Прочитайте онлайн Первач | 1. Контрабандист

Читать книгу Первач
4616+1226
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

1. Контрабандист

Разорвалось единственное звено, которое связывало Тихона Злотникова с прошлой, вполне уютной и сытой жизнью.

Нещадно побитая ржавчиной и равнодушная к переживаниям бывшего члена команды, старая посудина «Берта» под оглушительный рев двигателей наконец отвалила от причала. Это было последнее гражданское судно, завершавшее вояж по Братской Резервации перед введением эмбарго. Несмотря на яркие бортовые фонари, ночной туман быстро поглотил уставшую и потасканную бессчетными грузами, но все еще быстроходную старушку. Последним в тумане растворился сигнальный маячок на клотике.

Вспомнив, как постоянно маялся капитан от несварения желудка, Тихон мстительно пожелал, чтобы старику Мао сегодня выпала беспокойная ночь да пришлось бы побегать между рубкой и общим гальюном. После той заварушки, что устроил Тихон перед изгнанием, отхожее место в каюте капитана еще долго не заработает. Но, разумеется, только по этой причине корабельного сантехника никто не выбросил бы за борт, оставляя на растерзание местным головорезам. Наделе все вышло гораздо хуже, и причина отставки заключалась в том, что он, Тихон: во-первых, отъявленный негодяй и бунтовщик; а во-вторых, партизанский шпион и контрабандист. А ведь всего лишь хотел, как это не раз бывало, провезти втихаря несколько десятков граммов кристаллических матриц. Партизаны обожают высокие технологии.

Да, контрабанда. Да, опаска. Но, благодаря занимаемой должности, плевое дело — сыплешь товар в презерватив, побольше воздуха в него, завязываешь и аккуратно вмуровываешь в поплавок смывного бачка. Спокойно доплываешь до столицы Резервации, благословенного города Братска, меняешь поплавок на штатный и передаешь товар доверенному человеку. К тому же прибыльное дело — за два-три рейса выходит столько бобов, словно пахал три года где-нибудь на шахтах.

Угрызений совести из-за того, что нарушает закон, Тихон не испытывал. Такова жизнь. В Бюро не жалеют денег на оплату наймитов, чтобы те не давали партизанам возможности продохнуть, а сами качают нефть безостановочно, добывают презренный металл, уголь и всякое прочее дерьмо. Партизаны делают все, лишь бы только доставить как можно больше беспокойства федералам. А так как среди наймитов неизбежно находятся те, кто, работая на БЭН, готовы кормиться и от партизан, сотни маленьких ручейков, благодаря коррупции, разрастаются в широкую реку под названием Незаконный Оборот, где дружным потоком плывут не столько наркотики и прочая гадость, сколько разные продукты и товары, запрещенные Девятой поправкой, с которой знакомы все, но самые отчаянные плевали на нее с высокой телебашни. Можно, конечно, стоять на берегу и, давясь слюной от зависти, смотреть, как правильные люди ловят рыбку в мутной воде и сколачивают состояния. А можно и ступить аккуратненько с краешка — так, чтобы ноги не очень замочить и в то же время не захлебнуться ненароком, если волна пойдет…

* * *

…Неприятности начались с того, что человек в Братске опоздал на встречу и заставил Тихона крепко понервничать.

Сидя в насквозь прокуренном баре и медленно потягивая пивко, Злотников раза три сверял наручные часы с часами, висевшими над барной стойкой. Из-за плохого зрения приходилось надевать очки, что было не совсем удобно. Не любят здесь очкариков. Если в очках, значит, умник. Если умник, то «сука, такие, как ты, виноваты в том, что творится вокруг…». От слов недалеко и до мордобоя. Это он знал на собственном опыте. А стеклышки свои берег почище всякой контрабанды. Потертая хромированная оправа, обернутая батистовым платком, лежала в кожаном футляре, обе лямки которого перекинуты через шею — так удобней поместить бесценный груз под мышкой. С платком были связаны приятные воспоминания: Тихон тиснул его на память об одной пассажирке, с которой однажды схлестнула судьба. Поначалу жужжавшая о своем далеком муже и о том, что ждет не дождется конца поездки, дамочка на деле оказалась такой страстной и ненасытной, что затрапезный закуток ничуть не смутил ее. Очки же Тихон выменял у барахольщика в Омске. Старая оправа тогда как раз требовала замены (и сейчас лежит на дне вещмешка в ожидании хорошего оптика — слишком шикарно разбрасываться такими вещами в нынешнее время). Новые очки подошли почти идеально, хоть и достались недешево — за три ящика консервов. И надевал он их только по крайней необходимости…

* * *

Человека все не было.

Первое время Тихон отгонял дурные мысли, рассуждая о странной иронии судьбы: наделяя Братск пафосным именем, едва ли его основатели полагали, что когда-нибудь этот город станет братской могилой для сотен тысяч людей. Одна их часть — добровольцы, отправившиеся защищать от чужаков столь ценные сибирские недра. Захватчики и прихвостни иноземцев — другая. Прикрываясь международным правом, захотели поделить Сибирь. В конечном итоге получили, правда, совсем не то, за что боролись. Третья — ни в чем не повинное местное население, и, что вполне понятно, самая многочисленная и наиболее пострадавшая.

Все началось, когда в охваченной террором и погрязшей в национальном вопросе России начался хаос, и новое правительство не могло более контролировать территории за Уралом. А чтобы огромный кусок не достался иноземным экспедиционным корпусам, среди властной элиты нашелся храбрец-удалец или, вернее, целая шайка таковых, рассуждавших подобно легендарному Стеньке Разину: «Так не доставайся же ты никому!» Все, что требовалось — нажать кнопку.

Это была странная война, которую и войной-то не назовешь. Крохотные, словно песчинки на огромном пространстве, лагеря иноземцев и добровольцев-патриотов, так и не успевших встретиться для открытых боев, за один миг превратились в могильники. Любые перемещения выслеживали из космоса сотни электронных глаз, предоставляя данные для точной бомбардировки, не давая возможности скрыться. Тысячи квадратных километров обильно распахали и удобрили ядерными зарядами, не пощадив города и поселки.

Небольшими группами уцелевшие обустраивались на клочках земли, в меньшей степени тронутых разрушениями и радиацией. Кто не принимал условия Великого передела, обрекал себя на смерть: падение в смуту и хаос произошло молниеносно. Сибирь превратилась в новый Вавилон — многоязыкий анклав, где небольшими группами обитали и коренные сибиряки, и выжившие иноземцы, и где практически не действовало цивилизованное право.

Не всем, прошедшим сквозь ядерное горнило, довелось увидеть первую весну. Тем, кто остался, пришлось выживать в аду. Это позже людей спасли великие сибирские реки — Ангара, Енисей. Их илистые поймы, десятилетия находившиеся в оковах гидростанций, после разрушения плотин вдохнули, наконец, воздуха и, спустя срок, благодатная почва дала жизнь лугам и пахотным землям. А в первые годы мор и голод царствовали там, где когда-то кипела жизнь.

Когда радиация пошла на убыль, пришлось решать, что делать с гигантскими просторами. Пока Россия зализывала раны Новой Гражданской, самые ушлые государства наспех состряпали Сибирскую Федерацию, разбив территорию на несколько Резерваций под эгидой Бюро эксплуатации недр (БЭН). Про выживший народ, который чинушные твари записали в бесправных поселенцев, никто не думал. И если кто надеялся на улучшение условий, то, вопреки их ожиданиям, мировые корпорации оказались не слишком чуткими к проблемам сибирских нью-индиан. Их больше интересовали месторождения — бывшие и вновь открываемые. Естественно, требовались волонтеры — большинство таковых находилось из числа поселенцев. На том и заканчивалось участие мирового капитала в жизни Резерваций. Когда-то на БЭН потрудился и Тихон, еще до того, как попал на старушку «Берту».

Новые поселения возводили неподалеку от зачумленных развалин, а подчас и прямо среди них. Не стал исключением и Братск — третье по счету городище под одним и тем же названием на том же самом месте. Люди перекочевали на дно бывшего водохранилища, где когда-то, лет сто тому назад располагался Братск эпохи первоначального освоения Сибири. В двадцатом веке его безжалостно затопили при строительстве очередной гидростанции, и теперь тот город, давший название месту, хоронился под толстым слоем ила. Возникший сверху новый Братск, третий по счету, обрел звание столицы Резервации. Здесь можно было сносно жить, но тоже без особой надежды на лучшее будущее. Для нормального существования требовался хоть какой-то порядок, но его не было. В этом власти обвиняли партизан-повстанцев, рушивших планы Бюро на восстановление контроля над Братской Резервацией и Федерацией в целом.

В Сибири предки Тихона обитали с незапамятных времен. Согласно семейным преданиям, первый Злотников, рожденный на этой земле, был сыном тунгуски и казацкого сотника из отряда знаменитого воеводы Перфильева. Генетическая память об этом смешении кровей нередко прорывалась в ком-либо из потомков, как это случилось у Тихона, — характерно развитыми скулами, густыми черными и немного вьющимися волосами.

По недоброй воле судьбы он стал первым, кто нарушил негласное правило Злотниковых жить только в Сибири. За год до всеобщей катастрофы покинул родной Иркутск и перебрался в европейскую часть. Причиной отъезда стала трагедия, лишившая его самых близких людей. Он не давал себе повода вспоминать то, о чем тяжело и сейчас даже мельком подумать. Так что в скитальца и одиночку Тихон Злотников, сорока трех лет от роду, превратился еще в благополучное время.

Впрочем, у кого их сейчас не было, трагедий? Радовало лишь одно: в отличие от большинства местных обитателей, переживших весь этот ужас на собственной шкуре, своих родных он потерял до катастрофы и потому, наверное, проще переживал трудности настоящего времени, чем многие из тех, кого он знал.

* * *

…Кто-то прошел мимо и задел плечом. Тихон взметнул брови, резко обернулся, но, услышав извинения, сразу остыл. Толчок заставил очнуться от раздумий и осмотреться. Ему почему-то стало не по себе. Впервые за долгое время он испугался чего-то, каких-то движений в душе, разбуженных воспоминаниями. Он вдруг подумал, что в столь многолюдном месте запросто могут находиться ищейки Бюро. Стоит сейчас подняться, чтобы выйти из бара, как со всех сторон кинутся подлые наймиты, желая скрутить, разоблачить, не допустить…

Казалось, что каждый взгляд, каждое лицо, выпадавшее из круга резкости зрения, повернуто в его сторону. Хотел снова полезть за очками, но почему-то теперь особенно боялся привлечь к себе внимание лишними движениями.

С того момента, как он оказался здесь, прошло полчаса. И он не мог заставить себя сойти с места. А когда все же решился отчалить и двинулся на выход, откуда-то сбоку надвинулась плечистая фигура. Тихон было подумал, что это и есть ожидаемый финал контрабандиста, но незнакомец оказался тем самым человеком, которого он ждал. Человек скосил взгляд в сторону туалета и первым шагнул туда. Тихон вошел следом.

— Что за шутки? Ты все время был здесь?!

— Мне надо было убедиться, что ты не наследил, — парировал коллега по бизнесу.

— Убедился? А если я впаяю процент за истрепанные нервы?

— Боюсь расстроить тебя…

И он сказал такое, что в первый момент Тихон потерял дар речи.

— Сворачиваешь дело? То есть как?!

— Спрос упал, — сказал человек. — Сегодня возьму только четверть от заказанного, и то лишь из уважения к тебе. Попробую пристроить товар по другим каналам, если получится.

— Но, может, тебе нужны не матрицы, а что-нибудь еще?..

Человек, настоящего имени которого Злотников не знал, да и никогда не узнает, качнул головой.

— Похоже, наш бизнес накрывается, приятель… Покупатели отказались от всех договоренностей. Им больше не нужен товар. Ни мой, ни чей-либо другой.

— Как «не нужен»? Но ведь из матриц можно сделать что угодно. Рации, фонарики, часы… Да все что хочешь!

— Видимо, ничего им этого больше не нужно.

— А оружие? Я слышал, за последнее время федералы потеряли много живой силы. Значит, будут карательные меры. Будет спрос на оружие…

Про оружие зря упомянул. Даже имея возможность, Злотников никогда не занялся бы грязным бизнесом. Но он должен был хоть что-то предложить. Таковы правила бизнеса.

Человек мотнул головой.

— Это от меня не зависит.

— Партизаны не хотят больше иметь дела с тобой?

— Не только со мной. По другим каналам та же самая история.

— Но почему?

Человек сделал задумчивое лицо.

— Знаешь, сдается, в этом замешаны скитники.

— Кто такие? — Тихон не имел представления, о ком идет речь.

— Ты разве не знаешь? — Собеседник, казалось был удивлен его неведением. — Скитники — это люди, которые приходят из Полосы. В последнее время здесь о них только и говорят…

Может, этим он думал произвести впечатление, но о Полосе Злотников тоже имел весьма скудные познания. Можно было расспросить, но посчитал ненужным. А человек не стал вдаваться в подробности.

— В общем, не знаю, что они там себе думают, но наш с тобой товар партизанам больше не нужен. Никакой не нужен. Даже оружие… — сказал человек и ушел, забрав лишь малую часть того, на что рассчитывал Тихон Злотников, специалист по «импорту-экспорту», незадачливый контрабандист.

Что делать с оставшимися матрицами, он не имел понятия. Не отдавать же первому встречному. Есть знакомые в Братске, но едва ли кто из них сумеет найти сбыт. Пришлось нести обратно на судно. Это была, как позже понял Тихон, серьезная ошибка. Следовало припрятать товар где-нибудь в тайном месте, чтобы воспользоваться им в следующий приезд (может, к тому времени появится другой канал). Однако то ли жадность обуяла, то ли страх, что товар попадет не в те руки. То ли неведомый раскладчик судьбы вытащил из колоды пиковый туз…

* * *

Вскоре после того, как Тихон вернулся на судно, случилась вторая неприятность. Откуда ни возьмись, нагрянула бригада «бэнов». Федералы в последние месяцы из шкуры вон лезли, чтобы не терять хотя бы номинальный контроль над южными территориями. Вооруженные до зубов инспекционные шайки рыскали повсюду, усердствовали и злобствовали. На «Берте» устроили шмон. Искали оружие и прочий незаконный товар.

Спасаясь от досмотра, Тихон не нашел ничего лучше, как под шумок успеть спрятаться в личном сортире капитана Мао, где, по обыкновению, только в чреве унитаза можно было пристроить товар. Вроде обошлось. Удача была, как считал Тихон, на его стороне: товар на месте и, если повезет, он может сам найти канал сбыта.

Когда незваные гости отчалили, «Берта» покинула Братск и по Оке, притоку Ангары, двинулась на юг. Идти пришлось по мелководью, но в лучшие свои годы «Берта» числилась в рядах северного российского флота в качестве десантного корабля на воздушной подушке, и сегодня это технологическое преимущество позволяло ей проходить даже пороги. Когда БЭН прибирала Сибирь к рукам, корабль достался в качестве трофея германской группе военного альянса и превратился в каботажную посудину. А данное немцами новое название — «Берта» — закрепилось за судном и осталось даже после того, как оно побывало в нескольких руках…

Конечным пунктом назначения считался город с суровым названием Зима. Южнее лежали территории, наиболее сильно пострадавшие от войны, когда-то средоточие ветхозаветной сибирской торговли и промышленности. Разрушенные города Черемхово, Усолье-Сибирское, Ангарск, а за ними — родной для Тихона Иркутск. Родной и недоступный. Практически стертый с лица земли и находившийся в Полосе, вот уже несколько лет объявленной карантинной зоной, той самой Полосе, о которой упоминал человек в Братске. Зачумленное место, где могут жить только такие безмозглые идиоты, как эти самые скитники. Надо же, сумели отговорить партизан от покупки матриц… Козлы!..

Полоса… Иркутск… Воспоминания кольнули Тихона.

Но даже пожелай он туда попасть — что найдет он там, кроме развалин? Впрочем, Тихон и не желал. Наложил на прошлое табу и старался не вспоминать о том, что когда-то был не одинок.

«Я вполне счастлив… Вполне…» — думал он и сейчас, отгоняя былое.

* * *

В Зиме оказалось, что грузовые отсеки, так удивлявшие команду своей пустотой, предназначались для людей: капитан Мао решил подзаработать на беженцах. Слух о подходе большого судна распространился по округе незадолго до прибытия, и огромная толпа, в основном федеральных подданных, собралась у причала, с надеждой ожидая эвакуации. Панические настроения объяснялись неверием в то, что вслед за эмбарго не последует крупномасштабная война с партизанами. Кроме того, боялись террористических вылазок партизан, в последнее время участившихся. Но беженцев оказалось чересчур много даже для жадного капитана. Как ни крути, а «Берта» все ж не резиновая. А чтобы не дать повода к бунту тем, кто остается, Мао пришлось клятвенно заверить остальных, что на подходе особый конвой спасателей.

Врать Мао умел как надо. Слыша его актерствующий голос, доносящийся из громкоговорителей, Тихон бросился в капитанскую каюту. Вместо того, чтобы обождать некоторое время, а позже очистить тайник и перепрятать, он совершил последнюю, фатальную ошибку. Не знал, что Мао, прежде чем отважиться на такую явную ложь, долго экспериментировал, выбирая точные слова и правильную тональность, и теперь его речь разносилась над причалом в записи.

Спешка, с какой Тихон извлекал поплавок, не привела к добру. Дрожащие руки раздавили пластик, и кристаллы рассыпались, как крупа. Хорошо, не в «очко», а на кафель. Пальцы забегали по полу, собирая ускользающие матрицы. Он не слышал, как в каюту зашел капитан, постоянно страдавший от несварения желудка.

— Ах, ты, шушваль! Что ты здесь делаешь?! — заорал Мао. — По-твоему, я вместо тебя должен таскаться в матросий гальюн?!

Несмотря на возраст, хватка у капитана была крепка — он так дернул Тихона за волосы, аж слезы брызнули из глаз. Поначалу Злотников растерялся, и старику без труда удалось вытащить его в коридор. Войдя в раж, Мао позабыл о том, что маялся животом.

Даже сейчас у Тихона оставался последний шанс, ведь Мао еще ничего не понял. Но Тихон снова сглупил, как будто кто-то шилом тыкал его в одно место. Вместо того, чтобы отдаться во власть начальства, он оказал сопротивление. Вырываясь, оттолкнул капитана, и тот влетел в собственный нужник подобно торпеде, сорвав дверь с петель. А уж та как следует брякнулась об унитаз, разбив его на куски. Неизвестно, от чего больше Мао пришел в огорчение: от жалости к потере столь драгоценного предмета или от боли в спине. Но на дикие крики его прибежали двое вахтенных. Первого Тихон ударил ногами, вцепившись в трубу под потолком, как на турнике. Видя такой оборот дела, второй матрос бросился назад, за подмогой. Тихон догнал его у лестницы, но не прекращавшийся вой Мао привлек остальных. Как мячи, они посыпались сверху и скрутили бунтовщика.

Мао, побагровев лицом, яростно дыша и хватаясь за грудь, отдал приказ швырнуть неудачника за борт. До последней минуты Тихон Злотников полагал, что эта ярость и гнев лишь для видимости. Суровость наказания могла объясняться законами чрезвычайного положения, но ведь «Берта» не считалась военным кораблем, и выходка капитана тянула на самоуправство: никто, кроме представителя компании-перевозчика, не мог исключить члена команды, особенно если тот подлежал суду за контрабанду и бунт. К несчастью для Тихона, защитников на борту не оказалось.

Даже когда его, скрутив по рукам и ногам, тащили по нижней палубе, слабо освещенной огнями, он верил, что все это пусть и затянувшаяся, и жестокая, но шутка. Едва очутились перед сходнями, надеялся, что капитан отдаст приказ поставить его на ноги. И только когда куртка, брошенная кем-то из матросов, улетела за борт, Тихон понял, наконец, что милости не будет. Кто-то бросил ему вещмешок. И прежде, чем Тихона скинули, он успел вцепиться в узел и обхватил крепко, чтобы не потерять последнее, что осталось.

На миг стало страшно, что разобьется. Крик его разлетелся над толпой беженцев, осаждавших «Берту». В следующую секунду с высоты трех метров он упал прямо на чужие головы, под ругань тех, кто принял удар на себя и незлобный смех остальных, находившихся по соседству. Не все поняли, что произошло: задние ряды восприняли крики и шум как сигнал к тому, что их все-таки примут на борт, и стали напирать.

Так что Тихон рано обрадовался благополучному приземлению. Чужие руки не торопились помочь встать, и его обязательно растоптали бы, но в этот момент завыла турбина, запускающая двигатели «Берты». Рев моторов, бешеные потоки воздуха и водяной пыли заставили толпу на причале отхлынуть назад, и теперь один Тихон оставался в непосредственной близости к судну. Вскочив на ноги, шатаясь под ударами исторгаемых «Бертой» воздушных волн, близоруко щурясь, он искал капитана среди людей на палубе. На миг показалось, что их там целая толпа, этих Мао. И все прощально машут руками.

Будучи там, на палубе, Тихон мог бы еще поторговаться за право остаться на борту и назначить откуп, который заинтересовал бы старика, ведь Мао никогда своего не упустит. Но что толку сейчас, когда судно уже на ходу. И орать бесполезно, не услышат.

«Берта» лениво отползла от причала и начала ускоряться, постепенно исчезая во мгле.

Сквозь рев двигателей раздался прощальный и резкий, как издевка, гудок.

— Захлебнешься в дерьме без меня! — с ненавистью выкрикнул Тихон и плюнул в равнодушную к его беде воду.

Так разорвалось единственное звено, связывавшее Тихона Злотникова с прошлой, вполне уютной и сытой жизнью…

* * *

Он повернулся, окинул стоявшую на причале толпу подслеповатым взглядом. Тихон не видел лиц и не знал, чего больше в их взглядах — сочувствия или мстительного ехидства.

«Чего уставились?!» — хотел крикнуть он и только сейчас понял, что безмолвно застывшие беженцы прислушиваются к гулу моторов «Берты».

Надежда умирает последней. Глупцы…

Сказать им, что никакой эвакуации не будет? Так ведь растерзают…

Испугавшись того, что его мысли каким-нибудь образом станут известны этим людям, и тогда ему точно не поздоровится, Тихон схватил куртку, перекинул вещмешок через плечо и, просочившись сквозь толпу, быстро зашагал прочь.

Внутренний голос подсказывал, что небезопасно оставаться возле причала, где полно растерянных и беззащитных беженцев с лакомой кучей всякого добра. Глаза быстро привыкли к ночи. Выйдя на разбитую асфальтовую дорогу, Тихон спустился с обочины и пошел вдоль оврага. Он оказался прав: несколько групп, наверняка мародеров, слышно бряцавших оружием, попались навстречу, все они торопились.