Прочитайте онлайн Очевидное убийство (Рита Волкова - 5) | Часть 17

Читать книгу Очевидное убийство (Рита Волкова - 5)
2816+2811
  • Автор:

17. М. М. Исаев. Человек-невидимка.

Сверх всяких ожиданий, культурная программа оказалась шире и ярче запланированной. Спектакль? Да, спектакль вполне заслуживал того, чтобы его смотреть. Однако куда более яркое впечатление поджидало меня в антракте. Среди привычно-изысканной театральной публики в фойе обнаружился Николя Ни Двора — трезвый!!! То есть совсем трезвый — и даже не с похмелья. Столь удивительного явления человечество не знало, пожалуй, со времен Валаамовой ослицы. Если, конечно, легенда не врет, и она в самом деле говорила.

Театральная общественность, впрочем, занималась беседами разной степени изысканности и не спешила толпиться вокруг уникума. Несчастные! Они и не догадывались — какое зрелище упускают.

Увольняли Николя только на моей памяти раза три — правда, каждый раз «по собственному» — обычно после особенно громкого пьяного скандала. То Брюсом Ли себя вообразит, то неприличный натюрморт у начальственных дверей из подручного материала выстроит. Творческая, понимаешь, натура. Проходил месяц-другой, и блудный сын тихо и незаметно возвращался в родные редакционные стены. Принимали его обратно практически без звука — несмотря на беспробудное пьянство, писал он просто гениально. Заметочка о возгорании упаковочного картона на складе сантехники превращалась в подлинный бриллиант. Чувство стиля, точность, яркость… Как такой талант ухитрялся выжить в насквозь проспиртованной голове — непонятно. Однако ухитрялся. Количество выпитого у Николя никоим образом не сказывалось на качестве текстов. Сказывалось лишь на их количестве: если запой тянулся больше месяца, объем «продукции» неуклонно сокращался. Сама же «продукция» оставалась неизменно первоклассной.

Представить редакцию «Городской Газеты» без Николя Ни Двора было не легче, чем святого Петра без ключей. Комната, где он, в зависимости от времени суток, «творил» или отсыпался — хотя там обитало еще трое-четверо журналистов — называлась Николин Двор. Даже после его окончательного исчезновения, случившегося года полтора назад. Из очередного увольнения он не вернулся. Временами докатывались всяко-разные слухи — мол, в Австралию подался, в Тибет, в Израиль… Действительность явно превзошла самые смелые предположения. Нет, правда, правда, трезвый Николя — это малонаучная фантастика. Примерно как пьяный далай-лама.

Для моей хрупкой психики это зрелище оказалось чересчур сильным. Хотя, конечно, неприлично спрашивать о таких — почти интимных — вещах, но от вопросов я удержаться не смогла. Николя, однако, тут же отмел нездоровые предположения о кодировании, зашивании и… чем там еще закоренелых алкоголиков пользуют? Отмел легчайшим мановением руки:

— Да брось, я год не пью, это уже археология. С какой стати лечиться, я тебе что — больной? Просто надоело, пора делом заниматься. Лучше расскажи, кто там у нас еще остался.

Я вкратце изложила ему последние редакционные новости: кто пришел, кто ушел, кто какие перлы прозевал. «Уполномоченные послы» и «наиболее распространенные стоматологи», выловленные на прошлой неделе у одного из новичков (причем выловленные в последний момент — едва-едва номер не ушел в типографию), Николя восхитили не меньше, чем меня.

Мои представления об окружающем мире поплыли куда-то со страшной скоростью. Образ трезвого Николя в них не помещался. Ну никак. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. И вот однако же…

Оставалось развести руками и вслед за одним давним-предавним знакомым всепонимающе заметить: «Жизнь — большая». Много в ней разного помещается, это правда.

Боб и Николя мгновенно нашли общий язык, ударившись в рассуждения не то о художественных достоинствах спектакля, не то о боевых качествах чего-то огнестрельного. Терминология, которой они кидались, на слух приближалась к непечатной, хотя скорее всего, я просто этих слов не знаю. К счастью, минуты через три «мальчики» вспомнили о моем присутствии и начали наперебой меня развлекать. Боб стал пародировать то, что мы полчаса назад видели на сцене — не в обиду актерам будь сказано, но у него получалось куда смешнее — а Николя принялся рассказывать забавные случаи про тех, чьи портреты висели в фойе.

Хохотала я беспрерывно. Минут пять, если не все десять. На седьмом — а может, семнадцатом портрете я увидала смутно знакомые черты. Надпись сообщала, что это какой-то неизвестный мне Олег Садыков. Николя отмахнулся:

— Почти ничего не знаю, он недолго тут работал.

— Что так?

— Да не наш человек.

— Ну, Николя, ты прям как главный режиссер…

— Ото ж! Забыла уже? Я ж в театре не меньше торчал, чем в редакции.

— Ладно, чем же он «не наш»? — я, кажется, вспомнила, где я видела это лицо. Правда, в жизни оно было постарше.

— Фактура — сама видишь, дай Бог каждому. Телом владел изумительно, голос — отпад, портрет лица такой, что Аполлон от зависти удавится. В общем, бабы штабелями под ноги складывались. Герой-любовник как по заказу. У него и истории все с прекрасным полом были связаны.

— И много историй?

— Неужели тебе это интересно? Скукотища. Сперва Галюнчику из-за него пришлось уволиться, после того, как она его в туманную даль послала. Молоденькая актриска, без году неделя в театре, как посмела! Кстати, актриска-то средненькая. И не прогадала на всем этом. Сейчас в Питере, замужем за директором банка или что-то в этом роде. А потом народ Садыкова даже зауважал. Он Машку Царькову ухитрился с трона сбросить.

— В каком смысле?

— Она тогда в фаворитках у главного ходила, ну и глядела на всех несколько… сверху. Стерва та еще. Темпераменту в ней… ну, ты понимаешь?.. было примерно столько же, сколько в мороженой селедке. Так что Садыков в качестве любовника ей нужен был, как микроскопу пропеллер. А герой-любовник, натурально, обиделся, накапал кому надо… тут-то леди Макбет и капут настал. Да ничего интересного, обычная труппная жизнь.

— И что Садыков?

— А что Садыков, — передразнил меня Николя. — Ты наш репертуар знаешь. Много там ролей для героя-любовника? А характерности у Олежки — ноль. Ему бы, конечно, в кино, в костюмных сериалах сниматься… Полная касса была бы. Видова вспомни. Какой был успех, а? И на чем? На одном экстерьере. Так и Садыков. Актер ничего себе — на соответствующие роли. Но нашему театру — как пейсы митрополиту. Ну и сгинул куда-то.

Тут звонок, возвещающий окончание антракта, избавил меня от необходимости следить за выражением лица. «Це дило трэба розжуваты».

Вот всегда со мной так: накрепко запоминаю лицо, но, хоть убей, не могу потом связать его с ситуацией, в которой видела. Лишь когда Николя сказал про Видова, я вспомнила. Потому как похож. Именно Садыков, хотя и постаревший, рассказывал мне несколько дней назад про отношения Челышова с женщинами и окидывал меня таким взором, что хотелось залезть в скафандр. Ну и совпаденьица, однако!..

Минут через десять — должно быть под влиянием прекрасного драматического искусства — я несколько остыла и закатила сама себе выговор, даже внутренний голос вызывать не пришлось. Вспыхиваешь ты, Маргарита Львовна, как порох, и с чего? Вроде журналист, с достаточно большими людьми постоянно контактируешь — и ничего, никакого такого трепета. Чего это тебя вдруг разобрало? Что уж тут такого удивительного — встретить в обыденной жизни бывшего актера. Они что, не люди? Не женятся, по нужде не ходят, питаются амброзией и живут не в наших коробках, а в неземных эмпиреях? Да пройди по рынку — наверняка найдется какой-никакой главный инженер, торгующий клубникой. Это тебя не царапает, не взрывает? Ну да, взрывает — когда узнаешь. Вот и сейчас так же. Наверное, дело в том, что с «большими» людьми изначально знакомишься как с «большими», чего трепетать-то. А если вдруг видишь знакомое — по жизни знакомое — лицо в «портретной галерее», оно уже как бы и странно. Был обычный человек, а оказался… Эвона!

Одно неоспоримо — надо бы расспросить Олега еще раз. Да не об отношениях с женщинами, а о «делах давно минувших дней». Ведь Олег худо-бедно, но лет восемь в нашем театре проработал. Да, актер и гардеробщик — карты разных достоинств, но в театре, как в редакции — ничего не скроешь. Селезенкой чую — должен Олег что-то про покойника знать. Хотя может и сам не понимать — что именно ему известно.