания и отъезда у графини не было никакой возможности сказать ему еще хоть одно слово.

Мужчины поспешно удалились. Никто не заметил короткой сцены между сыном и матерью, никто не нашел ничего необычного в их объятиях. Только Освальд не спускал глаз с обоих и испытующе следил за графиней, когда она выходила из комнаты. Должно быть, ей не хотелось оставаться наедине с племянником, что, несомненно, произошло бы, так как Гедвига спустилась вниз проводить жениха и стояла у подъезда, глядя на отъезжающих.

Во дворе замка царила оживленная суета. Несколько саней стояли наготове, чтобы принять охотников и отвезти их к довольно отдаленному месту охоты. Слуги сновали взад и вперед; егерь графа, державший свору собак, едва мог обуздать их нетерпение, застоявшиеся лошади рыли копытами снег и нетерпеливо ржали.

Беспокойнее всех были два великолепных рысака, запряженные в маленькие сани, в которых можно было поместиться только двоим. Это были те же самые неукротимые лошади, с которыми случилось несчастье на Гиршберге, где чуть было не погибла графиня. С тех пор она никогда на них не выезжала и с удовольствием бы продала, но Эдмунду очень нравились эти великолепные кони. Он и сегодня приказал запрячь их в свои сани и, так как правил ими всегда сам, взял вожжи из рук конюха.

Все было готово, но отъезд задержался. Какая-то фраза Эдмунда вызвала спор, и в нем оживленно участвовали мужчины; Освальд слышал громкий смех и говор, но закрытые окна мешали расслышать слова. Эдмунд спорил горячее всех, некоторые из пожилых мужчин кивали головами и, казалось, отговаривали от чего-то. Но вот все смолкли и приготовились к отъезду. Эдмунд также сел в свои сани. Но он почему-то ехал один; место рядом с ним осталось свободным, кучер по его знаку также остался на месте. Охотники послали последний прощальный привет находящимся у подъезда, где стояла невеста хозяина. То же самое сделал и Эдмунд, но затем бросил взгляд на окна матери. Графиня, вероятно, стояла у окна, так как глаза сына некоторое время были устремлены туда. Он кивнул головой и туда, и это последнее «прости» было гораздо горячее и страстнее, чем то, которое предназначалось невесте. В этот миг сквозь наигранное веселье Эдмунда прорвалось долго скрываемое мучительное страдание. В прощальном взгляде, обращенном к матери, можно было прочитать немую и страстную мольбу. Затем его бич со свистом прорезал воздух, и горячие кони рванули вперед, поднимая копытами тучу снега и скрывая в ней легкие сани. Освальд в ужасе отшатнулся от окна.

– Это было очень похоже на последнее прощание! – пробормотал он. – Что это значит? Что задумал Эдмунд?

Он бросился к выходу, но в соседней комнате встретился с Эбергардом, возвращавшимся со двора.

– Из-за чего произошла задержка перед отъездом? – торопливо спросил Освальд. – Что там случилось и почему граф поехал один?

– Они заключили пари, – с сокрушенным видом ответил старый слуга. – Господин граф хотел ехать через Гиршберг…

– Через крутой Гиршберг? Сразу после метели? Ведь это же очень опасно!

– То же самое толковали и господа, но его сиятельство посмеялся над их боязливостью и сказал, что если он поедет через Гиршберг, то, по крайней мере, на полчаса раньше других попадет в лес. Тут не помогли никакие уговоры, никакие просьбы, даже просьбы барышни – пари состоялось. Ну, да все бы ничего, если бы не эти отчаянные кони!

– Но кто же именно сегодня приказал заложить их в сани брата? – перебил его Освальд. – Он ездит обычно на других лошадях.

– Таков был строгий приказ самого графа. Для этого он сам спускался вниз перед завтраком.

– А кучер? Почему остался он?

– Также по приказанию его сиятельства! Граф пожелал непременно ехать один.

Освальд не сказал ни слова и немедленно поспешил в комнаты тетки. Графиня все еще стояла у окна, хотя охотничий поезд уже давно скрылся из виду. Она ничего не знала о сцене, происшедшей утром у сына, но, должно быть, что-то предчувствовала, чего-то боялась, потому что была страшно бледна, а глаза были полны слез.

Она испуганно вздрогнула, когда Освальд так внезапно явился к ней. Впервые со дня его отъезда они оказались одни. Графиня не могла ожидать никакой пощады от человека, имевшего теперь повод быть ее злейшим врагом. Хотя он великодушно выпустил из рук свое самое опасное оружие, но все-таки знал о нем, и одно это уже давало ему силу. Однако графиня все же приготовилась к решительному отпору.

Но того, чего она ждала и боялась, из уст Освальда она не услышала. Быстро подойдя к ней, он спросил ее подавленным голосом:

– Что произошло с Эдмундом?

– С Эдмундом? Что ты хочешь сказать?

– Он ужасно изменился с тех пор, как я расстался с ним. Несомненно, случилось что-то такое, что выводит его из себя и по временам даже грозит лишить его рассудка. Вначале мне казалось, что я нашел причину, но теперь вижу, что глубоко ошибался. Что случилось, тетя?

Графиня не проронила ни единого звука. Она лучше всех видела страшную перемену в сыне, но не могла признаться в этом Освальду.

– Прости, что я должен задать тебе неприятный вопрос, – продолжал он, – но когда надо предотвратить смертельную опасность, не нужно бояться мелких неприятностей. Перед отъездом я передал твоему брату пакет, причем настойчиво предупреждал его, что он предназначается тебе одной, а Эдмунд ничего не должен знать о его содержании. Может быть, он все-таки…

Очевидное беспокойство и волнение обычно холодного и рассудительного племянника убедили графиню в существовании опасности, которую до этого она только предчувствовала.

– Почему Эдмунд поехал один? – со страхом спросила она вместо ответа. – Что означал тот поклон, который он послал мне? Ты знаешь это, Освальд?

– Я не знаю ничего, но после того, что произошло сегодня утром, опасаюсь всего. Эдмунд заключил безумно смелое пари, заявив, что в такую погоду поедет через крутой перевал Гиршберга. По его настойчивому приказанию в сани заложены бешеные рысаки, а кучер остался дома. Видишь, я должен знать правду. Эдмунду известно содержание того свертка?

Из уст графини вырвалось сдавленное «да». Одним этим словом она призналась во всем, всецело отдавая себя в руки племянника, но сейчас она не думала об этом. Речь шла о жизни и смерти сына; могла ли мать в такой момент думать о себе самой?

– Боже мой, тогда он задумал нечто ужасное! – воскликнул Освальд. – Теперь мне понятно все.

Графиня вскрикнула; она поняла смысл прощального привета сына.

– Мне надо ехать за ним, – решительно заявил Освальд, хватаясь за колокольчик. – Нельзя терять ни минуты.

– Я… я поеду с тобой, – прошептала графиня, намереваясь подойти к нему, но покачнулась и, если бы племянник не поддержал ее, могла упасть.

– Нельзя, тетя, ты не перенесешь этого. Кроме того, все сани заняты на охоте, а в коляске нельзя проехать из-за снега. Я верхом поеду за ним следом; это единственный выход! – торопливо произнес Освальд, а затем обернулся к вошедшему Эбергарду: – Прикажите оседлать Вихря! Только как можно скорее!.. Я поеду за графом.

Старый слуга бросился выполнять приказание. Он понял, что молодого барина хотели уберечь от опасности.

Освальд снова подошел к бледной и трепещущей графине и, пытаясь успокоить ее, произнес:

– Мужайся! Еще не все потеряно. Вихрь – один из лучших скакунов, и если я поеду через Нейенфельд, то сокращу дорогу почти наполовину. Я должен догнать Эдмунда!

– Если ты даже догонишь его, – с отчаянием воскликнула графиня, – он все-таки не послушает тебя, как не послушал меня и своей невесты.

– Меня он послушает, – серьезно сказал Освальд, – потому что только я могу разрешить несчастный спор. Если бы сегодня утром я знал, что разделяло нас, до такой развязки дело не дошло бы никогда. Невозможно, чтобы друзья детства не смогли преодолеть это недора-зумение. Мужайся, тетя, я возвращу тебе сына!

Энергичная решительность молодого человека немного успокоила встревоженную мать. Она цеплялась за надежду, которую подавал ей племянник, цеплялась за ненавистного Освальда как утопающий за соломинку. Она не могла выговорить ни слова, но во взгляде, обращенном к нему, было столько мольбы, столько отчаянной муки, что, глубоко потрясенный, Освальд крепко пожал ей руку. В смертельном страхе за того, кого они любили с одинаковой нежностью, угасла долгая вражда, были забыты ненависть и злоба.

Освальд обнял почти падающую графиню и нежно посадил ее в кресло, а затем бегом бросился к выходу. Надежда на возможность спасения придала ему мужество и уверенность, но мать, которая не могла ничего сделать и в отчаянии вынуждена была остаться дома, почти умирала от страха. Она знала, что гнало ее сына на смерть, и это чувство было причиной ее мук в течение последних недель. Барон Гейдек был прав: бедная женщина несла более тяжкое наказание, чем был ее грех.

Эбергард действовал быстро: когда Освальд вышел из замка, лошадь была уже подана; он вскочил в седло и помчался со двора.

Можно было с уверенностью сказать, что Эдмунд выберет обычную проселочную дорогу. Самая короткая дорога через Нейенфельд шла большей частью лесом и была такой неудобной и узкой, что на санях почти нельзя было про-ехать. Для всадника же она не представляла никаких трудностей, а Вихрь был действительно великолепным скакуном; его копыта почти не касались земли, покрытой снегом. Так он летел вперед по скованному морозом лесу, по покрытым снегом лугам, по словно вымершей деревне, и все же слишком медленно для нетерпеливого всадника.

Освальд ни минуты не сомневался, что отчаянному решению Эдмунда надо было помешать; но было всего одно средство разрешить этот несчастный спор. Если он, Освальд, не обвинял и не требовал никаких объяснений вообще, то никто не имел права делать этого. В обществе можно было промолчать, как молчали до сих пор, и похоронить неприятную тайну. Но среди всех этих надежд и предположений снова звучали слова Эдмунда, произнесенные им в разговоре вечером накануне отъезда Освальда:

«Я не мог бы жить с сознанием, что на мне лежит пятно. Смело, с открытым лицом должен я смотреть на весь свет и на себя самого».

Лесная дорога соединялась с проезжей, и с нее хорошо просматривались окрестности. Всадник на миг придержал коня и осмотрелся. Но он не увидел ничего, кроме широкой белой равнины и темных елей Гиршберга вдали. Кругом было пустынно, ни одного живого существа. Надежда обогнать и встретить здесь Эдмунда не оправдалась; он был уже далеко впереди – следы его саней отчетливо виднелись на снегу. Впервые у Освальда дрогнуло сердце, поколебалась уверенность, но он не хотел слушать то, что нашептывали ему дурные предчувствия, а, дав шпоры коню, понесся еще быстрее вперед, пока не достиг подошвы Гиршберга и подъем в гору не замедлил его галопа.

Не очень высокий, но очень крутой Гиршберг считался весьма неудобным перевалом, и его все старались избегать. Зимой его покрытые льдом и снегом обрывы были крайне опасны; это испытал на себе Освальд, лошадь под которым не раз спотыкалась. К счастью, конь был столь же ловок, сколь осторожен всадник, и это помогало ему; он решил во что бы то ни стало догнать Эдмунда.

Фыркая и тяжело дыша, Вихрь поднялся на вершину и снова поскакал по ровному месту. Немного дальше гора так же круто опускалась книзу. Следы саней все еще были видны, но не дальше как в ста шагах, как раз на краю самого опасного обрыва, снег был взрыт копытами вздыбившихся лошадей. Низкий кустарник, росший вдоль дороги, был сломан и помят, молодые ели пригнуты к земле, как будто над ними пронесся ураган, а внизу, на дне обрыва, виднелась темная неподвижная масса – лошади и сани, разбившиеся при страшном внезапном падении.

Увидев это, Освальд забыл об осторожности. Он не думал больше о собственной безопасности и изо всех сил погнал лошадь вниз. Спустившись, он соскочил с лошади и пробрался в овраг.

Сани были разбиты вдребезги, лошади лежали под их обломками, а в нескольких шагах неподвижно распростерся на земле Эдмунд. При падении его далеко выбросило из саней; толстый слой снега смягчил удар, но каменистое дно оврага не спасло его от гибели. Из ранки на затылке сочилась тонкая струйка крови, окрашивая белый снег.

Освальд упал перед братом на колени, стараясь остановить кровь и привести его в чувство. Вначале все его усилия были тщетны. Наконец, после долгих томительных минут, Эдмунд открыл затуманенные глаза, но, казалось, ничего не видел. Лишь при звуке голоса Освальда сознание постепенно вернулось к нему.

– Освальд! – едва слышно проговорил он.

Вся горечь, все волнение последних часов исчезли, и его мертвенно-бледное лицо было спокойно.

– Эдмунд, почему ты не доверился мне? – с горьким упреком спросил Освальд. – Почему я только теперь должен был узнать, что заставило тебя искать смерти? Я гнался за тобой, но приехал слишком поздно.

Затуманенный взгляд Эдмунда несколько просветлел и вопросительно устремился на говорившего.

– Ты знаешь? – прошептал он.

– Все!

– В таком случае ты поймешь меня, – устало произнес Эдмунд. – Больше всего я страдал оттого, что должен был лгать тебе; я больше не мог выносить твой взгляд. Теперь все кончилось… ты станешь владельцем Эттерсберга.

– Ценой твоей жизни! – с горечью воскликнул Освальд. – Я ведь давно знал эту тайну; злополучный портрет был в моих руках до того, как ты увидел его. Я делал все, что мог, чтобы он не попал в твои руки, так как знал, что ты не переживешь этого. И твоя жертва принесена напрасно. Скажи ты мне сегодня утром откровенно хоть одно слово, и все было бы хорошо.

Эдмунд болезненно улыбнулся:

– Нет, Освальд, я никогда не смог бы вынести ни вечной лжи, ни вечного стыда перед людьми и перед самим собой. Неделями, месяцами я пытался пересилить себя. Ты не знаешь, что я выстрадал с того ужасного часа. Теперь все хорошо, мать будет чиста… Все это можно было разрешить только таким образом!

Освальд держал умирающего в своих объятиях. Он видел, что всякая помощь ему бесполезна. Невозможно было остановить кровь, невозможно было удержать уходившую жизнь; он мог лишь принять последние слова из уст умирающего:

– Моя мать… скажи ей, что я не смог бы нести этот крест. Прощай!

Эдмунд замолчал; его прекрасные темные глаза, подернутые туманом смерти, угасли; еще несколько мгновений – и Освальд, склонившись перед усопшим, прижался устами к его лбу.

– Боже всемогущий! Неужели это должно было так кончиться? – с отчаянием воскликнул он.