Прочитайте онлайн Остров Баранова | ГЛАВА 9

Читать книгу Остров Баранова
2812+5105
  • Автор:

ГЛАВА 9

1

Ее мир был велик и просторен. Беспредельное море и ветер, певучий и влажный, далекие, белые, будившие неясную мечту, Кордильеры. И лес. Темный, звучащий лес, затопивший равнину и горы, всю землю, до самого неба, до молчаливых строгих хребтов.

Невысокая, гибкая, с заплетенными по-индейски мягкими косами, опущенными за ворот ровдужной парки, бродила она по лесной гущине, по скалам, слушала звон горных ключей. Часто сидела на высоком утесе у морского берега, вглядывалась в бесконечную, всегда неспокойную водяную пустыню. Следила за полетом белоголового орла, прилетавшего к морю за дневной добычей.

Однажды орел сел отдохнуть на ту же скалу. Он был большой и старый. Изогнутый серый клюв весь в зазубринах, круглые глаза становились мутными. Казалось, он очень устал. Опускались веки, дрожали приспущенные выщербленные громадины-крылья. Рядом, на камне лежал серебристый палтус — тяжелая морская рыба.

Девушка негромко вздохнула. Ей было жаль дряхлевшего хищника. Орел встрепенулся, поднял белесую голову, увидел притаившегося человека между камней. Махнув крылом, он схватил рыбу, тяжело взлетел. Но палтус выскользнул из когтей и упал в расщелину. Тогда девушка достала рыбу и снова положила ее на верхушку скалы.

— Возьми, орел, — сказала она.

Но орел не спустился за своей добычей. В человеке он привык видеть врага. Медленно шевеля крыльями, усталый и голодный, полетел к горам.

Нахмурившись, поджав упрямые, чуть поднятые в уголках рта, почти детские губы, с досадой глядела девушка, как расклевали палтуса вороны. Однако не прогнала их. Она выросла среди индейцев, поклонявшихся ворону — высшему существу. И сторонилась черных, наглых птиц, прожорливых и жадных, как все божества.

Потом вернулась в хижину и в первый раз подумала, как отец стар. Он тоже словно белоголовый орел. Каждое утро уходил на охоту и никогда у них не было запасов пищи на несколько дней. Иногда отец не приносил ничего. Возвращался усталый, смущенно садился на камне перед жильем, усиленно протирал куском кожи ствол тяжелого ружья, молчал.

Девушка не расспрашивала, но один раз, собирая орехи, увидела его, бредущего по тропе. Он шел чуть горбясь, высокий, худой с обветренным морщинистым лицом и чахлыми седыми усами. Кожаная рубашка перехвачена ремнем, бобровая шапка казалась чужой на давно побелевшей голове.

Девушка хотела окликнуть его, но вдруг приметила, что отец остановился, неторопливо поднял ружье. Стоя на обрыве, она разглядела недалеко от отца раненого волка. Зверь лежал за камнем, пытаясь встать на перебитые, окровавленные лапы. Умирающий, он скалил зубы, но в глазах его была тоска.

Старый охотник опустил ружье и тихонько ушел...

Ее мир был прост. Законы жизни, суровой и прямодушной, были непоколебимы и ясны. И только бог, которому привычно молилась по утрам, был далек и непонятен. Оставаясь одна, она часто глядела на закрытое облаками небо. Ласковая, сосредоточенная, прищурив внимательные серые глаза под невысокими, спокойными бровями, размышляла она о нем, невидимом. Затем зажигала лучину и долго разглядывала темную стертую икону, висевшую в углу жилья.

В памяти остались смутные следы далекого детства. Синее, ясное небо, теплый ветер, стрекотанье птиц. В темной, бревенчатой хижине, на широких нарах лежит мать. Возле стола, вот перед этой самой иконой, склонился отец. Он положил голову на руки, что-то громко, прерывисто бормотал. После, когда мать утихла навсегда, он больше не подходил к иконе. Ветка можжевельника над ней засохла, осыпалась, и голый прут свалился под лавку.

Много лет они не возвращались в эту избу. Охотник забрал девочку, ружье и сумку с порохом и побрел к горам. В долине, у отрогов снеговых Кордильеров их приютили индейцы. Отец один остался из группы поселенцев, бежавших на вольные земли. Пешком тогда прошли беглецы всю Аляску и лишь он с женой добрались до теплых мест... Четыре счастливых зимы, четыре благословенных лета, а потом — смерть, и одинокий, стареющий Кулик понес лепетавшую дочку снова в неизведанную даль.

Салтук, дряхлый вождь Вороньего рода, принял охотника ласково.

— Великий Эль, — сказал старик, кладя иссохшую руку на плечо Кулика, — существовал прежде своего рождения. Он добр и любит своих детей. Он населил землю, выдумал луну, и звезды, и солнце — все видимое. Он не стареется и никогда не умрет... Мы дети Великого Ворона. Будь с нами, — закончил он просто.

Вождь дал им хижину — пустующую барабору. Из расколотых бревен, вбитых стоймя в землю, были сделаны стены, накрыты корой и дерном. Две шкуры медведей служили дверью. На высоком столбе, рядом с жильем, тщательно вырезано изображение солнца. В хижину приходили только ночью.

Горы и лес, густые травы были домом Наташи, Ни, как звал ее старый вождь. Русоголовая, в короткой рубашке, сшитой из птичьих шкурок, цветных мокассинах, забиралась она в заросли, сидела одна, перебирая камешки и травинки, изумленно следила за грибом, таинственно приподнимавшим прошлогодний лист. Радовалась и сидела не шелохнувшись, когда близко копошилась колибри — двухдюймовая птичка с пламенным зобом, клювом тонким и длинным, как игла.

Мужчины вели войны с соседними племенами, охотились. Кулик помогал добывать пищу ружьем. Но в сражениях участвовал редко. Только тогда, когда враги нападали на селение. Все дни находился в лесу, словно не мог оставаться на месте. Иногда присаживался к Наташе, задумчиво проводил шершавой ладонью по ее косицам, а потом уходил опять. Пережитая утрата не забывалась.

Часто девочка шла за ним следом. Старательно перелезая через упавшие стволы, обходя камни, она брела до конца увала, который уже хорошо знала. Потом садилась на мох, вздыхала. Отец был далеко, высокий, прямой, с ружьем на плече. Он не видел дочки.

Как-то, вернувшись с полпути, он увидел ее, спящую возле тропы. Подложив руку под голову, зажав в другой руке пучок дикой малины, она мирно спала на обомшелом граните. Две пчелы жужжали над ягодами, в гладком индейском проборе полз муравей.

Кулик осторожно согнал муравья, присел на обломок скалы и до полудня просидел возле девочки, заботливо оберегая ее сон.

— Доча... — бормотал он изредка и скупо улыбался в редкие седеющие усы.

В погожие дни, когда женщины уходили за ягодами и возле барабор оставались одни старухи, ока смотрела на состязания мальчиков, будущих воинов племени. Мужчины и старики собирались в лесу, садились по краям поляны. Мальчики стреляли из луков, бросали копья. Затем надевали деревянные панцыри, уродливые, искусно вырезанные маски и ловко сражались медными кинжалами.

Старики курили, внимательно наблюдая за быстрыми, легкими движениями подрастающих воинов, одобрительно молчали. Самому ловкому дарили лук и кинжал, и отец победителя устраивал пиршество. Участники состязаний хвастались ранами, горделиво переносили боль.

Зимой мальчики собирались на берегу бухты, кидались в море, стараясь продержаться как можно дольше в холодной воде. Наташа сидела на уступе скалы и, как только мальчик нырял, начинала откладывать камешки, один за другим. Сколько успеет положить камешков, пока пловец находится в воде. Она никогда не плутовала, и мальчики всегда поручали отсчитывать только ей.

Подрастая, она попрежнему оставалась одна. Сверстницы уже начинали жизнь маленьких женщин, игры для них кончились. Мальчики превращались в юношей. Она помогала старухам плести корзины, шить одежду и обувь, просто и деловито усаживалась возле костра Совета. Русые косы выделялись среди темных голов, сосредоточенное лицо было внимательно. Старики ее не прогоняли. Им нравилась серьезная, молчаливая девочка.

Однажды Холги, самый древний из всего Совета, неожиданно дотронулся трубкой до ее плеча. Усмехаясь беззубым ртом, он шутливо спросил: можно ли начинать войну, если враг собрал неизмеримо большое количество воинов?

— Можно, — подумав, ответила девочка и посмотрела на старика ясными, спокойными глазами. — Когда нападает человек на медведя, медведь не знает его силы. Нападай первый!

Когда ей минуло четырнадцать лет, вождь племени, сын умершего Салтука, позвал к себе Кулика.

— Твердая Нога, — сказал он важно. — Ты много зим живешь у нас, ты стал нам братом. Твои волосы стали белы, как снег весной. Скоро ноги утратят легкость, не сможешь добывать еду... — Он нагнулся к огню, достал уголек для трубки. Молодое, горбоносое лицо его покраснело, хотя он старался говорить равнодушно. — Будешь жить в моей хижине, и пусть светлокосая станет женой...

Впервые за много лет охотник смеялся. Чтобы не обидеть индейца, он ушел в лес и, усевшись на камне, щипал свои редкие усы, вытирал глаза, долго хлопал себя по крепкой, морщинистой шее. Так рассмешило его сватовство. Наташа все еще казалась ему маленькой девочкой, принесенной сюда на плечах. Однако вернувшись домой, охотник тоже впервые, с любопытством, по-новому, поглядел на дочку. Она уже спала. Отблеск огня освещал ее худощавое, смуглое лицо, поднятые уголки губ, несколько мелких веснушек на нежном изгибе переносицы, сильные мальчишечьи ноги.

Кулик отвернулся и долго задумчиво сидел у камелька. А утром они покинули селение.

Вождь не напомнил о разговоре ни словом, великодушно отдал девушке лучший свой плащ, вытканный из птичьего пуха, охотнику подарил кинжал с двумя остриями.

— Мой дом — всегда твой дом, Твердая Нога... и твой, — не глядя на девушку, сказал он на прощанье. Сказал спокойно и важно. Но женщины зашептались. В словах юноши была затаенная грусть. Он был совсем мальчик, вождь Вороньего племени.

2

Три дня дул ветер, нес к морю тучи. Шумели вершины деревьев, качались и гнулись лесины, падали подгнившие стволы. Тревожно кричали вороны. Неприютно и холодно было в лесу, на берегу темного, ревущего моря. Водяные стены валились на скалы, разбитые вдребезги не успевали отступать. Волны затопляли бухту. День был похож на вечер, хмурый и пасмурный. Потерялись очертания гор.

Наташа чинила одежду, шила летние ичиги. Затяжная буря предвещала весну. Девушка прислушивалась к ветру, откладывала костяную иглу и пучок рассученных оленьих жил-ниток, улыбалась. На переносице сбегались морщинки, серые глаза казались синими.

— Лютует! — проговорила она бурундучку, сидевшему на краю нар. Полосатый зверек спрыгивал на пол, прятался. Никак не мог привыкнуть к человеческому голосу.

Девушка снова принималась шить, неторопливо и тщательно выводя стежки. В хижине было тепло и сухо, от порывов ветра негромко бренчал над очагом котел. Кулик ушел в Чилькут за порохом. Там был пост Гудзонбайской компании. Он понес с полдесятка бобровых шкур. Два рога пороху, кусок свинца — обычная покупка. На этот раз охотник захватил лишние шкурки. Несколько аршин бумажной ткани — подарок дочке. Он когда-то знал, чем можно порадовать женщину.

Старик ушел, чуть приметно ухмыляясь, потом вздохнул. Совсем взрослая стала. И такая же тихая, как мать...

О новом русском селении Кулик ничего не знал. Первую крепость сожгли, и он думал, что на берегу не осталось никого. Он ничего не знал ни о Компании, ни о государственном заселении, он слышал только о Баранове и считал его купцом, пробравшимся на вольную землю, чтобы набить свой карман. От таких он ушел из России и совсем не винил индейцев. Правда, когда услышал, что все население крепости вырезано, угрюмо отстранился и больше не пошел к Котлеану — вождю Волчьего рода.

Ночью ветер вдруг переменился, подул с юга. Девушка проснулась от шума дождя. Струйки воды просочились в дымовое отверстие, дробились на нарах, несколько капель упало на подушку. Наташа вскочила, прислушалась. Не зажигая огня, прошлепала босыми ногами к двери, распахнула ее.

Промокшая, озябшая стояла на пороге. Было темно и сыро, но почему-то особенно радостно. Чудились запахи прели, прошлогодних трав, шелест крупных капель дождя на жухлых, гниющих листьях, на кусочках коры, на хвойных тяжелых ветках. Закрыв дверь, Наташа долго не могла уснуть. Шла весна, теплые, влажные дни, лесной гул и бормотанье ключей, крики орлят на голых вершинах скал.

Однако утром попрежнему держался мороз, мокрые ветви обледенели, на подоконнике наросли сосульки. Зато было тихо, светло. Временами сквозь высокие уплывающие облака синело чистое небо. Наташа покормила бурундучка, надела легкую парку, новые мокассины, вышла из хижины. Весна отступила, но была уже не за горами. Звенели пичуги, весело хрустел под ногами лед.

Побродив по лесу, девушка направилась к морю. Она не была там с начала шторма. Океан был светел и пуст. Серо-зеленые волны еще бороздили равнину, но буря уже давно утихла. На горизонте синела полоса открытого неба.

Неторопливо ступая по мерзлому, ломкому мху, девушка поднялась к своему любимому месту на обрывистой скале. Отсюда хорошо видны бухта, неумолчные буруны, выгнутый песчаный берег, далекие лесистые острова. Но поднявшись на первый уступ, она остановилась. Внизу почти возле самого утеса, на острых береговых камнях, вдававшихся в море, лежало разбитое судно. Раскачивались оборванные снасти, висел на них обломок реи, треснуло и плотно засело на рифах выпяченное, облепленное ракушками брюхо корабля. Рядом билось о камни и вновь отплывало изуродованное человеческое тело.

Девушка притихла. Она уже видела однажды такое судно, потерпевшее крушение в соседней бухте. Отец тогда долго хмурился и сразу увел ее с берега. Теперь отца не было... Наташа постояла, подумала, затем решительно спустилась вниз.

Суденышко лежало так близко, что она разглядела его изломанные борта, лопнувшую палубу и корму, клок паруса, застрявший между досок, рваную пробоину. На песке опутанный водорослями валялся второй утопленник. Половина одежды на нем была сорвана волнами, голые ноги подогнуты. Острым серым пучком торчала вверх смерзшаяся борода.

Наташа забыла даже перекреститься. Задумчивая, серьезная, стояла на берегу. Живя у индейцев, она привыкла к убитым, но не могла привыкнуть к чужому горю. Долго будут ждать жены мужей, дети отцов... Неторопливо набрала мерзлых водорослей, листьев морской капусты, прикрыла мертвеца. Маленьким ножом, который всегда носила у пояса, хотела откопать камень, чтобы положить сверху, и вдруг подняла голову, прислушалась. Из-за кустов лозняка донесся негромкий стон.

Быстро раздвинув заросли, Наташа увидела третьего человека. Он лежал на боку, медленно шевелил рукой, словно хотел встать. Сквозь продранный кафтан на правом плече виднелась темная запекшаяся рана.

Наташа попробовала его поднять, но не смогла. Тогда она, не раздумывая, скинула с себя парку, укрыла раненого и, вздрагивая от холода, — на ней остались только штаны, — принялась добывать для костра огонь.