Прочитайте онлайн Отравление в шутку | Глава 15 КРОВЬ И ВИСКИ

Читать книгу Отравление в шутку
3416+1381
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Белов

Глава 15

КРОВЬ И ВИСКИ

— Так дело не пойдет, — подал голос Сарджент. — Имейте в виду, док, это не метод. Что у вас есть против нее?

— Вы просто не представляете, кто она такая, — рявкнул Рид. — А я представляю. Я знаю ее с пеленок. Вам стоит увидеть хорошенькое личико и услышать в свой адрес слова о том, какой вы замечательный, и пошло-поехало… Тьфу!

Не успел Сарджент что-то возразить, как я поспешил осведомиться:

— Если оставить в стороне предрассудки, док, то что вы имеете против нее?

— Хм… Это хороший вопрос. А вы, Джо, выкиньте из головы эти романтические бредни. Лучше послушайте меня. Эта женщина — тяжелый случай. У нее комплекс королевы Елизаветы. Она насмотрелась фильмов про Ривьеру, про аристократов и поклонников во фраках, которые говорят сквозь зубы, и ей кажется, она ими всеми может повелевать. А у нее был муж, вовсе не похожий на киногероя, да и родители не видели в ней героиню, и ей это обрыдло… Погодите, — нетерпеливо махнул он рукой, когда Сарджент попытался что-то возразить. — Вы хотите спросить, почему она не уехала? А вот это хороший вопрос. Я таких, как она, видел немало. Пятнадцатилетние девчонки, которые мечтают уехать в большой город. Пока их родители живы, они ненавидят всей душой эту жизнь, но остаются в отчем доме. Они чувствуют себя обязанными помогать семье — работают в магазинах за пять долларов в неделю. Но самое забавное в том, что они скорее поубивают своих родителей, чем откажутся их поддержать. Если их не станет, вот тогда совесть у этих девчонок становится чистой. Они скажут себе: такова, стало быть, воля Господа! Теперь они вольны поступать, как им хочется. Семейные узы — великое дело. Они не могут взять и уехать просто так, самовольно. Эти узы их тогда будут страшно тяготить. Но если родители отправятся на тот свет, они делаются вольными как ветер и совесть уже их не тревожит. Хм, я не умею все как следует растолковать, я не адвокат, но все равно это ясно как божий день.

— Значит, вы искренне убеждены, что миссис Твиллс могла решиться на такой пустяк, любя мужа и родителей, — подытожил Сарджент.

— Чушь! Она никого не любит. Это самая продвинутая стадия заболевания, о котором я говорил. Я мог бы даже объяснить это с точки зрения физиологии, если вы, конечно, поймете, что к чему. Но повторяю: все обстоит именно так. Идея семейных уз впитана ими с молоком матери. В отличие от более сложно устроенных личностей они не будут ставить под сомнение необходимость оставаться верными семейным обстоятельствам, но в один прекрасный день они вдруг теряют рассудок и отправляют своих близких к праотцам. А эта женщина наследует хорошие деньги. Что вы на это скажете, мистер Марл?

Я колебался. Это так странно совпадало с тем, что я услышал от Клариссы с ее пьяными речами, в которых проскользнуло ее тайное желание видеть родителей в могиле, что мне стало не по себе. Как ни удивительно, Клариссе и в голову не приходило поставить под сомнение старинный принцип: семья — это святыня. Совершить такое преступление, как убийство, для нее куда проще, чем бросить вызов вековым представлениям. Покойники тревожили ее куда меньше, чем живые родители, познавшие, что такое бедность и лишения. В вихре бурных развлечений на Ривьере ей может явиться видение богадельни и разрушить навсегда ее душевный покой, в то время как могила есть нечто конечное, безвозвратное, приносящее забвение.

Я взглянул на коронера, который, вытянув шею, смотрел на меня через полуопущенные веки.

— Это не исключено, — сказал я. — Но это всего-навсего гипотеза. Ее надо доказать.

— Верно, но позвольте спросить, — упрямо продолжал он, — у кого лучшие возможности совершить преступление, как не у нее? Ее комната сообщается с комнатой Твиллса через ванную. Она могла бы подсыпать яд в бром так, что этого никто бы не заметил. Никто не видел ее с половины шестого до шести. Она якобы была у себя в комнате, отдыхала, но кто это может подтвердить? Она вполне могла подсыпать мышьяк матери, прежде чем спуститься вниз к обеду. Не случайно мать слышала, как в ее комнату заходил «кто-то из девочек». Кто был ближе всех к Твиллсу и мог преспокойно расспрашивать его о ядах? Кларисса. Кто знал, что у Твиллса была привычка на ночь принимать бром? Кларисса. Кто знал, что в библиотеке появился новый сифон с содовой? Опять же Кларисса. Она лично привезла его домой.

— Погодите минутку, — возразил Сарджент. Он слушал Рида, прикрыв глаза рукой, теперь он стал неистово махать ею.

— Мери тоже знала о сифоне. Она сама отнесла его судье и провела с ним какое-то время.

— Ерунда! Чушь собачья! — фыркнул Рид. — После Вирджинии у Мери здесь самое крепкое алиби. Она провела в кухне со служанкой весь промежуток от половины шестого до шести. А теперь скажите: кто выигрывает от кончины Твиллса? Ну разумеется, Кларисса. Вот видите…

Окружной детектив выпрямился в кресле. Уцепившись руками за подлокотники, он широко развел локти, словно человек, решивший быть готовым к атаке неприятеля. В уголках его светлых глаз собрались морщинки.

— Не упускайте из виду, док, — сказал он, — что она сама чуть было не выпила этот бром.

— Джо Сарджент! Вы порой напоминаете мне ребенка. Или остолопа. Это же несусветная чушь! Ну разумеется, она попытается лукавить именно так, по-детски. Она сделает так, чтобы кто-то обратил внимание, что она собирается принять бром. Только она его, заметьте, не принимает! Ну прямо как в кино. Она знала, что от брома не умирают, что обычная доза не принесет никакого вреда, и тем не менее вылила его в раковину. Каково?

— Это потому, что… — начал было я, но Рид меня перебил:

— Это потому, что она знала: бром отравлен.

Сарджент медленно поднялся, тяжкой поступью обошел стол и взял томик Гейне.

— Все отлично, док, — грустно сказал он, — только тогда объясните, что это все значит. Я имею в виду записи Твиллса. Боюсь, что вы не сможете.

— Кто знает, кто знает, Сарджент. Хм… Так-так. Уверен ли я, что знаю отравителя? Учтите, он пишет это, сидя у кровати жены. Он смотрит на нее, и его одолевают сомнения… Но я вернусь к этому через минуту.

— Не очень убедительно, док…

— Вы можете немного помолчать и дать мне договорить? — взвизгнул Рид. — Я знаю, что я делаю. «Что было сожжено в камине и почему?» Я вам отвечу что. Завещание доктора. Если он умирает, не оставив завещания, все достается его жене.

— В этом есть доля справедливости, согласен… Но…

— Послушайте, — не вытерпел я, — почему вы исходите из того, что имелось завещание? Мы о нем ничего не слышали. Но как только выясняется, что что-то было сожжено в камине, мы ни секунды не сомневаемся, что завещание существовало. Так бывает в детективных романах, но кроме этого, какие у нас есть основания подозревать наличие завещания?

У Сарджента, похоже, голова уже шла кругом. Он умоляюще воздел руки кверху, потом опустил и, успокоившись, сказал:

— Ну во-первых, этот самый камин — единственное место в доме, где можно что-то сжечь. Я осмотрел остальные камины — все они газовые. Сожжено было что-то незначительное по объему, не оставившее следов. Я проверил золу. Похоже, что это была бумага. Кроме того, несмотря на все свое безумие, этот молодой человек, Росситер, выдвинул разумное предположение. Я имею в виду эти медные скрепки на столе. Они используются для скрепления юридических документов. Он же предположил, что ими скреплялись странички завещания доктора, написанного в этой комнате.

— Послушайте! — вдруг раздался голос. — Я протестую. Я не говорил ничего подобного.

Мы все вздрогнули. Рид обернулся на голос, и на лице его написалось желание убивать. Никто из нас не услышал, как вошел Росситер. Он примостился на спинке кресла, словно домовой-переросток. Уткнув подбородок в ладони, он смотрел на нас.

— Как бы мне ни было неприятно прерывать вашу беседу, — продолжал он, — я не могу допустить, чтобы меня неправильно цитировали. Это может повредить моей репутации. — Он слабо улыбнулся и посмотрел на стол. — Я убежден: что-то и впрямь было сожжено. И я упоминал о завещании. Но я ничего не говорил о завещании доктора Твиллса. Ни слова.

— Кто же еще мог оставить завещание? — спросил Сарджент. — Судья Куэйл? Ему нечего оставлять наследникам. По крайней мере у него нет ничего такого, что… Да и зачем ему было тогда сжигать свое завещание?

— Да, верно, — согласился с задумчивым видом Росситер. — Это интересный вопрос. Но вообще-то эти медные штучки можно использовать и для других целей. Скреплять что-то еще.

— Например?

— Главы книг.

Воцарилась пауза, во время которой Сарджент смотрел исключительно на стол. Затем Росситер, поморгав от яркой люстры, продолжил:

— Я понимаю, что не должен навязывать свою точку зрения, но мне кажется, на столе слишком много этих самых штучек. Ведь если бы вам понадобилось скрепить странички завещания, то вряд ли потребовалось бы такое количество. — Он взъерошил шевелюру и обратился ко мне: — Послушайте, мистер Марл, вы, кажется, пришли, чтобы посмотреть на рукопись книги судьи. Где она?

Сарджент чуть приоткрыл рот. В глазах мелькнуло что-то неуловимое. Он встал, подошел к ящику стола и выдвинул его.

— Здесь жуткий беспорядок, — сказал Росситер. — Я уже смотрел. Кто-то побывал здесь до нас. Но рукописи в столе нет. Не ее ли сожгли в камине?

Наступила новая пауза. Было слышно только сопение Рида, казавшееся невыносимо громким в этой темной комнате.

— Но какое это может иметь отношение к делу? — вскричал Рид. — Зачем кому-то нужно сжигать рукопись? Вы полагаете, все это не имеет никакого отношения к завещанию?

— Нет, это как раз имеет самое прямое отношение к завещанию, — возразил Росситер, — но я могу ошибаться. Лучше спросите об этом судью Куэйла.

Сарджент захлопнул ящик.

— Сейчас я приведу его, — сказал он. — Погодите.

Он ушел, а Росситер уселся в кресло. Он извлек из кармана табак, бумагу и, сияя от сознания своего великого мастерства, стал скручивать одну из своих причудливых сигарет. Забросив длинную ногу на ручку кресла, он с упоением затягивался, держа во рту этот факел. Рид нерешительно дергал себя за усы.

— Молодой человек, — сердито сказал он наконец, — я не могу взять в толк, к чему вы клоните, если вы валяете дурака… В общем, хватит, давайте выкладывайте начистоту, что вы имеете в виду.

— Это попытка получить сведения о родителях судьи Куэйла, — пояснил Росситер. — И его няне. Особенно о няне, о той, которая его воспитала. Я не подозревал, что она у него была, но мне рассказывала миссис Куэйл. Я думал, это все его родители, и спросил, не знает ли она…

— Вы потревожили миссис Куэйл?

— О Господи, что значит потревожил? Мы с ней отлично ладим. Я показал ей новые карточные фокусы…

— Карточные фокусы?

— Ну да, карточные фокусы, — подтвердил Росситер. — Я большой мастер показывать карточные фокусы. Меня научил один тип… Я показывал их миссис Куэйл часами… — В его глазах появился странный блеск экспериментатора, и коронер невольно отпрянул от своего собеседника, а тот продолжал: — Пожалуй, мне надо их вам показать. Не беда, если в первые три-четыре раза ничего не получится. Миссис Куэйл это мне прощала. У меня есть при себе карты, и я…

— Не желаю никаких карточных фокусов, — отрезал Рид. — Я хочу знать…

Росситер с сомнением посмотрел на него и спросил:

— Вы уверены, что не хотите посмотреть на Джека, Который Потерял Свой Ключ, Вернувшись из Пивной, и узнать, как он оказался сверху в колоде? Миссис Куэйл этот фокус очень нравится. — Он вдруг просветлел лицом и продолжил: — Лишь она разрешала мне исполнять сцены из Шекспира. Я ведь неплохой актер. Вы бы видели моего Шейлока! И Гамлета, особенно в эпизодах с тенью. Мой Лир тоже удостоился положительных отзывов, правда, во время исполнения приходилось несколько раз сдирать наклеенные усы, чтобы волосы не лезли в рот. Из-за этого зрители не очень понимают, кого им играют: короля Лира или Шерлока Холмса. А мой Отелло — с помощью жженой пробки…

— Я не желаю ничего слушать о вашем Отелло! — в отчаянии вскричал коронер. — Я хочу понять, что у вас на уме. Да перестаньте вы! — крикнул он, видя, что Росситер не прочь пуститься в очередной монолог. — Я не потерплю, чтобы вы тут подслушивали. Значит, вы слышали все, что я сказал о миссис Твиллс?

— Ну, если вы настаиваете, то да. Я вас подслушал. — Росситер печально покачал головой и добавил: — Это все чепуха, сэр, чистейшая чепуха.

Коронер уже собирался наброситься на него и как следует отчитать, но дверь вдруг отворилась, и он застыл, как терьер на поводке. Росситер вскочил, роняя огненные комки пепла на коврик. Ему стало не по себе в обществе судьи Куэйла.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал судья. — А, это вы, мистер Росситер, добрый день. Дочь сообщила о вашем приезде.

Он говорил с мрачной учтивостью. Я бы сказал даже, с преувеличенной учтивостью. В нем была сухая, нервная настороженность, движения были резкими, и в глубинах его «я» блуждало, не находя выхода, странное, веселое безумие. Я вспомнил следы от уколов на его руках и подумал, не в этом ли дело. Но сон пошел ему на пользу. Он был чисто выбрит, его длинные волосы аккуратно расчесаны. На нем был его лучший черный костюм, черный галстук-бабочка и огромный крахмальный воротничок. Ростом он был почти с Росситера. Когда они обменивались рукопожатиями, мне бросился в глаза контраст между чопорным, подтянутым судьей с морщинистым лицом и проницательным взглядом и неряшливой сутулой фигурой англичанина. Поклонившись остальным, судья прошел к столу и сел в кресло.

— Ну что ж, джентльмены, — начал он, откашлявшись. Он снова говорил, как в былые времена. Я давно уже не слышал этого голоса: уверенный, звучный, резкий. Переводя взгляд с одного на другого, он говорил: — Мистер Сарджент сказал, что вы хотели бы задать мне еще ряд вопросов. Я чувствую себя значительно лучше и счастлив оказать вам любое содействие.

— Вот и хорошо, судья, — сказал Сарджент, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Воцарилось молчание.

— Итак? — с легким нетерпением в голосе проговорил судья.

— Ну что, Мэтт, появились у вас какие-то новые соображения на этот счет? — начал коронер. — Теперь, когда у вас ясная голова…

— Голова у меня была ясная и утром, — парировал судья.

— Вот что нас интересует, мистер Куэйл, — сказал Сарджент. — Было ли у доктора Твиллса завещание?

— Да, я составлял его собственноручно.

— Где оно сейчас?

— Оно находится в сейфе моего сына Мэтта, в его офисе.

— Не могли бы вы коротко ознакомить нас с содержанием этого завещания?

Веки судьи слегка дрогнули. Он немного наклонил голову набок и посмотрел на нас.

— Мне не совсем этично отвечать на ваш вопрос, мистер Сарджент. Однако поскольку доктор Твиллс никогда не делал секрета из своих намерений, а также учитывая необычность нынешних обстоятельств… — Он слегка пожал плечами и продолжал: — Если не считать отдельных небольших сумм, все его состояние по завещанию переходит к моей дочери Клариссе. У него не осталось родственников, если не считать двух теток во Флориде, которые и так достаточно состоятельны.

— Вы говорите, все прочие завещанные суммы незначительны?

— Во всяком случае, не настолько, чтобы вдохновить кого-то на убийство, — отозвался судья. — Так или иначе, никому из членов семьи ничего не причиталось.

— Доктор Твиллс был человек состоятельный?

— Судя по всему, да, — поколебавшись, сказал судья и добавил: — Но в данный момент я не в состоянии дать вам точный ответ. Несомненно, это может сделать мой сын Мэтью. Он вел все финансовые дела доктора. Мой зять получил деньги по наследству и в общем-то проявлял к ним мало интереса.

— Следовательно, ваш сын может действовать от его лица…

— Да. — Судья сказал это без раздражения, но пальцы его забарабанили по столу. — Повторяю, вам лучше обратиться к моему сыну Мэтью. Сам я слишком долго занимался литературными трудами и, признаться, потерял контакт с миром деловых отношений…

Сарджент глубоко вздохнул и подошел ближе к столу.

— Кстати, о делах литературных, — как бы невзначай осведомился он, — вы ведь, кажется, написали книгу и собирались показать рукопись мистеру Марлу? Это действительно так?

На лице судьи показалось то самое презрительное выражение, которое я заметил у него утром, когда он разговаривал с Сарджентом.

— Это так, но я не понимаю, почему это интересует вас, мистер Сарджент.

Судья говорил учтиво, но тем не менее это был удар хлыста. Впервые, Бог знает почему, окружной детектив пришел в ярость. Помолчав, чтобы прийти в себя, он проговорил:

— Что поделаешь, я тоже порой читаю книги. Когда вы закончили вашу рукопись?

— Вам это так необходимо знать?

— Да, — сказал Сарджент. Зрачки его светлых глаз сузились.

— Два-три дня назад моя дочь Мери окончила печатать последний вариант последней главы, — с легким удивлением в голосе ответил Куэйл. — Если вас это так интересует, мистер Сарджент, я могу вам продемонстрировать рукопись.

Он выдвинул ящик стола…

Настала гробовая тишина. Все мы невольно подались вперед. Судья, должно быть, почувствовал нашу напряженность. Но он не поднял головы и продолжал шарить среди бумаг, отчего раздавались звуки, похожие на шуршание змей в листве. В библиотеке стало совсем темно. За окном фиолетовым силуэтом обрисовывались горы. На бензоколонке мерцали огоньки. В комнате было так тихо, что можно было слышать, как на шоссе проносились редкие машины.

Судья еще долго машинально шарил в ящике, хотя, по сути дела, прекратил все поиски. Он продолжал сидеть, не поднимая головы, и мы не видели, какое у него было выражение лица.

Тишина делалась невыносимой. Наконец шорох прекратился. Руки судьи покрылись испариной. Молчание нарушил Сарджент. Казалось, он не говорил, а кричал на фоне общего безмолвия:

— Возможно, вы ее положили куда-то в другое место.

Еще невыносимее прозвучал лающий голос Рида:

— Ерунда! Вы можете написать все заново.

Внезапно судья поднялся на ноги. Он коротко и неистово повел рукой, потом она безжизненно упала вдоль тела. Он стоял на фоне окна, где угасал день, — силуэт без лица.

Скрипнул чей-то стул. Высокая худая фигура двинулась от стола к двери. Там она обернулась в нашу сторону, словно подчиняясь чужой воле. Взгляд упал на окно, на гору, но, похоже, ничего не увидел. Он заговорил хриплым ровным голосом:

— Боюсь, вы меня не совсем верно поняли, джентльмены. Меня волнует вовсе не потеря рукописи. — И, повернувшись к нам спиной, он взялся за ручку двери и проговорил: — Но похоже, они меня ненавидят.

Дверь затворилась. Мы услышали, как по холлу идет старый больной человек.

После его ухода мы долго молчали. Его последние слова словно повисли в воздухе, не давая нам покоя. Это были не слова, а кровоточащие раны. Сарджент так и стоял у стола, склонив седеющую голову.

— Я не ел с утра, — вдруг признался он. — Голоден как собака. Съезжу-ка я в город перекусить. — Помолчав, он ни с того ни с сего добавил: — У меня двое сыновей. Один в Аннаполисе. — И Риду: — Вы не отвезете меня, док?

Росситер по-прежнему сидел в кресле и не пошевелился, когда я вышел за Сарджентом и Ридом. Рид надевал кашне так, словно намеревался на нем повеситься. Нахлобучив шляпу, он выбежал на улицу и стал неистово заводить мотор своей машины. Сарджент несколько раз пожал мне руку, уверил, что вернется очень скоро, и вышел за Ридом, только гораздо медленнее. Котелок, гораздо меньшего размера, чем следовало бы, придавал ему весьма комичный вид.

Старый седан коронера урчал, подпрыгивая на неровностях аллеи. Я стоял на крыльце, с удовольствием вдыхая бодрящий холодный воздух. Сумерки, словно грязная вода, нахлынули на окрестности, растворяя очертания кустов. Но вдали, на западе, еще было светло, и голые деревья выглядели огромными. Небо на горизонте было окрашено красным, и в уходящем свете дня я видел очертания высохшего бассейна, камни вокруг него и белое дно. По шоссе бежали огоньки. Печально прогудел сигнал. Кто-то со скрежетом переходил на вторую скорость.

Я стал прохаживаться по крыльцу. Мои шаги гулко раздавались в тишине. Порыв ветра нарисовал снежные узоры на коричневых досках и поднял в воздух маленький белый вихрь. Темнота сгущалась, нарастало ощущение чего-то ужасного. Почему? Я резко повернулся. На какой-то момент я был готов поклясться, что видел чью-то крадущуюся тень там, на лужайке, где одинокая чугунная собака несла дозор у поворота аллеи. Я вгляделся, но ничего так и не увидел. Было неприятно сознавать, что, возможно, кто-то следит за тобой, спрятавшись за эту самую собаку. Затем я увидел какой-то огонек слева от крыльца.

Тут я все вспомнил. Это, конечно же, подвал, где судья Куэйл оборудовал мастерскую. От нас он, похоже, направился прямо туда: свет шел из подвального окошка. Тут я вспомнил, что в библиотеке свет не работает. Росситер, судя по всему, повредил пробки. Надо обязательно починить свет, иначе у женщин сделается истерика. Пустяки иногда приобретают для нас огромное значение, и я поймал себя на том, что сосредоточенно размышляю, какой же свет мог гореть в подвале у судьи. Его отблески трепетали в темноте под мрачным красным небом. Я слишком сосредоточился на тайне дома Куэйлов, и это вывело меня из душевного равновесия. Руки онемели от холода, меня пробирала дрожь. Я воображал самые разные обличья, которые может иметь тот, кто прятался за чугунной собакой. Дул легкий ветерок.

Я вернулся в дом. Когда я взялся за ручку двери, порыв ветра чуть было не вырвал ее у меня. Дверь хлопнула изо всех сил, и гулкое эхо откликнулось в холле. На всякий случай я нажал на выключатель. Свет не зажегся. Я понимал, что без света нам будет очень трудно. Надо прогнать все эти мрачные тени. На стене возле библиотеки висел старинный газовый светильник. Я ощупал стеклянный шар, внутри которого был изогнутый рожок. Потом я долго нашаривал в кармане коробок со спичками. Затем я чиркнул спичкой, и в ее желтоватом пламени я увидел коричневую лестницу, серый ковер, позолоченные рамы картин на стенах. А затем я услышал вопль.

Я не мог понять, откуда он. Мне показалось, что он раздался откуда-то со спины и тысячью иголок впился мне в нервы. Вопль заполонил собой весь холл. Я задел рукой стеклянный светильник, отчего шар задребезжал, и резко повернулся, охваченный ужасом.

Холл был по-прежнему пуст и темен. В нем не было ни души. Мне почудилось, что все обитатели этого дома оказались внезапно поражены смертельным недугом и в живых остался один я. Я было ринулся к лестнице, но потом спохватился: я ведь не знал, откуда доносился вопль. Его отзвуки по-прежнему сверлили мои барабанные перепонки. Я снова обернулся, и меня ожидало потрясение. На пороге библиотеки стоял Росситер. Он был белый как мел.

— Что… что случилось? — выдавил он из себя.

Наконец в доме послышались шаги. Казалось, они отделились от тел и, самостоятельно гуляя по дому, спустились в холл. Они сделались громче, и я понял, что кто-то поднимается из подвала.

Росситер сделал шаг-другой вперед и застыл с поднятой рукой. В противоположном конце холла медленно отворилась дверь, за которой была лестница в подвал. Было так темно, что мы лишь увидели смутное очертание фигуры. Вместо лица было лишь светлое пятно. Фигура двинулась к нам, ступая по скрипящим половицам.

Из темных глубин холла к нам приближался судья Куэйл. Он шел словно во сне. Его верхняя губа была вздернута, и казалось, что он улыбается.

— Судья! — крикнул я. — Судья Куэйл!

Росситер дернул меня за руку. Крупная высокая фигура и тень, отбрасываемая ею на потолке, приблизились. Куэйл невидящим взором окинул светильник, отбрасывающий неровные блики света, потом молча двинулся дальше, мимо нас. Я почувствовал, как пальцы Росситера мертвой хваткой вцепились мне в предплечье. Другой рукой он показал на пол. Бух, бух, бух — гулко топали шаги, оставляя за собой на сером ковре темные пятна. С той же леденящей душу улыбкой судья поднял руку, чтобы вытереть ладонь о пиджак, и я увидел, что рука его в крови.