Прочитайте онлайн Отравление в шутку | Глава 10 ЖЕЛТАЯ КНИГА

Читать книгу Отравление в шутку
3416+1368
  • Автор:
  • Перевёл: Сергей Белов

Глава 10

ЖЕЛТАЯ КНИГА

— Ну а теперь за дело, — сказал Рид, когда мы оказались в комнате Твиллса. — У нас много работы. Надо позвонить Китсону…

— Кто это?

— Владелец похоронного бюро. Думаю, что Куэйлы возражать не будут. Нам нужно перевезти труп для вскрытия. Это необходимо. Мы не можем сказать с уверенностью, что он умер от отравления гиоскином. Бутылку с бромом и стакан тоже надо исследовать на предмет яда. Может оказаться, что никакого гиоскина там нет. Сейчас мы только имеем гипотезу…

Он стоял посреди ярко освещенной комнаты и теребил себя за темные редкие бакенбарды. Тем временем Твиллса уже переложили на кровать и накрыли простыней. На столике лежала желтая книга — томик стихов Гейне.

— Док, все это мало смахивает на самоубийство, — подал голос Сарджент. — Судя по тому, что нам рассказал мистер Марл, Твиллс кое-что начал понимать… А миссис Твиллс сказала, что он что-то там писал в книге. Верно?

Он показал на томик Гейне, но не сделал попытки взять его в руки. Но доктор Рид что-то буркнул и, подойдя к столику, быстрым движением распахнул книгу так, что чуть не порвал обложку. Он начал листать ее, а мы смотрели через плечо. Наконец он дошел до заднего форзаца.

Там были записи карандашом.

Твиллс размышлял и делал записи. Сначала его карандаш изобразил серию кружочков — такие пишут в тетрадках дети, когда осваивают навыки письма. Потом пошли черточки, завитки и загогулины. Силуэт птицы, лицо с унылым выражением и кудрявыми волосами. Затем мы увидели цифры: «12.10.31». Вчерашняя дата. Затем Твиллс написал: «Вопросы, на которые я должен ответить» — и зачеркнул фразу. Затем почерк сделался твердым.

«Уверен ли я, что знаю отравителя?

Что было сожжено в камине и почему?

Могла ли личность произвести такое впечатление?

Имеет ли это объяснение с точки зрения медицины? Психологии? (Да. См. работы Ламбера, Графштейна).

Что это было: надежда разбогатеть или болезнь?»

Затем записи прерывались, снова начинались каракули, а потом:

«К черту!..

Уехать бы к востоку от Суэца.

Елена, красота твоя…

Кларисса Твиллс. Уолтер Уиллисден Твиллс мл. 12.10.31.

Как насчет C17N19NO3 + H2O? Влияние?»

Сарджент поднял удивленный взгляд и машинально перевел его на накрытый простыней труп.

«Уверен ли я, что знаю отравителя?» Тем самым версия о самоубийстве перечеркивается рукой покойного. Но еще более красноречивыми показались мне последние, вроде бы лишенные всякого смысла строки. Я воочию представлял себе Твиллса у постели жены. Она спит, а он ломает голову над мрачной загадкой. «К черту», — вывел его карандаш. Я хочу в теплые края, где нет никаких забот. По дороге в Мандалей, символ тех, кого не отпускают проблемы. Но нет, я не могу просто так взять и уехать. Она красавица. Я ее люблю. Мою жену. Елена, царица дальних синих морей. «Уолтер Уиллисден Твиллс мл.» Это значит: «О Боже, если бы у меня родился сын».

Откуда-то издали донесся голос Сарджента:

— Все ясно. Это самоубийство.

— Похоже на то, — мрачно согласился Рид. — Но все-таки в этом есть что-то очень странное. — Он положил книгу, раздраженно проговорил: — Учти, Джо, ты себе прибавишь хлопот. И вообще, что означает вся эта писанина?

По непонятным причинам чтение расстроило коронера гораздо сильнее, чем можно было предположить. Он сделал несколько шагов по комнате.

— Что горело в камине? Что именно? М-да! Что вы думаете об этом, мистер Марл?

— Ничего, — сказал я. — Об этом не было разговора.

«Если не считать телеграммы для Джинни, которую сжег Твиллс собственноручно», — чуть было не добавил я, но вовремя спохватился. Это была явно лишняя подробность, и приплетать ее сюда вовсе не следовало. К тому же я чувствовал себя виноватым, что не уберег телеграмму от огня.

— А как насчет этого цэ-семнадцать, док? — снова подал голос детектив, беря в руки книгу. — Вот, цэ-семнадцать, эн-девятнадцать, эн-о-три плюс аш-два-о. Химическая формула, что ли?

— Да, — отозвался доктор, кусая ноготь. — Она самая. Формула морфина. Черт! Неужели в этом доме сплошные яды и наркотики и больше ничего? — И замолчал, сердито сопя.

— Морфин? Но это же не то, что…

— Нет. Там был гиоскин. А миссис Куэйл угостили мышьяком. Про морфин я ничего не знаю. Разве что… Нет, отравить им никого не собирались.

Сарджент склонил голову набок и спросил:

— Док, а вы от нас ничего, часом, не утаиваете?

— Утаиваю? От вас? — завопил Рид. — С какой стати?! Ну и ну, Джо Сарджент, надо же такое ляпнуть! Да что я, не знаю своего дела, что ли? А?!

— Я этого не говорил, док. Я просто спросил…

— Спросил? Он, видите ли, спросил! Так слушайте меня внимательно. — Коронер немного походил по комнате, потом резко обернулся к Сардженту и сказал: — Если вы начнете тут копать, то можете выкопать такую яму, что провалитесь в нее с головой.

— Это уж моя проблема, док. Ладно, пойдемте поговорим с судьей.

Рид пристально посмотрел на него, затем кивнул:

— Ну, дело ваше. Погодите. По дороге давайте заглянем к этой самой медсестре. А миссис Куэйл в курсе? — спросил он меня.

— Не думаю. Утром тут творилось что-то несусветное, но она, судя по всему, плохо понимает, что происходит.

Медсестра, миссис Херрис, подтвердила мое предположение. Это была спокойная крупная женщина с усиками и усталыми глазами. По ее словам, миссис Куэйл было уже гораздо лучше, хотя она все еще очень слаба. Ночь прошла неважно — несколько раз у больной была рвота с кровью. В соответствии с указаниями доктора Твиллса она делала промывание желудка, вводила магнезию, делала грелки, давала кофе.

— Дайте-ка я на нее посмотрю, — сказал Рид. — Так, на всякий случай. Не волнуйтесь, я ничего не скажу. Она решит, что меня вызвали помочь Твиллсу.

Он зашел в комнату, закрыл за собой дверь, а Сарджент спросил:

— Вы, миссис Херрис, как я понимаю, не спали всю ночь?

— Разумеется, — спокойно ответила та. — А в чем дело?

— Я бы хотел знать, не слышали ли вы чего-то такого — шума, крика, падения со стороны комнаты мистера Твиллса?

Медсестра задумалась, покусывая нижнюю губу. Потом сказала:

— Криков или падений не было, мистер Сарджент. Но я слышала другое. Уж не знаю, стоит ли об этом говорить…

— Разумеется. Я вас слушаю.

— Я слышала, как кто-то смеялся.

Возможно, все дело было в спокойном тоне, которым она произнесла эти слова, возможно, так на меня влиял узкий холл с коричневыми дверями и белыми фарфоровыми ручками. Ноу меня от этих слов по коже побежали мурашки. В белом халате, с тускло освещенным лицом, она вдруг напомнила мне статую Калигулы. «Я слышала, как кто-то смеялся…»

Детективу тоже, похоже, сделалось не по себе.

— Со стороны комнаты доктора? — уточнил он, оглядываясь через плечо.

— Вроде бы. Хотя точно сказать не могу.

— Когда вы это услышали?

— Ровно в пять минут четвертого, — спокойно отвечала медсестра. Она провела руками по накрахмаленной белой юбке и продолжила: — Я это помню, потому что в три пятнадцать должна была вводить эфир подкожно. Я послала мисс Мери Куэйл вниз еще раз простерилизовать иглу, и дверь была полуоткрыта. Тут-то я и услышала этот смех. Очень неприятный…

— Что вы сделали?

— Подошла к двери, прислушалась. Но больше он не повторился. Я решила, что кто-то засмеялся во сне, закрыла дверь и вернулась в комнату.

Я представил себе этот смех в ночной тиши. Мне почему-то показалось, что это был пронзительный, хихикающий смех. Возможно, отравитель не мог сдержать своего ликования. Жуткое ощущение…

— Вы кого-нибудь видели? — осведомился Сарджент после паузы. Говорил он тихо и как-то неуверенно.

— Нет.

— Вы что-нибудь еще услышали?

— Что-то вроде шагов, — сказала медсестра, сдвигая брови. — Но поклясться не могу. Я решила, что если это шаги, то, наверное, это ходит внизу миссис Куэйл.

— Три часа, — сказал Сарджент. — Примерно в это время как раз умер Твиллс.

Мы стояли и молчали в темном холле, каждый из нас пытался представить, что же происходило в доме этой ночью. Вскоре к нам вышел доктор Рид. Состояние больной его вполне удовлетворило. Шурша накрахмаленной униформой, медсестра вернулась в комнату. Мы стали спускаться вниз. Ни я, ни Сарджент не доложили о том, что услышали от миссис Херрис, коронеру. Я не знаю, почему мы этого не сделали. Возможно, потому, что он воскликнул бы «Чепуха!», а нам уже надоело слышать это слово.

Внизу нас встретил Мэтт, которого так и распирало от любопытства, и мы вместе прошли в кабинет Доктора Твиллса. На столике посредине все еще горела газовая лампа с зеленым шелковым абажуром. У стола в качалке сидел судья Куэйл. Он закутался в одеяло, а под головой у него была подушка. Дрожащими пальцами он подносил к губам чашку с бульоном.

Когда мы вошли, он вздрогнул и уставился на нас мутными измученными глазами. Он был небрит, худ, и длинные седеющие волосы падали на уши длинными прядями, словно у женщины. Покрытые коричневыми пятнами руки были в голубых прожилках вен. Когда мы постучали в полуоткрытую дверь, Мери стояла за спиной отца и взбивала подушку. При нашем появлении она отошла к одному из стеклянных шкафов у стены.

— Присаживайтесь, джентльмены, — хрипло проговорил он и дрожащей рукой с чашкой указал на стулья. — Присаживайтесь. Мне уже лучше.

— Ты с ними осторожнее, папа, — предупредила Мери, злобно глядя на нас. — Они тут сводят всех с ума, но я не позволю, чтоб они тебя расстраивали. Не позволю!

Судья с шумом втянул воздух. Было видно, что он очень волнуется. Однако он пытался сохранить величественность манер.

— А ты, Мери, выйди. Оставь меня. — Она заколебалась, и он сердито хлопнул ладонью по ручке кресла. — Ты слышала, что я тебе сказал? Или я должен повторять сто раз? Выйди!

— Хорошо, папа, я иду…

Она поспешно удалилась, а судья, метнув ей вслед гневный взгляд, уставился на нас, причмокивая губами.

— Вы должны рассказать мне все, джентльмены. Все. Я знаю, что они пытались меня отравить. И это неудивительно. Будь я в лучшей форме, — тут голос его задрожал, но вскоре снова сделался твердым, — я бы взял их за глотки и вырвал бы признание. Но я слаб. Очень слаб.

— Они убили Твиллса, судья, — сказал доктор, откидываясь в кресле. — И еще они пытались убить миссис Куэйл.

— Да-да. Я сначала в это не поверил, доктор. Твиллс рассказал мне об этом вчера, до того как со мной случилось все это… Он вошел в библиотеку, помните, Марл? — Судья посмотрел на меня так, будто пытался ухватиться за давнее воспоминание. — Он сказал мне, что миссис Куэйл схватила его за руку и сказала: «Помогите, у меня такие судороги, по-моему, меня…» — Нервным движением руки судья закрыл глаза, затем продолжил: — А вот теперь не стало и Уолтера. Я просто не могу в это поверить.

— Судья, — просто спросил коронер, — кто это сделал?

Но судья не услышал вопроса. Его голова была опущена, красные воспаленные глаза смотрели в пол.

— Давайте поговорим начистоту, судья. Нам известно все…

Медленно Куэйл поднял голову. В глазах страх и такое напряжение, что вот-вот раздастся взрыв…

— Я имею в виду, мы знаем про то, как вас преследовали, — спокойно продолжал Рид. — Кто-то в доме не дает вам покоя. Джо готов вывести его на чистую воду. Так что почему бы не рассказать нам все?

Судья уставился на меня. Помолчав, он произнес неожиданно резко:

— Вы им ничего не сказали? Впрочем, вы не в курсе. Но и моя семья тоже не в курсе. Это я знаю, только я. И никто другой. И сохраню тайну…

— Похоже, они как раз все знают, судья, — заметил Сарджент.

— Когда мне потребуется ваше мнение, сэр, я поставлю вас об этом в известность, — отчеканил Куэйл, метнув презрительный взгляд на окружного детектива. Затем его мутные глаза поочередно уставились на каждого из нас. Судья пытался подавить страх, но безуспешно.

— Как хотите, — буркнул коронер, — но они все знают. Черт возьми, Мэтт Куэйл, не надо разыгрывать передо мной пьесу Шекспира. Если вы боитесь кого-то завернутого в простыню, если вы боитесь, как маленький мальчик, этой мраморной руки…

— Кто вам говорил о…

— Белой мраморной руке, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Рид. — О ней знает вся семья.

Судья попытался поднести к губам чашку и отпить глоток бульона, но рука его так дрожала, что он был вынужден поставить чашку. Он смотрел в пространство, широко раскрыв глаза.

— Значит, они сами в этом замешаны, — пробормотал судья. — Все до одного. Но я без борьбы не сдамся. Я им покажу.

Куэйл тяжело дышал, и я подумал, что с ним может опять случиться припадок. Но Рид пристально смотрел на него своими блестящими маленькими глазками.

— Послушайте меня, — снова заговорил Куэйл, немного придя в себя. — Совершено убийство, а также сделана попытка еще двух убийств. Я не пожалею сил, чтобы загнать в угол того, кто в этом виновен. Если у вас есть вопросы, джентльмены, я готов на них отвечать, но прошу раз и навсегда: я больше не желаю ничего слышать о том самом предмете…

Да, Риду попался крепкий орешек. Он же, глупец, вел себя как плохой дантист, сверлил зуб долго и со страшным скрежетом. Создавалось такое впечатление, что он вознамерился проверить на практике какую-то свою теорию независимо от того, что произошло: убийство или нет. Пора было вмешаться мне. Я сказал:

— Да, судья, о том самом предмете больше ни слова. Но в связи с отравлением мистеру Сардженту хотелось бы кое-что уточнить. Вы в состоянии говорить на эту тему?

— Я рад, что у вас хватило сообразительности сказать это, — с ледяной учтивостью произнес судья. — Да, я готов. Задавайте вопрос.

— Вы, я полагаю, знаете, каким ядом вас пытались отравить? — спросил Сарджент.

— Да. Гидробромидом гиоскина. Редкий яд. — Судья говорил ровно, без эмоций. — Им воспользовался Криппен. Кажется, это единственный случай в истории.

Это было для нас полной неожиданностью. Рид хмуро вскинул голову и посмотрел на судью, когда тот упомянул англо-американского врача, который отравил свою жену.

— Вы знакомы с такими случаями, сэр?

— Представьте, я неплохо знаю литературу… по данному вопросу. Это было у меня вроде хобби, когда еще я разбирал уголовные дела.

Он выпрямился. Его лицо снова стало напоминать один из портретов государственных мужей в библиотеке: суровое и безразличное, но вместе с тем с проницательным взглядом. Куэйл между тем продолжал:

— Но мой практический опыт невелик, и я часто беседовал с доктором Твиллсом на эту тему. А почему вас это так заинтересовало?

— Доктор Твиллс сказал мне вчера вечером, что кто-то пробрался к нему в кабинет и похитил шесть гранов гиоскина. Он сказал мне, что это не из тех ядов, которыми мог бы воспользоваться человек несведущий. Вы когда-нибудь говорили на эти темы с другими членами вашей семьи? Например, о гиоскине?

— Насколько я помню, никогда. То есть никогда в общем разговоре. Хотя нас вполне мог кто-то слышать. Мы не делали из беседы секрета.

— Думаете, что вас кто-то подслушал?

— Очень может быть. Скорее всего так оно и было. — Судья опустил уголки губ книзу. — Мы обсуждали с Твиллсом свойства гиоскина всего две недели тому назад.

— Не могли бы вы припомнить, при каких обстоятельствах?

Стул Сарджента заскрипел. Ступни детектива в тупоносых ботинках причудливо переплелись. Он подался вперед, сосредоточенно нахмурившись. Судье явно пришелся не по душе такой поворот допроса, но он продолжал как ни в чем не бывало:

— Если мне не изменяет память, мы говорили о маркизе де Бренвильер.

— Простите, судья, — перебил его, кашлянув, Сарджент, — но кто он такой, этот маркиз?

Не отнимая пальцев от виска, судья Куэйл метнул в Сарджента тот самый искрометный взгляд, каким удостаивал порой в суде туповатого адвоката или прокурора.

— Маркиза де Бренвильер, мистер Сарджент, была женщиной, — пояснил он. — Она, пожалуй, наиболее знаменитая отравительница девятнадцатого века, вместе со своим любовником Сан-Круа. Помнится, я предположил, что Дюма многое почерпнул для своего романа «Граф Монте-Кристо» из жизнеописания Сан-Круа, который выучился своему искусству у одного узника Бастилии. Дюма посвятил маркизетом своих «Знаменитых преступлений». Это, в свою очередь, привело к обсуждению семейства Борджиа. Вы, я надеюсь, знаете, что это за семейство, мистер Сарджент? Доктор Твиллс очень иронически отнесся к слухам о магических свойствах ядов, которые они изготовляли. Это столь же наивно и антинаучно, как нынешние разговоры о чудесных свойствах индийской травы дхатура. По его мнению, семейство Борджиа пользовалось не чем иным, как белым мышьяком, наиболее болезненным, но наименее опасным из смертельных ядов.

Судья Куэйл прокашлялся. Он снова говорил как юрист — холодно, бесстрастно, не торопясь.

— Он также сказал, что если бы ему надо было воспользоваться сильным и эффективным ядом, он бы остановил свой выбор на конине или гиоскине. Конин — важная составная часть цикуты. Его кристаллы не имеют цвета и запаха, почти лишены привкуса и легко растворяются в воде. Но конин действует медленней, чем гиоскин. Гиоскин обладает почти мгновенным паралитическим воздействием, хотя смерть и наступает не сразу. Но он так поражает мозг, что отравленный просто не соображает ничего. Кроме того, доктор Твиллс показал мне гиоскин, который у него имелся. — Медленно судья Куэйл поднял на меня глаза и, наклонив голову, спросил: — Вы удовлетворены, мистер Марл?

— В высшей степени, сэр, — сказал я.

Закончив свою миссию — успокоив судью, — я мечтал об одном, поскорее откланяться и предоставить Сардженту самому продолжать допрос. И все же последнее сообщение судьи (если бы мы об этом знали раньше!) содержало самую важную зацепку из всех, что мы обнаружили.

— Вам сильно повезло, судья, — заметил Сарджент.

Он произнес это с какой-то непонятной мне интонацией. Что у него было на уме? Сарджент подался вперед. Сжав руки, он внимательно смотрел на судью из-под серых кустистых бровей. Меня кольнуло какое-то странное предчувствие. Эти двое уже успели невзлюбить друг друга. Сарджент не без оснований был возмущен презрением, выказанным в его адрес судьей, и чем сильнее он выражал это возмущение, тем больше становилось презрение.

— Пожалуй, что так, — коротко отозвался Куэйл. — Я выпил очень немного. Впрочем, я не собирался на этом особо останавливаться, просто я изложил факты, которые интересовали мистера Марла.

Твердой рукой он откинул назад со лба свои длинные волосы. Он снова стал самим собой. Что ж, можно ринуться в брешь. Я сказал:

— Вы, кажется, говорили, сэр, что во время этой вашей беседы с Твиллсом в комнате никого не было?

— Ошибаетесь. Этого я не говорил. Я сказал лишь, что я не имел обыкновения обсуждать эти проблемы при всех. — Он помолчал, барабаня пальцами по столу, потом продолжил: — Собственно, кто-то, кажется, присутствовал при этом нашем разговоре. Я только не помню, когда этот человек появился — до или после упоминания о гиоскине. Мы сидели у меня в комнате часов в восемь вечера, и вошел мой сын Мэтью. Он подошел к зеркалу и стал приводить в порядок прическу. Он собирался куда-то выходить.

За нашими спинами раздалось какое-то блеяние. Мы уже успели позабыть, кто пришел сюда за нами. Но теперь мы снова вспомнили о присутствии Мэтта. Протестующе жестикулируя, он вскричал:

— Я заглянул буквально на секундочку. Ты это прекрасно знаешь. В этой комнате единственное зеркало на всем первом этаже.

— Ты будешь говорить, когда к тебе обратятся, — ровным голосом перебил его отец. — Не ранее того.

— Ладно, — хмуро пробормотал Мэтт. — Извини. Но пока я там был, никто из вас словом не обмолвился о гиоскине. Я даже не понял, что разговор о ядах. А потом я вышел из дома… там меня ждал Боб Смозерс с машиной, и он может подтвердить…

— Мне представляется, — перебил его я, — что ваш разговор мог подслушать кто угодно. Дверь комнаты была открыта?

— Ну да. И вся семья была в доме.

— Не могли бы вы вспомнить дату этого разговора?

— Представьте, могу. Это было в пятницу двадцать седьмого ноября.

— Как это вам, судья, так удалось запомнить дату? — полюбопытствовал Сарджент.

Судья резко повернулся и смерил его испепеляющим взглядом с головы до ног.

— Это мой день рождения, мистер Сарджент. Если бы вы были знакомы с моими привычками, то знали бы, что я всегда, кроме особых случаев, работаю — пишу в библиотеке с половины седьмого до десяти. Я счел этот день особым случаем. Мой день рождения, как выяснилось, доставил радость по крайней мере одному члену моей семьи: он узнал способ отравить меня. Есть ли у вас еще вопросы, мистер Марл?

Он явно вознамерился обращаться исключительно ко мне. Коронер заслужил его неодобрение расспросами о мраморной руке, а Сарджента он вообще не замечал. В его последних словах была такая сухая мстительность, что я почувствовал, как в нем кипит безумное ликование. Я рискнул проверить свои догадки.

— Может, я и ошибаюсь, но вы испытываете какое-то облегчение от того, что на вас совершено покушение.

На губах сдержанная улыбка, но в глазах огонь.

— Неплохо! — воскликнул судья. — Неплохо, юноша! А что, так оно и есть. Если это лучшее, на что они способны…

Он говорил тихо, слегка кивая, словно все мы были с ним заодно. Сарджент решил перехватить у меня инициативу.

— Судья, — начал он, — у меня есть ряд вопросов. Если вы не захотите, можете на них не отвечать, но, ответив, вы сильно помогли бы делу. Вы все время говорите «они». Вы кого-то подозреваете?

— Я никого не подозреваю.

— Тогда, может, это вам что-то скажет? — И с этими словами окружной детектив извлек из кармана и протянул судье экземпляр Гейне с пометками на форзаце. — Это заметки доктора Твиллса. Он сделал их перед самой смертью. Поглядите, пожалуйста, может, это наведет вас на какие-то соображения.

Судья, по-моему, протянул руку с некоторой нерешительностью. Его глаза утратили прежнюю мудрость. Сейчас они смотрели внимательно и настороженно. Они пылали, словно угольки, оттеняя изможденность лица. В этом дряхлеющем теле жила какая-то буйная сила. Его длинные волосы придавали ему сходство с каким-то странным воителем библейских времен. Из-под одеяла показалась худая рука с незастегнутой манжетой бело-голубой полосатой рубашки. Судья взял книгу и стал медленно всматриваться в записи на форзаце.

В сумрачной комнате, где горела лишь зеленая лампа, отражаясь в стеклах книжных и медицинских шкафов, воцарилось молчание. За спиной судьи белела ширма. Он провел всю ночь в кабинете доктора Твиллса, а теперь вчитывался в последние записи человека, который спас ему жизнь.

— Мне это ничего не говорит, — наконец сказал он.

Когда он возвращал книгу, я испытал внезапное потрясение. Манжета и часть рукава обнажили предплечье. Оно все было в коричневых точках — следы шприца.