Прочитайте онлайн Остров Баранова | ГЛАВА 8

Читать книгу Остров Баранова
2812+4979
  • Автор:

ГЛАВА 8

1

Чем больше в крепости распространялась цынга, тем упорнее правитель боролся.

Уже не было слышно резкого крика воронов, редко пролетал белоголовый орел, затихли чайки. Люди съели все, что могло итти на пищу. Под прикрытием крепостных пушек ежедневно выезжали партии алеутов ловить палтуса и треску, но улов был ничтожен. Рыба ушла далеко за острова. Число заболевших росло, десять человек похоронил Гедеон на новом кладбище за палисадом.

Баранов вскрыл последний запас — мешок пшена и боченок патоки. Скудными порциями липкой каши кормили цынготников, из еловых шишек варили пиво. Здоровые не получали ничего. Две недели прошло с тех пор, как отплыл Павел. Ждать оставалось еще не меньше восьми.

Индейцы через тайных лазутчиков узнали о положении в крепости, несколько раз пытались напасть врасплох, Последнее сражение тянулось два дня. Индейцы проникли за внешнюю стену, сожгли часть палисада. Разъяренные битвой, в деревянных изукрашенных масках, они лезли со всех сторон, не отступая перед огнем каронад и пищалей.

Самый жестокий бой вспыхнул возле недостроенного корабля. Видно было, что тлинкиты хотели его зажечь. Индейцы забросали судно горящими смолистыми ветками, пускали зажигательные стрелы, но корабль был укрыт старыми, намокшими от дождей и обледеневшими парусами. Все же кое-где загорелись стружки, сухие припасенные для настила палубы доски. Пока корабельщик и плотники тушили огонь, нападающие кинулись к незащищенному судну. Там оставались только Серафима и два раненых алеута.

Обернувшись на крики, корабельный мастер увидел, как десятка два воинов, голых, неистовых, карабкались по бревнам на борт. Вдруг пронзительный вопль заглушил все звуки. Индейцы ринулись прочь. Над бортом показалась Серафима. В руках у нее было громадное, теперь пустое ведро. Женщина вылила расплавленную смолу на обнаженные спины врагов.

У палисадов штурм тоже не удался. Нападающие отступили на всех направлениях.

В этой битве погиб младший сын Котлеана, тонкий, быстроногий воин, почти мальчик.

Старый вождь неподвижно стоял на скале. Обвис плащ, поникло белое перо на головной повязке. Он не видел убегавших воинов, не слышал звона крепостного колокола, извещавшего окончание боя. В великих лесах предков будет теперь сражаться маленький воин. Станет холодным огонь очага, молчаливым, пустым жилье...

Котлеан спустился со скалы и пошел один к крепостным стенам, чтобы взять труп сына. Но убитого уже нес Кусков. Баранов распорядился передать тело индейцам. Старик молча взял мертвого юношу на руки, прикрыл плащом. Выпрямившись, посмотрел на высокого белого человека, хотел что-то сказать. Резкие морщины вокруг рта смягчились. Он приложил руку к сердцу и, повернувшись к лесу, понес свою горькую ношу.

Индейцы больше не появлялись. Казалось, покинули остров навсегда. Однако Баранов продолжал укреплять форт. Палисады протянулись далеко в лес, до маленького глубокого озера. Возле него правитель наметил построить редут. На морском берегу, в защиту от нападения со стороны бухты, воздвигали блокшивы.

Баранов хотел обезопасить новое заселение до наступления лета. Начнется лов морского зверя, люди уйдут на промысел, останется лишь небольшой гарнизон. Индейцы снова попытаются захватить крепость. Правитель знал, что Котлеан не сложит оружия. Старый вождь упрямо и свирепо боролся уже не один год и не только за берег и острова. Он боролся за старую жизнь. Русские несли новую. Они гибли, кровью своей обагряли эту землю, но продолжали строить и создавать...

«Народ, который в состоянии предпринимать такие путешествия... — немного лет спустя говорилось на заседании Конгресса Соединенных Штатов, — часто по едва проходимым горам и по ледовитым морям, во время таких бурь и снежных вихрей, что зрение и на несколько шагов не может досягать, этот народ упорно и мужественно отстаивал открытые им земли...»

Такой народ был серьезным противником и еще более опасным потому, что с побежденным поступал, как с братьями. Котлеан понимал это и еще сильнее разжигал ненависть своих воинов к русским. Только великая стойкость в испытаниях помогала русским выдерживать борьбу.

Люди ослабли настолько, что небольшое бревно тащили всей артелью, через несколько шагов садились отдыхать. Но Баранов не освобождал от работы никого. Даже больных, которые могли еще встать, заставлял убирать щепки, двигаться. Единственное лекарство, какое он знал против скорбута, — это движение, труд.

Вялые, с отекшими лицами люди шли один за другим. В руках каждого из них был пучок желтых подмороженных стружек. Куча стружек росла, потом ее зажигали...

На церковной стройке трудился один Гедеон. Он похудел, заострились скулы, жесткая поросль бороды и усов побурела, но монах без устали стучал топором. Чем он питался, никто не знал, даже при редких, случайных раздачах пойманной рыбы, никогда не подходил к лабазу. Один только раз Лука, тоскливо бродивший с ружьишком по скалам, видел, как Гедеон, лежа на заснеженном мху, сосал прямо с кустов мерзлую бруснику. Словно отощавший медведь.

Вечером, проверив караулы, Баранов запирался у себя в доме. Рядом со спальней, где он недавно ночевал с Павлом, находилась большая низкая комната — зал. Огромные болты, тяжелые ставни на узких окнах-бойницах, напоминали средневековый замок. Массивные квадратные брусья на потолке усиливали впечатление. На стенах висели картины, в углу помещался шкаф. Множество книг на разных языках, в кожаных переплетах отблескивали золотым тиснением. В полумраке зала неясно мерцал мрамор двух голых нимф.

Баранов садился на скамью возле камина, грел руки. В громадном очаге, сложенном из тесаных камней, трещали поленья душмянки — аляскинского кипариса, тепло и свет распространялись по всей комнате. Вспыхивали и разгорались угли. Правитель брал книгу и долго читал, потом мерно и тихо шагал по залу, задумчиво поглаживая лысину. Далеко за полночь просиживал он у камина. Догоравшие угли озаряли его усталое, измученное лицо, листы книги, часто раскрытой все на той же странице.

...«Я вижу умными очами Колумб российский между льдами Спешит и презирает рок...»

Ломоносов, Державин... Славу отечества воспевали они в Санкт-Петербурге, блистательном, пышном, богатом... А здесь лесистый пасмурный берег, умирающие от голода люди, сыновья той же родины... Лисянский, Резанов, корабли... Каким все это сейчас казалось далеким!..

Когда одиночество становилось невмоготу, беспокойство за Павла, забота о людях, о всех колониях становились гнетущими, правитель созывал своих старых испытанных соратников. Выслушав рапорт старшего по караулу и установив на следующий день пароль, Баранов рассаживал гостей у огня, доставал ром. В большущем котле варился над огнем пунш, молча сидели звероловы, молча пили. Затем правитель вставал, подходил к Кускову:

— Споем, Иван Александрович!

Медленно, словно нехотя, выходил он на середину зала и, откинув голову назад, низенький, сосредоточенный, затягивал свою собственную, сочиненную еще в Уналашке, песню:

«Ум российский промыслы затеял, Людей вольных по морям рассеял...»

Гости становились в круг, сперва тихо, затем все громче и громче подхватывали дерзкие, смелые слова. Снова светило солнце, гудел в снастях ветер, впереди была вся жизнь...

Но поговорить о своих планах, делах, о прочитанных книгах было не с кем. Верные, преданные товарищи умели сражаться, бить зверя и пить. За них думал правитель, а они потели, топтались и облегченно вздыхали, когда, нахмурившись, он под конец умолкал. Внимательней всех был Кусков. Большой и смирный, он сидел на скамье, не шелохнувшись, изредка потирал широкой ладонью лоб. Но сам не говорил ни слова. Правитель присаживался к огню и весь остаток вечера молчал.

Баранов давно хотел обучить наукам Кускова, которого он любил больше других, хотел, чтобы тот был сведущим и образованным. Кускову приходилось бывать всюду, торговать с иноземцами. Нужно, чтобы чужие видели образованных русских! Не желая обидеть правителя, Кусков старался изо всех сил, но у него ничего не получалось, и он оставался попрежнему только честным другом.

Последние дни снова бушевал шторм. В бухту нанесло пловучего льда, он был бурый и рыхлый, предвещавший весну. Чаще проходили снегопады, но снег быстро таял, набухали почки. На маленьких островах, раскиданных по всему заливу, оголились и потемнели лозы. Гулко, не по-зимнему гудел лес.

Умерли еще семь человек. Они умерли сразу, в один день.

Баранов приказал похоронить их ночью и, вернувшись домой, не раздеваясь, селу притухавшего очага. Стучал ставнями ветер, проникал в трубу камина, выдувал на колени правителя остывшую золу. Он не замечал этого. Он даже не встал, когда за окном послышался выстрел, яростно залаяли псы. Однако в следующую минуту правитель был уже на ногах. На пороге показался Кусков. Всегда медлительный и спокойный, он почти вбежал к хозяину.

— Вести с «Ростислава», Александр Андреевич!..

Баранов вздрогнул, затем перекрестился и вышел из комнаты.

2

Лещинский уверенно пробирался между скалами. Неистовый ветер налетал внезапно, срывал мелкий щебень и оледеневший мох, бил им в лицо. Порой он становился настолько сильным, что помощник шкипера падал на камни и пережидал, пока стихнет шквал. Стало совсем темно, лишь изредка проступало мутное пятно луны, задавленной несущимися черными лохмотьями туч.

Лещинский легко находил дорогу. После гибели «Ростислава» шхуна О'Кейля снова доставила его в ту же бухту, что и прошлый раз. Две недели прожил он у индейцев, отсчитывая время, потребное на переход пешком от места крушения по морскому берегу. Сегодня вечером решил, что пора. Бурная ночь и измученный вид создавали правдоподобие пережитого бедствия.

Не доходя крепости, Лещинский присел на камень, окончательно изодрал старенькую облезлую парку, вспорол ножом подошвы мокассинов, отбросил шапку. Теперь он по-настоящему был похож на потерпевшего крушение. Зато стало очень холодно. Чтобы согреться, он побежал по берегу. До форта было уже недалеко. Скоро последний утес, каменная осыпь, затем начнутся строения. Однако, обогнув скалу, он в изумлении остановился. Перед ним возвышалась стена палисада, как видно поставленного совсем недавно. О новом укреплении Лещинский не знал.

Ежась от ветра, кутаясь в порванную одежду, злой и раздраженный, он заторопился к воде. Может быть, там найдется проход. Но в темноте нельзя было ничего разобрать, тяжелые волны с гулом разбивались о скалы, заливали берег. Ледяные брызги обдали Лещинского с ног до головы. Он отскочил и побежал наверх. Там тоже прохода не оказалось. Всюду тянулась высокая, наклоненная наружу стена.

Наконец, он добрался до небольшой выемки между лесинами, нащупал поперечные балки ворот. Хотел постучать, но пальцы его так окоченели, что не слушались. Тогда он подобрал камень и с силой кинул в ворота. Отскочивший кругляш больно ударил по ноге. Лещинский поджал ушибленную ступню, со злобой принялся швырять камнями в ворота.

Спустя некоторое время за стеной послышался короткий лай, потом сверху раздался окрик. Лещинский вытер взмокший лоб, приблизился к воротам.

В щелях палисада, мелькнул свет. Забренчал дужкой фонарь, но дверь попрежнему оставалась на запоре. Похоже было, что караульный пытается разглядеть стоявшего внизу.

— Пароль? — снова крикнули из-за стены.

Лещинский совсем продрог. Ветер проникал сквозь лоскутья одежды, стыла грудь и голые подошвы ног. Вместо ответа он опять забарабанил по доскам. Караульный выругался, спустился ниже. Лещинский узнал голос Путаницы.

— Лука! — выкрикнул он, обрадованный. — Лука!

С промышленным они не раз вместе охотились, Лещинский часто прятал загулявшего зверолова от Серафимы.

За воротами стихло. Как видно, караульщик прислушивался и размышлял.

— Наши все дома, — отозвался он затем недоверчиво. — Сказывай пароль!

Собственная непоколебимость ему очень понравилась, он несколько раз повторил последние слова и так как обозленный замерзавший Лещинский в ответ только ругался, Лука выстрелом вверх поднял тревогу.

В крепости все ожило. Вооруженные люди бежали к стенам, занимали бойницы, на башнях вспыхнули красноватые языки. Это караульные зажгли сигнальные факелы. Посреди площади запылал костер, часто, часто зазвонил колокол. По дальним углам форта тарахтели трещотки. Вымуштрованное, обстрелянное население крепости уподобилось военному гарнизону.

Лещинскому пришлось снова удивиться. Быстрота и суровая четкость ночной тревоги, надежный караул. Он не ожидал этого от умирающих от голода людей.

Баранов привел Лещинского к себе. Крепость снова затихла. Лишь несколько световых полосок пробивались сквозь щели ставен большого дома.

Правитель, не останавливаясь, ходил по комнате. Кусков и Лещинский сидели у огня. Возле книжного шкафа, глядя прямо перед собой, стиснув огрубевшими, заскорузлыми ладонями крест, молился монах Гедеон.

Было очень тихо, трещали в камине здоровенные поленья, тянуло жаром, скрипели половицы под ногами Баранова. Лещинский кончил рассказывать давно, но перед глазами слушателей все еще стояла страшная картина последних минут корабля, разбившегося на камнях, чтобы не сдаться пиратам. Так рассказал Лещинский.

Правитель, наконец, остановился, взял со стола исписанный лист бумаги, сложил и медленно, очень медленно разорвал. Он стоял в тени, никто не видел его темного, налившегося кровью лица. Вдруг он шагнул к Кускову, положил руку ему на плечо.

— Снаряди «Ермака» и «Нутку». Пойдешь хоть до Кантона. Без корсара не возвращайся... Возьми Лещинского, укажет.

Он передохнул, снял руку с плеча своего помощника и, отвернувшись, вытер шейным платком лицо. Видно было, что ему трудно говорить.

Лещинский съежился, протянул ладони к огню. Но Кусков неожиданно поднял большую, лохматую голову, посмотрел на правителя.

— Компанейские мы, Александр Андреевич, — произнес он тихо. — Не императорского военного флоту. Торговые люди.

Баранов вскинул набухшие веки, глянул в упор на помощника.

— Слушай, Иван Александрович, — с усилием произнес правитель. — Мы русские. Свои земли оберегать будем всечасно и навеки, даже ежели не останется ни одного бобра. Не за прибытки только кровью нашей омыт сей берег. Коли пришла нужда, линейным фрегатом будет и байдарка... Я силу и славу во всю жизнь мою имел и страшен был неприятелям. Потому что имел и с друзьями и союзниками неразрывную дружбу и чистую душу... Поймаешь корсара — повесишь на рее. По статуту военного корабля. Таков мой тебе наказ!

Он снова отошел к столу и больше не оборачивался. Только когда Лещинский и Кусков покинули зал, он приблизился к Гедеону, все еще шевелившему серыми, шершавыми губами, приложился лбом к холодному металлу креста.

— Помолись, монах, — сказал правитель глухо. — За меня... Проклял я бога.

Потом ушел в спальню и всю ночь сидел на жесткой скамье у окна.

— Пашка... — шептал он тоскливо. — Пашка...