Прочитайте онлайн Отравление в шутку | Глава 18 УБИЙЦА

Читать книгу Отравление в шутку
3416+1365
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Белов

Глава 18

УБИЙЦА

Первым звуком, раздавшимся после этого признания, было раблезианское фырканье. Это Росситер выразил свое неудовольствие самым тихим образом. Он отошел от окна. Вид у него был самый удрученный.

— Я надеялся, что смогу в этом не участвовать, — сказал он. — Но нет, все зашло слишком далеко. Пожалуй, мне придется кое-что объяснить. — Наморщив лоб, он посмотрел на Джинни. — Ну так вот, юная идиотка! Я радовался, что ты не навлекла на себя подозрений. Неужели ты и впрямь совершила такую глупость, неужели ты подходила к этой лестнице?

Джинни пристально на меня посмотрела. Ее губы были плотно сжаты, а зеленые глаза смотрели не моргая.

— Подходила, — ясным голосом сказала она. — Джефф, это первое, что я утаила от тебя. И на этом споткнулась.

— Никто тебя ни в чем не обвиняет, — сказал я, сражаясь с неприятным ощущением где-то в желудке. — Что же именно ты сделала?

— Я не спускалась в подвал. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но не спускалась. Я сказала, что пойду к Клариссе, и так и поступила. Я сказала, что она, возможно, отправилась в подвал за виски. Вот я и пошла по задней лестнице взглянуть. Но я дошла до начала лестницы и остановилась. Не знаю, но я не могла заставить себя спуститься. В подвале было так темно! Я стояла и боялась. — Джинни сделала неопределенный жест и продолжила: — Вот, собственно, и все. Тогда я поднялась по задней лестнице обратно к себе. Я там и остановилась, как я тебе уже говорила.

— Но почему же ты не сказала об этом раньше?

В глазах ее появилось лукавое выражение. Она кивнула на Росситера:

— Вот причина. Я решила, что раз я не увязла в этой самой грязи, то для нас все складывается хорошо. Наверное, это ужасно с моей стороны так говорить… Но мне все равно. Я рассказываю то, что думала, и ничего не приукрашиваю. Так вот, мне совсем не хотелось попасть под подозрение, раз до поры до времени все шло гладко. Это так неприятно, когда тебя подозревают в ужасных вещах. Ты меня понимаешь?

— Я успел понять, — мрачно заметил Росситер, — что виноватыми себя чувствуют, как правило, те, кто невиновен. Они считают, что остальные следят за ними… В общем, с твоей стороны это было очень неразумно, милая.

— Ты ничего не видела и не слышала — я имею в виду в холле?

— Кажется, слышала, — призналась Джинни.

— Что же?

— Какое-то хихиканье. Вот это-то меня и напугало. Этот смех… — Она уже с трудом сдерживала себя. Ее начала колотить дрожь, и вот-вот могла начаться истерика. — Получается, — поспешно сказала она, — что все это шутка. Страшная бессмысленная шутка.

Судья Куэйл застыл в кресле. Не открывая глаз, он поднял руку. Он стал похож на старого актера, которого слепят огни рампы, и заговорил, словно против собственной воли, двумя голосами:

— «Вы знаете содержанье? В нем нет ничего предосудительного?» — «Нет-нет. Все это в шутку. Отравленье в шутку. Ровно ничего предосудительного».

Подавшись вперед, Росситер стукнул по столу кулаком. Он был, при всей своей кротости, рассержен.

— Слушайте, — сказал он, — пора это прекратить. И это сделаю я, иначе мы все посходим с ума. Вы говорите о шутках. Так вот, я покажу вам, в чем заключалась шутка. Самое любопытное в ней то, что она начиналась именно как шутка.

Джинни обернулась к нему и яростно закричала:

— Если ты опять возьмешься за свои глупости, то я тебя просто убью! Честное слово.

— Пойди на кухню, — приказал Росситер Джоанне, — и попроси того человека зайти к нам.

Он высился как башня, невесть как оказавшаяся в комнате. Несмотря на свое природное добродушие, Росситер был в ярости. Вид у него сделался такой грозный, что Джоанна без лишних слов выпорхнула из комнаты.

— Может быть, ты скажешь, что нужен шут, чтобы разоблачить шута, — медленно сказал он Джинни. — Может быть. Но всему виной твой братец Том.

Судья Куэйл метнул на него пламенный взгляд.

— Я не говорю, что он причастен к убийствам, но белая мраморная рука — это его изобретение.

Мери пронзительно вскрикнула. Росситер нахмурился. Он подошел к ней и, схватив ее за плечи, потряс. Он собрался сделать это слегка, но получилось так впечатляюще, что у Мери заклацали зубы.

— Замолчите, — сказал он ей. — Я хочу, чтобы все вы замолчали. Сядьте вон туда. — Он показал на кресло и слегка толкнул Мери в его направлении, отчего она рухнула на сиденье.

И тут в комнату вошел Том.

Бледный, темноволосый, с заострившимся лицом, в яркой, но потрепанной одежде — то ли гангстер, то ли Джон Уилкс Бут, то ли Франсуа Вийон. Он быстро моргал.

— Вот твой отец, — сказал Росситер, показывая на судью. — Подойди к нему и извинись за то, что ты сделал в ночь, когда он выгнал тебя из дому.

— Я болен, — срывающимся голосом отозвался Том и провел перед собой рукой так, словно кого-то отталкивал. — Мне плохо. Оставьте меня в покое. Я могу поговорить со своим отцом и без вашего принуждения.

Росситер взял его за воротник и сказал:

— В ту ночь был сильный снегопад. Джинни мне рассказывала. В такую погоду не пройти двух миль до города. Кроме того, ты и в хорошую погоду не любил так далеко ходить. Но ты хотел театрального ухода. Ты, похоже, провел ночь в каретном сарае. — Том испустил вопль, когда Росситер поднял его, словно куклу чревовещателя, перенес за шиворот через комнату и поставил перед судьей. — Послушайте, сэр, — обратился к судье долговязый англичанин, — я не знаю, почему вы так боялись руки, которую отломили у статуи, но ваш сын знал об этом. Увы, характер у него скверный и мстительный. И он любит истории о привидениях. Или по крайней мере любил. Он вообще словно дитя: я знаю, я сам такой. И пока он лежал там в сарае и оплакивал свою горькую участь, ему пришел в голову план напоследок вас хорошенько проучить.

Судья Куэйл сидел с прямой спиной и безучастным взглядом. Том, попискивая, все еще висел в воздухе. Наконец Росситер его отпустил. Том плюхнулся на ковер и остался сидеть там. Вид у него был жалкий, нелепый и смехотворный.

— Знаете ли, сэр, — обратился Росситер к судье с доверительной улыбкой, — я ведь вообще-то чародей. Экзорцист. Смотрите, как я изгоняю дьявола. Взял и бросил его на ковер. Правда, он смешно выглядит? А ведь держал вас в страхе годы! — Он ухмыльнулся и продолжал: — Он такой же, как и все черти, сэр! Когда поймаешь его за шиворот и вытащишь на свет, он приобретает глупый вид. Но когда он сидит внутри вас, то кажется очень грозным.

— Вы хотите сказать, — начал было судья, — что это…

— Это, конечно, гипотезы, — отозвался Росситер, — но, похоже, он обошел дом кругом и заглянул в окно. — Он ткнул пальцем в окно, через которое сам проник в библиотеку. — Джинни сказала, что позже взошла луна, а вы спали на диване. Тут он вас и увидел. Я сам решил проверить это и весьма напугал мистера Марла и окружного детектива. Ну, а ночью эффект выглядел еще внушительнее. Особенно когда он смастерил из чулка перчатку и покрасил ее белилами. Если еще тут где-то стоял стол, то с дивана вам могло показаться, что по столу бежит рука.

Росситер говорил и говорил, сочувственно улыбаясь, словно растолковывал ребенку, что именно так напугало его в потемках. Все остальные молчали. Сцена была в полном распоряжении Росситера, и он получал от этого огромное удовольствие. Тут его осенила новая мысль, и он виновато обратился ко мне:

— Ну а вы, мистер Марл, наверное, решили, что я совсем спятил, когда застали меня в каретном сарае. Я в общем-то примерно понимал, что могло произойти, но кое-какие детали были мне непонятны. Я сказал, что расследую, вы спросили: «Что?» Я ответил: «Сам не знаю», — и не соврал. Но я нашел ведерко с белилами, а также старый чулок и попону, в которую он, возможно, завернулся, чтобы согреться. И я сказал, что все зависит от снегопада, что тоже было верно. А еще Джинни рассказывала, что вы в детстве играли в сарае и…

Том попытался встать, но Росситер ухватил его за шиворот и усадил обратно. Джинни начала истерически хохотать.

— В таком случае, — с трудом проговорил я, — это было единственное появление белой мраморной руки?

— Если что меня и ставило в тупик, — говорил между тем Росситер, опять взъерошив свои волосы и добродушно улыбаясь судье, — так это почему вы, сэр, так боялись этой самой белой мраморной руки. Я знал об этом, потому что сей актер на полу упомянул ее в ту ночь, когда его выставили из дому. Не знаю, почему она внушала вам такой страх, но думаю, в ваших же интересах рассказать нам об этом.

Но судья по-прежнему никак не мог сосредоточиться. Он сидел с таким видом, словно свет люстры ослепил его.

— Мой сын… — с трудом проговорил он. — Это сделал мой сын?

— Дайте мне встать, — захныкал Том, ерзая на ковре. Росситер отошел назад. — Не понимаю, что вы подняли вокруг этого такой шум? Ну я. Ну и что? Я уже давно об этом забыл. Я думал, вы скажете что-нибудь действительно важное…

Он переводил взгляд с одного присутствующего на другого, но сочувствия не увидел и побледнел еще больше.

— Что тут такого? — закричал он. — Подумаешь, Я ерунда. Это было давно. Это была шутка…

— Ладно, — сказал судья. — Ладно…

Том встал одновременно с судьей. Тот стоял и смотрел на Тома странным взглядом. Потом он протянул руку и похлопал его по спине.

— Значит, все остальное было… — начал он.

— Я понимаю, что такое мания, — сказал Росситер. — Я понимаю, что она творит с человеком, как превращает знакомые вещи в то, чего больше всего боишься. А вы, сэр, да будет мне позволено сказать…

Судья Куэйл выпрямился и сказал ровным глухим голосом:

— Я ничего не могу объяснить. — Он стиснул кулаки и стал озираться. — Что вы таращитесь? Вы хотели бы, чтобы я умер. Но я не доставлю вам такого удовольствия. Убирайтесь! Убирайтесь все.

Резко обернувшись, он задел ногой пузатую бутылку, из которой чуть раньше Том пил бренди и которая лежала сейчас на полу. Она покатилась по ковру, оставляя за собой мокрый след, а судья удивленно смотрел на нее, словно пытаясь понять, откуда она взялась.

Росситер внезапно сделался каким-то усталым. Он посмотрел на Тома, который отступил к Джинни.

— Хорошо, сэр, — сказал англичанин. — Хорошо. Мы уходим. Но я вас предупреждаю…

— Благодарю вас, юноша, но боюсь, мне ни к чему ваши советы, — сказал судья, сжимая кулаки. — У меня все в порядке с нервами. Но если ваша шайка не оставит…

Руки его дрожали. Мери двинулась к нему, чтобы успокоить, но он оттолкнул ее. Я мог представить сцену, каких уже было немало в этом сумасбродном доме, и не хотел быть ее свидетелем. Мы с Росситером призвали сестер удалиться. Тома уже в библиотеке не было.

В холле было темно, и Том тыкался в стены, словно слепая летучая мышь. Он, похоже, пытался найти выход. Силы его были явно на исходе. Ему следовало сейчас же лечь. Тепло и уют дома уже пошли ему на пользу, и синева на лице исчезла. Но Джинни и Мери бросали на него свирепые взгляды. Он ответил взглядом, в котором презрение сочеталось с жалостью.

— Мы хотим с тобой поговорить, — сказала Джинни, беря его за руку.

— Вы не имеете права меня выгонять. Я отсюда никуда не уйду. Он сказал, что все в порядке. Он сказал, чтобы я остался. Отстаньте от меня!

Мери рыдала в голос то ли от ярости, то ли от облегчения, то ли от слабости, то ли от всего вместе. Уперевшись лбом в стену, она колотила по ней кулаками. Росситер пытался ее успокоить. Но Джинни сухо улыбнулась Тому.

— Пойдем, милый юноша, — сказала она. — Пойдем в гостиную. Там спокойнее.

Самым хладнокровным среди нас был Росситер. Чтобы женщины не шумели на весь дом, он быстро препроводил нас в гостиную и зажег газовые светильники матового стекла. Комната на сей раз показалась мне особенно похожей на морг. Том озирался по сторонам, словно искал, где бы спрятаться. Потом разрыдался.

Какое-то время мы молчали. Затем в окно ударил очередной порыв ветра. Джинни сказала:

— Ты виноват в том, что дом превратился в бедлам. — Она сложила руки на груди и продолжала: — Так что теперь, будь добр, расскажи все как было.

— О чем рассказывать-то?

— Почему ты это сделал. Почему папа так напугался.

Рыдания Тома вдруг перешли в истерический смех. Он вытянул вперед дрожащие руки ладонями вверх. В бледном газовом свете он выглядел больным, бледным и нелепым. Его руки, казалось, были такими же холодными, как белые статуи на пьедесталах. Его бил озноб.

— Самое невероятное, — прошептал он, — что никакой причины нет. Отец так уж устроен, что должен чего-то страшиться. И он угробил себя, размышляя над тем, что сделал еще в детстве.

— Если ты не расскажешь нам правду…

— Я рассказываю правду… Так уж он устроен. В нем живет дикий страх. Ничего, кроме страха. Ему удается прятать это от большинства окружающих. Но я-то знаю.

— Чего же он боится? — спросила Джинни.

— Да чего угодно. Боже, ты не понимаешь, о чем я. Ему обязательно нужно о чем-то беспокоиться. Только он не желает в этом признаться. Его может вывести из себя что угодно: чья-то речь, решение, даже случайно услышанное на улице слово. Он страшный невротик, прямо как старушка, только мало кто про это знает. Вот в чем смех. — Том опять истерически захохотал.

Джинни ринулась к нему, готовая вцепиться в него ногтями, но Росситер оказался начеку. Мы все тяжело дышали, вид у Тома стал отсутствующим.

— Так уж его воспитали. Он, конечно, мог бы исправить положение, если бы не пытался это скрыть. Но он — вот что самое нелепое — считал эти страхи проявлением слабости, недостойной мужчины. Поэтому он не говорил об этом. Он считал, что маленькие тролли сознания — это для женщин. И эти тролли съели его.

— Том Куэйл! — воскликнула Мери. — Если ты сейчас же не прекратишь… клеветать…

— Это не клевета, а правда. Так воспитали его родители.

— Спокойно! — сказал Росситер. Том в страхе поглядел на англичанина, но тот продолжал: — Пожалуй, он говорит правду. Я знаю этот тип. У меня у самого есть отец…

У него сделался вдруг удрученный вид. Том тяжело дышал и облизывал пересохшие губы, на которых запеклась кровь.

— Когда он был маленьким, он отломал руку у статуи Калигулы, — сипло заговорил Том. — Вот, собственно, и все. Смешно, да? И у него была нянька, шотландская нянька.

— Да, — кивнул Росситер. — Миссис Куэйл рассказывала мне об этом. Послушайте, — вдруг яростно заговорил он, оборачиваясь к нам. — Чего только не написано о том, как людям не дают покоя совершенные ими преступления, о том, как их мучит совесть… Вы-то небось думали, что за всем этим кроется страшная вина: человек, которого он убил или неправедно осудил. Но все проще и ужасней. Я успел убедиться, что тот, у кого хватает сил совершить какое-нибудь серьезное преступление, впоследствии редко мучается угрызениями совести. Больше всего человеку докучают страхи, ни на чем не основанные. Маленькие страхи, которые растут, растут и наконец заполняют собой все… Такие люди пугаются любой тени, за каждым кустом они видят свои страхи. А причина может быть любой — деньги, ревность или просто фантомы…

— Ну, а что было в этом случае? — осведомилась Джинни, гнев которой угас. Она смотрела на Росситера с новым любопытством.

— Он потерял свое состояние, — произнес тот, глядя в пол. — Семья стала выходить из-под контроля. Всю свою жизнь он был невротиком, и его страхи начали добивать его. Не могу сказать наверняка, но скорее всего то, что смутно беспокоило его всю жизнь, вдруг всплыло в сознании. Он смеялся над этим, но над дьяволами лучше не смеяться: слишком разительным получается контраст. Значит, он отломал руку у этой статуи?

— А ты сообразительный, — сказал Том. — Очень даже сообразительный…

— Нянька умерла, когда я еще не родилась, — сказала Джинни, — но я о ней слышала. Она была помешана на адском пламени.

Они говорили медленно, с какой-то ужасной беспристрастностью. Мери, несмотря на свое возбуждение, молчала. Том, поняв, что никто не собирается осыпать его упреками, явно расхрабрился.

— Она держала его под башмаком, пока он не начал ходить в школу, — говорил Том. — Мне рассказывал об этом старик Марлоу — он рос вместе с отцом. Она его вынянчила, что верно, то верно, но буквально напичкала его страхами. Я это понял: я видел, как он реагирует на ужасные истории, которые я одно время любил рассказывать. Теперь-то я понимаю, откуда у меня любовь ко всему ужасному, — сказал он. — Отец не юрист. Он актер. Как и я. Потому-то он всегда выделял меня из остальных и, конечно, примет назад в дом. — Он посмотрел на нас с каким-то слабым ликованием во взоре. — Как раз я понял, что пугает его больше всего. Я рассказывал историю под названием «Зверь с Пятью Пальцами». В его присутствии. Он весь побледнел, покрылся испариной. Я потом спросил его, в чем дело. И он мне рассказал.

Том повел плечами. Мы сидели в гостиной с розовыми занавесками, но я видел перед собой портрет Джейн Макгрегор в библиотеке.

— Он тогда был еще совсем маленьким, — спокойно проговорил Том. — Он как-то разбушевался и отрубил топориком руку статуи.

— Отрубил топориком! — невольно воскликнул я.

Том кивнул и громко шмыгнул носом, вытерев его рукавом.

— А она сказала, что рано или поздно этот топор вернется ночью и ударит его самого.

— Но послушайте! — воскликнула Джинни. — Это ведь случилось давным-давно…

— Он вспомнил об этом всерьез, лишь когда его начали беспокоить черти, — сказал Росситер. — Но этот образ всегда был в его мозгу — нянька об этом позаботилась. А когда он потерял деньги, когда начала разрушаться семья, когда он пристрастился к морфию…

— Это было так давно? — не вытерпел я.

— Да полно вам! — недовольно буркнул Росситер, переминаясь с ноги на ногу. — Мне совсем не хочется говорить на эту тему, но вы, наверное, и сами знаете: когда человек начинает проявлять интерес к морфию, он не делает инъекций. Он принимает его внутрь, глотает его как таблетки — чтобы успокоиться. Инъекции начинаются, лишь когда…

— Ну-ну, — торопил его я.

— …лишь когда все прочие способы приема утрачивают действенность. Послушайте! — воскликнул Росситер. — Это ведь все мои предположения. Я не пытаюсь никого оскорбить. Мне просто кажется, что он начал принимать морфий, когда потерял свое состояние и когда стародавние страхи начали вновь в нем копошиться. Затем эта ссора с Томом. Она стала последней каплей. Вспомните его поведение за эти годы — вы сами согласитесь, что это, пожалуй, единственное объяснение, которое сочетается с фактами…

Ветер завывал за окнами все сильнее. Росситер сделал несколько шагов по ярко освещенной комнате, опустив голову.

— Напрасно я впутался во все это, — пробормотал он.

После долгой напряженной паузы Джинни спросила странным голосом:

— Значит, белая рука появилась лишь один раз, в ту самую ночь?

— Да, остальное — плод воображения и морфия.

— Но Мери, кажется, видела….

— Ничего я не видела… — глухо сказала Мери.

Все повернулись в ее сторону.

— Я просто придумала это, — продолжала она. — Я была такая усталая, измученная, а о Джеффе рассказывали, что он занимался детективными расследованиями, и испугалась, что и к нам он приехал, чтобы расследовать… Я решила, что папа послал за тобой, и испугалась скандала…

Я вспомнил ее перепуганное лицо в холле, когда она впускала меня в дом.

Она сделала умоляющий жест. Джинни пристально смотрела то на нее, то на меня.

— В таком случае, — воскликнула Джинни, — эти убийства не имеют ничего общего с рукой?

— Боюсь, что нет.

— Но какой же мотив…

Росситер повернулся к Джинни. Лицо его было очень бледным.

— Извольте, скажу, — пробормотал он. — Этот мотив — деньги.

В уголке моего сознания вдруг закопошилось страшное подозрение. Сперва оно было расплывчатым, затем начали проступать детали, контуры, как у лица за шторой. Джинни сделала шаг назад, приложила руку ко лбу, и в страшной тишине гулко прозвучал ее вопрос:

— А где Мэтт?

Мери вскрикнула. Росситер тяжкой поступью двинулся вперед, отчего шары светильников зазвенели. В ярко освещенной белой гостиной черное пианино вдруг очень напомнило мне лакированный гроб, а вся эта комната — отделение морга.

Тут мы услышали приглушенный крик, похожий на зов. Казалось, он приближается, словно неясный силуэт путника по дороге в сумерках. Росситер ринулся к двери, распахнул ее, мы выскочили в холл. На верхней площадке лестницы мы увидели фигуру в белом. То была медсестра миссис Херрис. Она взывала, стараясь не кричать от ужаса, но страх пропитывал каждое ее слово. Белая рука держалась за перила — и я еще раз вспомнил страшное пугало.

— Пожалуйста, поднимитесь! — взвыла медсестра. — Миссис Куэйл пошла в ванную, и я не могу до нее докричаться. Надо, наверное, взломать дверь.

Белые пальцы дрожали. Миссис Херрис тоже вдоволь натерпелась за эти сутки. Какое-то мгновение Росситер стоял неподвижно, его огромная тень протянулась через весь холл, словно у древнего скандинавского воина. Но затем он крикнул:

— Убийца бродит по дому!

Грохот, потом крик. Я резко обернулся, чувствуя, что схожу с ума, ибо на сей раз эти звуки донеслись из библиотеки. Росситер рванулся туда так, словно собирался вышибить дверь плечом. Он распахнул ее, ворвался в комнату, я за ним.

Горел лишь один рожок, озаряя сумерки мерцающим желтым светом. У стола стоял судья Куэйл. Лицо его было в крови. Он взглянул на нас, не очень соображая, что происходит, потом его лицо обагрилось новым потоком крови, и он рухнул на пол. Впрочем, до этого он успел показать рукой в сторону статуи Калигулы. Что-то за ней зашевелилось. Кто-то там прятался.

Уверенными шагами Росситер приблизился к статуе. Я двинулся за ним, ступая по осколкам от бутылки из-под бренди, которая и была использована убийцей как смертельное оружие. Убийца был в этой комнате. Он прятался за Калигулой.

Росситер наклонился и стал шарить рукой в потемках.

— Лучше выходите, миссис Куэйл, — сказал он. — Все! Ваша работа окончена.