Прочитайте онлайн Одинокий голубь | Часть 102

Читать книгу Одинокий голубь
3612+16689
  • Автор:
  • Перевёл: Тамара П. Матц

102

Итак, капитан Калл направился дальше на юг под грузом Клариного презрения и собственного жгучего сожаления. Целую неделю, переправляясь через Платт и потом через Репабликан, он не мог забыть слов Клары: что он никогда ничего не делал правильно, что они с Гасом лишь портили друг другу жизнь, что он трус и что она отвезет мальчику письмо. Калл прожил жизнь, считая, что он знает, как поступать, а теперь женщина обвинила его в том, что он ничего толком не знал. Он обнаружил, что не может забыть Клариных слов. Ему оставалось только трястись за тележкой, а ее слова продолжали жечь ему сердце и душу.

Он не успел еще доехать до Канзаса, как слухи опередили его, что-де человек везет покойного домой в Техас. Слухи распространяли солдаты и ковбои. Иногда ему встречались охотники за бизонами, которые уже не находили бизонов, и ловцы бобров, возвращавшиеся с гор. Прослышали и индейцы – пауни и араваки, а также сиу из Огаллалы. Иногда ему встречались группы воинов на разжиревших за лето лошадях, приезжавших специально, чтобы посмотреть на него. Некоторые даже подъезжали и задавали вопросы. Почему он не похоронит своего companero? Он что, был святым человеком, чей дух может покоиться только в определенном месте?

Нет, отвечал Калл. Он не был святым человеком. Больше он ничего не объяснял. Он стал думать, что Август, скорее всего, под конец помешался, хотя с виду этого сказать было нельзя, и что уж он-то сам точно выжил из ума, раз дал такое обещание.

За одну неделю в Канзасе ему встретились восемь коровьих стад, одно за другим. Польза для него от этого заключалась лишь в том, что ковбои щедро делились с ним проволокой. Тележку, купленную в Милс-Сити, он чинил уже столько раз, что она практически состояла из одной проволоки. До Техаса ему не добраться, это он знал точно, но был намерен ехать сколько удастся. Что он станет делать, когда тележка окончательно развалится, он не имел представления.

В конце концов, так как его слишком часто спрашивали об Августе и ему приходилось отвечать, Калл уже больше не мог переносить этого. Он свернул на запад, к Колорадо, чтобы обойти основные дороги. Он устал от людей. Единственными наиболее мирными часами были вечера, когда он слишком уставал, чтобы думать, и просто трясся рядом с Гасом.

Он проехал через Денвер, вспомнив, что так и не отправил обещанную телеграмму брату Уилбергера с извещением о его смерти. Прошел уже почти год, и он чувствовал, что должен сделать это для Уилбергера, хотя немедленно пожалел, что заехал в город, шумный и полный шахтеров и скотоводов. Тележка с гробом сразу вызвала такое любопытство, что к тому времени, когда он вышел из здания почты, вокруг нее собралась толпа. Калл лишь появился в дверях, как к нему подошел похоронных дел мастер в черной шляпе.

– Мистер, тут поблизости нигде кладбища нет, – сказал гробовщик. Усы у него торчали торчком, и вообще он был слишком уж изыскан, на вкус Калла.

– Я и не искал кладбище, – сообщил он, садясь на лошадь. Люди трогали гроб, как будто имели на это право.

– Мы устраиваем отличные похороны за десять долларов, – сообщил гробовщик. – Вы можете оставить усопшего у меня, а сами не торопясь выбрать надгробный камень. За камень – плата отдельная.

– Не требуется, – отрезал Калл.

– Кто это, мистер? – спросил подбежавший мальчик.

– Его звали Маккрае, – ответил Калл.

Он облегченно вздохнул, когда город остался позади, и с той поры ехал больше по ночам, чтобы ни с кем не встречаться, хотя тележке доставалось еще больше, поскольку он в темноте не мог видеть рытвин и ухабов. Однажды ночью он решил, что местность слишком неровная для поездки в темноте, и разбил лагерь на берегу реки. Он услышал приближающийся конский топот и устало взял ружье. Явно лишь одна лошадь. Еще не совсем стемнело, и он мог разглядеть приближающегося всадника – очень крупного мужчину. Лошадь оказалась рыжей, а мужчина – Чарльзом Гуднайтом. Калл знал знаменитого скотовода еще с пятидесятых, они вместе немало поездили в пограничном отряде, пока их с Гасом не отправили на границу. Каллу этот человек никогда не нравился – Гуднайт не признавал власти, то есть никакой, кроме своей собственной, но Калл не мог отрицать, что тот обладал необычными способностями. Гуднайт подъехал к костру, но спешиваться не стал.

– Привык интересоваться, кто тут ездит, – пояснил он. – Должен признать, не рассчитывал тебя тут встретить.

– Могу угостить кофе, – предложил Калл. – Я вечером редко ем, – добавил он.

– Черт, если я вечером не нажрусь, то помру с голоду, – сказал Гуднайт. – Обычно я слишком занят, чтобы завтракать.

– Тогда можешь спешиваться, – пригласил Калл.

– Да нет, и на это времени нет, – отказался Гуднайт. – У меня дела в Пуэбло. Да и не любитель я сидеть у костра и сплетничать. Полагаю, это Маккрае, – добавил он, кивком показывая на гроб на тележке.

– Он, – подтвердил Калл, заранее раздражаясь от вопросов, которые неизбежно последуют.

– Я у него в долгу за то, что он ликвидировал ту сборную шайку на Канейдиан. Если бы не он, мне пришлось бы заняться ими самому.

– Что же, он уже не может получить долги, – заметил Калл. – Да и он упустил этого чертова убийцу.

– Тут нет ничего стыдного для Маккрае, – проговорил Гуднайт. – Я и сам упускал этого сукина сына, причем неоднократно, но тут одному повезло, и он его поймал. Негодяй вырезал две семьи поселенцев, а когда уезжал, помощник шерифа случайным выстрелом уложил под ним лошадь. Они его догнали и собираются повесить на следующей неделе в Санта-Розе. Если поторопишься, как раз успеешь.

– Ну, черт возьми, – сказал Калл. – Ты едешь?

– Нет, – ответил Гуднайт. – Я такие зрелища не посещаю, хотя мне и пришлось несколько раз председательствовать в суде по подобным делам. В доморощенных, так сказать. Это за все последние годы самый мой длинный разговор. Прощай.

Калл въехал с тележкой на перевал Рэтон и осторожно спустился на великую равнину Нью-Мексико. Хотя весь год он почти ничего кроме равнин не видел, его потряс расстилающийся перед его глазами простор. К северу все еще были видны заснеженные пики Сангре-де-Кристо. Он поспешил в Санта-Розу, рискуя окончательно сломать повозку, но, приехав, обнаружил, что казнь отложили на неделю.

Казалось, все в округе хотели видеть, как повесят Синего Селезня. Городишко заполнили ковбои, приехавшие с женщинами и детьми и ночующие в фургонах. Много спорили, большинство были за то, чтобы повесить бандита немедленно, иначе он может сбежать. Создавались группы энтузиастов, требующие подать петицию шерифу или взять тюрьму штурмом, но до этого дело не доходило. Синий Селезень так долго держал в страхе всю Территорию, так часто убивал, насиловал и грабил, что стал вызывать какую-то суеверную боязнь. Некоторые, особенно женщины, вообще считали, что он не может умереть и они никогда не будут в безопасности.

Калл воспользовался случаем, чтобы заставить кузнеца основательно отремонтировать тележку. У кузнеца было полно работы, и прошло три дня, прежде чем тот сумел взяться за повозку, но зато он разрешил Каллу поставить гроб в сарае, чтобы не привлекать внимания.

В городе нечего было делать, кроме как восхищаться новым зданием суда, трехэтажным, с виселицей на верху, где и должны были повесить Синего Селезня. Здание суда отличалось огромными стеклянными окнами и натертыми полами.

За два дня до казни Калл решил навестить заключенного. Он уже встречался с помощником шерифа, который подстрелил лошадь Синего Селезня. Того звали Деккер, он был толст и пьян до беспамятства. Это заставило Калла предположить, что Гуднайт был, по всей вероятности, прав, – просто повезло. Но с той поры все считали своим долгом угостить Деккера выпивкой: весьма вероятно, что, до того как стать героем, он был трезвенником. Он рыдал при воспоминании о своем подвиге, о котором он рассказывал так много раз, что давно охрип.

Шериф, седеющий человек по имени Оувенсбай, разумеется, слышал о Калле и был рад показать ему пленника. В тюрьме имелось всего три камеры, и Синего Селезня поместили в среднюю, где не было окон. Остальные камеры освободили, просто выпустив мелких нарушителей закона, чтобы уменьшить вероятность побега.

Как только Калл увидел Синего Селезня, он понял, что его можно не опасаться. Индеец был ранен в плечо и в ногу, а голова была обвязана грязной тряпкой, прикрывающей еще одну рану. Никогда Калл не видел столько цепей на одном человеке. Наручники, каждая нога на цепи, еще одна цепь, обернутая вокруг пояса, приковывала его к стене. Два помощника шерифа с винчестерами несли круглосуточную вахту у камеры. Несмотря на решетку и цепи, Калл видел, что оба перепуганы до смерти.

Синий Селезень, казалось, безразлично относился к производимому им в городе переполоху. Он прислонился спиной к стене и сидел так с полузакрытыми глазами, когда к решетке подошел Калл.

– Что он делает? – спросил шериф. Несмотря на все предосторожности, он так нервничал, что у него постоянно расстраивался желудок с той поры, как привели этого пленника.

– А почти что ничего, – ответил один из помощников. – Что он может делать?

– Ну, ведь говорят, что он может убежать из любой тюрьмы, – напомнил им шериф. – Вы повнимательней следите.

Чтобы повнимательней за ним следить, надо войти в камеру, а я уволюсь раньше, чем это сделаю, – возразил другой помощник.

Синий Селезень немного приоткрыл сонные глаза и посмотрел на Калла.

– Слышал, ты приволок своего провонявшего приятеля на мою казнь, – произнес Синий Селезень низким угрожающим голосом, от которого и шериф и помощники вздрогнули.

– Случайность, – заметил Калл.

– Мне надо было поймать его и поджарить, пока у меня была такая возможность.

– Он бы убил тебя. – Калл был взбешен наглым тоном индейца. – Или я бы убил, если бы понадобилось.

Синий Селезень улыбнулся.

– Я насиловал женщин, крал детей, жег дома, убивал мужчин, угонял лошадей и убивал скот, сколько душе моей было угодно и где угодно, и все это время ты был здесь блюстителем закона, – заявил он. – Да ты до сегодняшнего дня меня толком и не видел. Так что вряд ли бы ты меня убил.

Шериф Оувенсбай покраснел, ему было неловко, что бандит оскорбляет знаменитого рейнджера, но поделать он ничего не мог. Калл понимал, что в словах Си него Селезня много правды, и стоял, глядя на этого человека, оказавшегося куда крупнее, чем он думал. Огромная голова, а глаза холодные, как у змеи.

– Я презираю всех вас, светловолосых сукиных сынов, – сказал Синий Селезень. – Уж эти мне рейнджеры. Надеюсь, я еще нескольких из вас прикончу.

– Это вряд ли, – заметил Калл. – Разве что ты умеешь летать.

Синий Селезень холодно улыбнулся.

– Я умею летать, – заверил он. – Одна старуха меня научила. И если подождешь, сам увидишь.

– Я подожду, – ответил Калл.

В день казни на площади перед зданием суда собралось много народу. Каллу пришлось привязать своих животных в сотне ярдов от нее – он собирался сразу же пуститься в путь, как только казнь свершится. Он пробрался в первые ряды зрителей, откуда мог видеть, как Синего Селезня провезли из тюрьмы в здание суда в усиленно охраняемом фургоне. Калл подумал, что кого-нибудь обязательно по случайности убьют, пока все закончится, поскольку помощники шерифа так нервничали, что постоянно держали свои ружья на взводе. На Синем Селезне было еще больше цепей, чем раньше, а голова его была все еще обмотана грязной тряпкой. Его ввели в здание суда и повели вверх по лестнице. Палач возился с петлей, а Калл посмотрел в сторону, так как ему показалось, что он заметил человека, с которым когда-то служил, когда услышал звон бьющегося стекла. Он поднял голову, и волосы у него на затылке встали дыбом – Синий Селезень, окутанный цепями, летел по воздуху. Его холодная улыбка за стыла на лице во время падения: ему удалось выброситься через одно из окон, причем не в одиночестве. Закованными в наручники руками он схватил помощника шерифа Деккера. Оба упали на закаменевшую землю прямо перед зданием суда. Синий Селезень ударился головой, а помощник упал на спину, как человек, которого спихнули со стога сена. Синий Селезень не пошевелился после падения, тогда как помощник ворочался и кричал. Обоих засыпало осколками стекла.

Толпа оцепенела и не двигалась. Шериф Оувенсбай возвышался надо всеми, глядя вниз из разбитого окна, в отчаянии от того, что сотни людей лишились увлекательного зрелища.

Калл первый приблизился и наклонился над лежащими мужчинами. Потом подошли еще несколько человек. Синий Селезень был мертвее мертвого, глаза широко распахнуты, на губах все еще жестокая ухмылка. Деккер все себе переломал, харкал кровью – явно не жилец.

– Похоже, та старуха плохо тебя научила, – сказал Калл бандиту.

Шериф сбежал с лестницы и стал настаивать, чтобы Синего Селезня отнесли наверх и вздернули.

– Бог мой, я ведь обещал его повесить, и я его повешу, – твердил он. Многим из присутствующих бандит внушал такой страх, что они боялись дотронуться до него, даже мертвого. Наконец шестеро из наиболее надравшихся и потому осмелевших подняли его, отнесли наверх и повесили болтаться над толпой.

Калл считал, что это пустая трата времени, хотя, разумеется, у шерифа были свои политические соображения.

Сам он не мог забыть, как улыбался Синий Селезень, когда летел из окна. Пробираясь сквозь толпу, Калл услышал, как одна из женщин сказала, что видела, как шевельнулись веки Синего Селезня, когда он лежал на земле. Даже видя, как человек болтается на виселице, люди не верили, что он действительно умер. Скорее всего, половину преступлений, которые будут совершены на равнинах в ближайшие десять лет, снова отнесут на счет Синего Селезня.

Когда Калл собирался уезжать, к нему подошел газетчик, рыжий парень лет двадцати, белый от возбуждения, вызванного только что увиденным.

– Капитан Калл? – спросил он. – Я пишу для денверской газеты. Могу я с вами поговорить минутку?

Калл сел на лошадь и взял в руки вожжи от мула.

– Мне надо ехать, – ответил он. – До Техаса все еще далеко.

Он тронул лошадь, но парень не сдавался. Он пошел рядом, как когда-то Клара, и говорил без умолку, не в силах справиться с возбуждением. Каллу показалось странным, что уже двое провожали его таким образом.

– Но, капитан, – говорил парень, – вы ведь были самым знаменитым рейнджером, все так говорят. Еще говорят, что вы везете капитана Маккрае, чтобы только похоронить его. Говорят, вы построили первое ранчо в Монтане. Мой босс меня уволит, если я не поговорю с вами. Говорят, вы проницательный человек.

– Да, чертовски проницательный, – заметил Калл. Он вынужден был пришпорить лошадь, чтобы избавиться от парня, который стоял и что-то писал в блокноте.

Год выдался сухой, трава на равнинах выгорела, кругом мелькали миражи. Калл поехал вдоль Пекоса и на юг, через Нью-Мексико. Он знал, что это опасно в такой год, индейцы могли воспользоваться тем же путем. Но засухи он боялся еще больше. По ночам над равнинами носились молнии, гремел гром, но дождя не было. Дни пыльные и душные, вокруг никого, лишь иногда он видел антилоп. Мул и лошадь уставали, да и он сам тоже. Он попытался ехать ночами, но вынужден был от этого отказаться – слишком часто задремывал и однажды едва не сломал колесо у тележки. Доски гроба от тряски разошлись, и сквозь щели сыпалась соль.

Однажды, когда Калл днем ехал по вершине холма в полусонном состоянии, что-то ударило его в бок. Приложив к этому месту руку, он увидел кровь, хотя никаких индейцев вокруг не было видно и выстрела он не слышал. Когда он повернулся и направился к реке, то заметил за большим кустом юкки коротенького смуглого человека. Калл не знал, насколько серьезно ранен и как много индейцев там прячутся. Он слишком быстро спустился с берега, и повозка разбилась, ударившись о большой камень на берегу. Она перевернулась, и гроб оказался внизу. Калл оглянулся и заметил всего четырех индейцев. Спешившись, он прошел сотню ярдов вдоль берега, откуда ему удалось застрелить одного из четверых. Он переправился через реку и ждал весь день и всю ночь, но так больше и не увидел тех, кто остался в живых. Рана оказалась не серьезной, хотя пуля застряла где-то в теле, где, как он понимал, ей придется остаться по крайней мере до Остина.

Узкая река отличалась быстрым течением, и гроб оказался под водой. Каллу в конце концов удалось его отвязать и с помощью Жирняка вытащить из грязи. Он понимал, что попал в переплет, потому что ему оставалось еще пятьсот миль пути, а повозка безнадежно сломана. Он понимал, что в любой момент могут нагрянуть индейцы, так что ему приходилось работать, постоянно оглядываясь через плечо. Ему удалось вытащить гроб, но смотреть на него было страшно – весь облеплен грязью. Кроме того, от холодной воды Пекоса Калл замерз и обессилел.

Он понимал, что ему никогда не протащить гроб до Остина, ему еще повезет, если самому удастся добраться до Колорадо или Сан-Сабы по белой, выжженной солнцем равнине. С другой стороны, он не собирался бросать Гаса теперь, когда он уже так далеко завез его.

Он разбил гроб и завернул останки своего друга в брезент, которым накрывался в дождливые ночи. Сейчас ждать дождей особенно не приходилось. Затем он привязал тело к вывеске Гаса, уже основательно поизносившейся; буквы на ней почти стерлись. Он срубил небольшое дерево и смастерил грубую ось, на которую надел два колеса, оставшиеся от тележки, и примостил на оси вывеску. Получилось что-то вроде тачки, но это сооружение двигалось. С каждым днем рана беспокоила его все меньше, хотя он знал, что рана глубокая, но пуля малого калибра. Будь пуля покрупнее, он был бы давно мертв.

Несколько раз Каллу показалось, что он заметил на холме или за юккой индейцев, но уверенно сказать не мог. Вскоре у него поднялась температура, и он перестал доверять своим глазам. Ему казалось, что в сверкающих впереди миражах он видит всадников, которые так и не появлялись. Один раз он вроде бы видел Дитца, а другой раз – Синего Селезня. Он решил, что начинает сходить с ума, и принялся винить во всем Гаса. Гас потратил всю свою жизнь, стараясь поставить его в невозможное положение, и в конце концов преуспел.

– Твоих рук дело, – сказал он несколько раз вслух. – Джейк сорвал меня с места, но назад-то отправил меня ты.

На третий день у него кончилась вода. Мул и лошадь жевали листья с кустов и редкую траву, но оба быстро слабели. Калл с тоской вспоминал Чертову Суку. Лучше бы он дал парню свое имя, а кобылу оставил себе.

Затем Жирняк остановился, решив, видимо, помереть. Каллу пришлось заставить лошадь тащить тачку. Жирняк даже не последовал за ними.

Калл подумал, что и лошадь подохнет, но она шагала и шагала до самого Колорадо. После этого бояться было уже почти нечего, хотя рана все еще болела, нагнивала и мокла. Это напомнило ему о Липпи. Часто на глаза Калла набегали слезы, когда он вспоминал парней, оставленных им на севере.

К тому времени как он наконец подъехал к небольшой дубовой рощице на берегу Гуадалупе, от вывески почти ничего не осталось. Латинский девиз, вызывавший такую гордость Августа, давно обломился, поскольку находился внизу. Исчезла та часть, где было про свиней и про то, что они продают или сдают в аренду, равно как и имя Дитца. Калл очень надеялся, что сохранится доска с собственным именем Августа, но там как раз проходила веревка, и буквы почти стерлись. По сути, вся вывеска превратилась в щепки, две из которых Калл подобрал, когда отвязывал Гаса. Только самый верх надписи «Скотоводческая компания „Хэт крик“ и платная конюшня» можно было еще разобрать.

Маленькой лопаткой Калл выкопал могилу. Учитывая его состояние, на это ушел целый день. В какой-то момент он так ослабел, что сел в могиле, чтобы передохнуть, пот катился с него градом. Если бы нашелся кто-нибудь, кто засыпал бы его, он с радостью согласился быть похороненным. Но он взял себя в руки, закончил работу и опустил Августа в могилу.

– Ну вот, – сказал он. – Это научит меня быть по осторожнее насчет обещаний.

Он использовал доску с сохранившейся надписью «Конюшенный консорциум» в качестве перекладины, которую прибил к длинному стволу мескитового дерева и вбил его в изголовье могилы. Пока он понадежнее прилаживал перекладину с помощью обрывков веревок, на холме показался фургон с поселенцами. Они оказались молодой парой с двумя или тремя ребятишками, чьи остренькие, как у опоссума, рожицы выглядывали из фургона. Молодой человек был блондином, сильно обгоревшим на солнце; у молодой женщины шляпка плотно надвинута на голову и поля опущены. Сразу было видно, что надпись на могиле их удивила. Молодой человек остановил фургон и уставился на нее. Поскольку они не видели, как он хоронил Августа, то не знали, чем они любуются – надписью на могиле или просто указателем.

– А где эта компания, мистер? – спросил молодой человек.

– Похоронена, за исключением тех, кто остался в Монтане, – произнес Калл. Он понимал, что отвечает непонятно, но был не в настроении разговаривать.

– Черт, а я надеялся доехать до места, где есть кузнец, – заметил молодой человек. Затем он увидел, что с трудом ходит, и понял, что тот ранен. – Вам по мощь не нужна, мистер? – спросил молодой человек.

– Весьма признателен, – отказался Калл. – Мне тут недалеко.

Молодые поселенцы съехали с холма в сторону Сан-Антонио. Калл спустился к маленькому пруду, намереваясь немного отдохнуть. Но заснул тяжелым сном и проспал до заката. Вопрос о вывеске беспокоил его, еще одно доказательство способности Августа озадачивать людей и из могилы. Если этот молодой человек решил, что где-то тут поблизости платная конюшня, другие могут подумать то же самое. Люди могут потерять дни, разыскивая среди известняковых холмов компанию, которая, по сути, всего лишь призрак.

Кроме того, на вывеске не было имени Августа, хотя он сам лежал в могиле. Ни один человек не сможет догадаться, что это именно его могила. Калл снова поднялся на холм и вынул нож, собираясь вырезать имя Гаса с другой стороны планки, но дерево от старости рассохлось и расщеплялось, так что ему пришлось остановиться, чтобы вообще не уничтожить доску. В итоге он лишь накарябал A. M. на другой стороне доски. Этого недостаточно, да и ненадолго, он прекрасно понимал. Кто-нибудь, не найдя платной конюшни, просто уничтожит остатки вывески. Но, во всяком случае, Гас находился там, где он решил, что должен находиться, а оба они знавали немало достойных людей, сейчас лежащих в безымянных могилах.

Калл вспомнил, как сказал молодым людям, что ему уже недалеко. Это доказывало, что он явно выживает из ума, поскольку ему некуда было ехать. Уставший, с гниющей раной, он не мог повернуть в Монтану, да и лошадь его, Джерри, никогда не выдержит такого длинного пути, даже если сам Калл справится. Он не мог понять, хочется ему вернуться или нет. Он никогда не ощущал, что где-то на земле у него есть дом. Он помнил, что приехал в Техас мальчишкой в фургоне, родители к тому времени уже умерли. С той поры, за исключением лет, проведенных в Лоунсам Дав, он все больше бродяжничал.

Калл повернул на юг, к Сан-Антонио, в надежде найти врача. Но когда приблизился к городу, объехал его кругом – мысль о скоплении людей пугала его. Он не хотел появляться среди людей, когда у него в голове все так неопределенно. Он устало ехал дальше на юг, посчитав, что с тем же успехом может поехать в Лоунсам Дав, как и в другое место.

Переезжая через реку, он вспомнил змей и молодого ирландца. Еще он знал, что ему следует поехать и навестить вдову Спеттл, чтобы сообщить ей, что у нее теперь на одного сына меньше, но решил, что с дурными новостями можно и подождать. Год и так прошел, если только она все уже не узнала от возвратившихся ковбоев.

Он въехал в Лоунсам Дав в конце дня в августе и удивился, расслышав резкие звуки обеденного колокола, того самого, по которому так любил колотить обломком лома Боливар. От этих звуков Каллу стало казаться, что он едет по земле привидений. Он совсем запутался и даже подумал, будут ли дома ребята, когда он приедет.

Но когда он выехал сквозь заросли карликового дуба к сараю «Хэт крик», то увидел старого Боливара собственной персоной, колотящего по тому же колоколу тем же самым обломком лома. Старик совсем поседел, а его серапе выглядело еще грязнее, чем раньше.

Когда Боливар поднял голову и увидел капитана, выезжающего прямо из заката, он от изумления уронил лом, едва не попав себе по ноге. Его возвращение в Мексику прошло крайне неудачно. Дочки повыходили замуж и уехали, жена злилась, не в состоянии забыть все те годы, когда он ею пренебрегал. Так что в один прекрасный день он ее бросил и вернулся в Лоунсам Дав, где поселился в доме, оставленном гринго. Чтобы заработать на жизнь, он точил ножи, да и требовались ему лишь кофе да хлеб. Спал он на плите, крысы сгрызли всю постель. Он стал сторониться людей, забывать, кем когда-то был. Но каждый вечер он брал обломок лома и бил в колокол – звук разносился далеко за Рио-Гранде.

Когда Калл спешился и бросил поводья, старый Боливар дрожа подошел к нему, явно не веря своим глазам.

– О, Capitan, Capitan, – бормотал он. Слезы облегчения текли по его небритым щекам. Он хватался за Калла руками, будто так устал, что сейчас упадет.

– Все в порядке, Бол, – проговорил Калл. Он повел трясущегося старика в дом, где царили запустение и грязь, кругом пауки и крысиный помет. Бол прошаркал к плите и подогрел кофе, который Калл выпил, стоя на веранде. Глядя вдоль по улице, он изумился, обнаружив, что в городке что-то изменилось. Что– то исчезло. Сначала он не мог понять, что именно, и решил, что это зрение играет с ним шутки, но потом вспомнил «Сухой боб». Похоже, салун исчез.

Калл отвел лошадь в сарай без крыши и расседлал. Каменный желоб был полон воды, причем воды чистой, но покормить лошадь почти что нечем. Посему Калл выпустил ее попастись и смотрел, как она с энтузиазмом катается по траве.

Затем, любопытствуя по поводу салуна, он по высохшему руслу ручья двинулся на главную улицу.

Тут из сумерек навстречу ему вышел одноногий человек. «Неужели Гас?» – подумал Калл, на мгновение перепутав, где находится – среди живых или среди мертвых. Он помнил, как сидел в могиле на берегу реки, но на секунду запамятовал, как выбирался из нее.

Но одноногий оказался всего лишь Диллардом Браулеем, парикмахером, потерявшим голос от крика, когда он и Гас отрезали ему ногу.

Со своей стороны, Диллард так удивился, увидев стоящего посреди улицы капитана Калла, что едва не уронил несколько рыбин, пойманных в реке. Ему пришлось подойти поближе, чтобы убедиться, что это действительно капитан, – уже основательно стемнело.

– Бог мой, капитан! – хрипло прошептал Диллард. – Вы что, наконец вернулись с ребятами?

– Без ребят, – ответил Калл. – Я один. Что произошло с салуном?

Он понял, что был прав, магазин все еще на месте, а салун исчез.

– Сгорел, – прошептал Диллард. – Сгорел, скоро уж как год.

– С чего бы это? – поинтересовался Калл.

– Ванз его поджег. И сам в нем сгорел. Заперся в комнате той шлюхи и не пожелал выходить.

– Черт, надо же, – заметил Калл.

– И пиана с ним сгорела, – продолжал Диллард. – Эти, из церкви, злились дико. Считали, если решил себя поджарить, мог бы хоть пиану выкатить из дверей. Теперь им приходится петь гимны под скрипку.

Калл подошел и постоял на том месте, где когда-то находился салун. От него ничего не осталось, лишь серый пепел да несколько обгорелых досок.

– Ванз не мог пережить, что она уехала, – пояснил Диллард. – Он просидел в ее комнате целый месяц, а потом все сжег.

– Кто уехал? – спросил Калл, глядя на пепел.

– Та женщина, – прошептал Диллард. – Женщина. Говорили, что он тосковал по той девке.