Прочитайте онлайн Ньюгейтская невеста | Глава 2Повествующая о голубой карете в сумерках…

Читать книгу Ньюгейтская невеста
2316+1362
  • Автор:

Глава 2

Повествующая о голубой карете в сумерках…

Преподобный Хорас Солсбери Коттон, ньюгейтский ординарий, споткнулся пару раз, пересекая неровную поверхность Двора Раздавленных.

Надзиратель с фонарем почтительно следовал за ним. Фонарь освещал черную развевающуюся мантию священника и две белые полоски ткани, аккуратно спускающиеся с воротника.

Преподобный Хорас Коттон был крупным, румяным и крепким мужчиной. Физическая сила сочеталась в нем с силой духа. Говорили, что его проповеди осужденным излишне суровы, но это происходило от усердия – в глубине души он был добрым человеком.

Остановившись посреди двора с молитвенником в руке, священник огляделся вокруг.

Тесные камеры смертников располагались с трех сторон. Название «Двор Раздавленных» осталось от старого Ньюгейта – ныне здесь никого не давили до смерти. С наступлением темноты камеры, как правило, не освещались. Иногда в них находилось более полусотни человек.

Но этим вечером Двор Раздавленных был необычно тихим.

– В какой камере этот заключенный? – осведомился преподобный Хорас своим звучным голосом.

– В той, что освещена, сэр, – ответил надзиратель, указывая на слабый свет за решеткой железной арочной двери. – Должно быть, Дик хорошо за это заплатил.

Они подошли к двери. Преподобный Хорас прочистил горло, дабы проповедь звучала более внушительно. Он мог бы поклясться, что слышит дребезжание кандалов о стену камеры, как будто узника сотрясают судороги смертельного ужаса. Но звук прекратился, как только звякнули ключи тюремщика.

Священник, в спешке забывший кое-что выяснить, склонился к надзирателю и тихо спросил:

– Как имя заключенного?

– Даруэнт, сэр. Дик Даруэнт.

– А в чем состоит его… э-э… преступление?

– Точно не знаю, сэр. Их здесь так много, что не запомнишь.

Передав священнику фонарь, надзиратель открыл железную дверь, запер ее за посетителем и остался ждать снаружи.

Преподобный Хорас, розовощекий и пышущий здоровьем, появился в камере, словно восход солнца над сточной канавой.

– Мой бедный друг!… – начал он.

На куче соломы, служившей ложем, сидел человек, чьи руки и одна нога были прикованы к стене ржавыми цепями.

Если бы Даруэнта отмыли и очистили от вшей, он выглядел бы худощавым, жилистым молодым человеком лет тридцати с небольшим. Но он изрядно опустился, пребывая в заключении. На грязном лице темнела щетина, сливаясь с длинными жирными волосами. Одежда походила на облачение огородного пугала. Серые, налитые кровью глаза спокойно разглядывали священника.

– Мой бедный друг! – продолжал ординарий. – Я пришел оказать вам помощь в последние часы вашего пребывания на земле.

– Добрый вечер, падре, – вежливо отозвалось «пугало». – Очень любезно с вашей стороны посетить меня в моей тесной обители.

Преподобный Хорас шагнул назад, стиснув в руке молитвенник. От изумления он лишился дара речи.

В одной из стен находилась ниша с сиденьем для посетителей, где стоял еще один фонарь с высокой свечой, горящей внутри. Другой мебели в камере не было, если не считать деревянного ведра, которое французы вежливо именовали chaise d'aisance, в пределах досягаемости для заключенного. На соломенной постели стояла бутылка бренди, опустошенная всего на дюйм.

– Прежде чем вы продолжите, падре, – вновь заговорил Даруэнт, – могу я обратиться к вам с маленькой просьбой?

– Ну… ну конечно.

Даруэнт с усилием поднялся, гремя цепями, и прислонился спиной к стене.

Мужчина очень ослабел, так как после вынесения смертного приговора заключенным подавали только хлеб и воду и к тому же в ожидании суда он пил слишком много бренди. От кандалов на запястьях образовались гноящиеся ссадины. Они вызывали постоянную боль.

– Падре, поскольку я не должен насмехаться над чьей-либо религией – даже верой тех, кого нас учили именовать язычниками… – Даруэнт поднял руку, чтобы предотвратить возражение, и скривился от боли, – давайте обсуждать любые книги, кроме Священного Писания. Судя по вашему лицу, вы славный человек, а судя по речи – образованный. Поэтому посидим, как два друга, – мне чертовски одиноко! – и поболтаем до тех пор, пока не настанет пора вам уходить. Умоляю вас доставить мне это удовольствие.

Посетитель понял, что ему предстоит нелегкое дело.

Преподобный Хорас Коттон не так давно занял свой пост в Ньюгейте. Ему еще не приходилось видеть, по крайней мере в камере смертников, столь жалкие и грязные руины того, что некогда явно было джентльменом. Его душа стала твердой как камень.

– Мой бедный друг! – повторил он раскатистым голосом. – Вы не верите в существование Господа Всемогущего?

Даруэнт медленно скользил задумчивым взглядом по сырому каменному потолку.

– Не знаю, – отозвался он. – Это самый честный ответ, который я могу дать.

– Завтра утром, – продолжал священник, – вы предстанете перед вашим Создателем. Он может осудить вас на муки вечные и подвергнуть боли, какую не испытывал ни один человек в этом мире. Примиритесь же с Ним! – Язык, на котором изъяснялся преподобный Хорас, в то время не считался жестоким – напротив, его задачей было укрепить дух. – Неужели вам не в чем исповедаться? Не в чем покаяться?

Серые глаза Даруэнта спокойно смотрели на него.

– Думаю, что не в чем.

Поставив свой фонарь на пол, преподобный Хорас взял другой фонарь из ниши и поместил его рядом с первым. Потом сел, взмахнув краем черной мантии в трех футах от заключенного.

– Хорошо. Если хотите, давайте поговорим как светские люди. Вам незачем стоять в моем присутствии. Садитесь.

Гремя ржавыми цепями, Даруэнт опустился на сырую солому.

– Вы сказали, что вам не в чем каяться. Отлично! Но может быть, вы о чем-то сожалеете?

– Да.

– Вот как? О чем же?

Даруэнт взял бутылку, глотнул бренди и застыл с бутылкой в руке, словно обдумывая тост.

– Я сожалею, – заговорил он, – о всех книгах, которые не успел прочитать, о вине, которое не успел выпить, о леди, которых не успел…

– Стоп! – рявкнул преподобный. – Стоит ли прибавлять насмешки к вашим прочим прегрешениям?

– Но я и не думал насмехаться, падре! Вы просили меня говорить правду, и я говорю ее вам.

Преподобный Хорас опустил голову, молясь про себя.

– И это все, о чем вы сожалеете?

– Нет. Простите, я позабыл главное. Я сожалею о малютке Долли. – Даруэнт поставил бутылку среди соломы и воткнул в нее пробку. – Не знаю, где она сейчас! Если Долли не больна и не арестована, она бы навестила меня! Я говорю о Дороти Спенсер из театра «Друри-Лейн».

– Это ваша жена?

– Нет. Мне хватило здравого смысла не жениться на ней.

Этот приговоренный преступник, думал ординарий, ведет себя с почти сверхъестественным самообладанием. Несмотря на то что он слаб и изможден, в его голосе ощущалась сила духа.

Даруэнт вновь глотнул бренди, и его настроение изменилось.

– Черт возьми, падре, мы с вами как пара сов! У меня в куртке зашиты полсоверена. На них можно купить еще пару бутылок бренди. Давайте устроим пирушку до утра!

– Вы намерены предстать в таком виде перед вашим Создателем?

– Откровенно говоря, да. Думаю, у Создателя хватит достоинства, чтобы компенсировать его отсутствие у меня… Нет, погодите! – Даруэнт внезапно ударил по стене скованным запястьем. – Прошу прощения. Это дешевая бравада и дурные манеры.

Серые глаза устремились на железную дверь камеры. Завтра он пройдет через Двор Раздавленных в комнату, где с него снимут оковы.

– Я не хочу умереть как трус. Но выглядеть жалким хвастуном еще хуже. Постараюсь уйти спокойно, без суеты.

– Теперь вы говорите как мужчина! – воскликнул ординарий, чье сердце преисполнилось сочувствием. – Позвольте убедить вас покаяться, чтобы вы могли рассчитывать на милосердие и спасение души. Молодой человек, вы приговорены к смертной казни за самое ужасное и отвратительное преступление… Простите, но я позабыл, за какое именно.

В глазах заключенного мелькнула ирония.

– Мне предъявили обвинение в убийстве. Считают, что я убил Фрэнка Орфорда на дуэли.

Воцарилось молчание. В соломе копошилась крыса, и Даруэнт машинально пнул ее скованной ногой. Преподобный Хорас Коттон застыл с открытым ртом и с недоверием на лице.

– Дуэль? – воскликнул он наконец. – И это все?

– «Колодцы глубже, а церковные двери шире, – процитировал его собеседник. – Но довольно и этого».

На шее у священника вздулись вены.

– Черт возьми! – рявкнул он, поднявшись.

«Пугалу» хватило вежливости не расхохотаться. Но в налитых кровью глазах мелькнула усмешка.

– А теперь, падре, вы говорите как мужчина.

– Увы, да, – признал преподобный Хорас. – Да простит Господь своего недостойного слугу! Конечно, грех кровопролития достоин осуждения. Но дуэль… – Он потянул белые полоски ткани на шее. – Дуэль веками считалась привилегией джентльмена. Вот почему палата лордов сражается за нее когтями и зубами. По обычаю, если не по закону, ваше преступление должно было повлечь за собой заключение в Ньюгейте на несколько месяцев, возможно, на год, даже высылку, если у вас нет влиятельных друзей. Их у вас нет?

– Ни одного!

– Но виселица! Не понимаю! Кто был вашим судьей?

– Мистер Туайфорд. – Даруэнт усмехнулся. – Говорят, сей ученый судья в молодости фехтовал с другим ученым джентльменом. Противник не то случайно, не то по злому умыслу проткнул ему… ну, весьма необходимую деталь анатомии. Вы не находите это забавным?

– Снова бравада? – спокойно осведомился священник.

– Вы правы! Еще раз прошу прощения. – Но усмешка не исчезла с лица Даруэнта. – А тем временем семья Фрэнка Орфорда…

– Вы имеете в виду, – прервал ординарий, – лорда Франсиса Орфорда?

– Его самого. Шепелявого щеголя, который трясся над каждым пенни. А его родня между тем позвякивала гинеями перед присяжными. – Даруэнт больше не улыбался. – Но кого заботит причина их вердикта?

Преподобный Хорас глубоко вздохнул:

– Только что вы предложили, чтобы мы побеседовали как друзья. Ну так не бойтесь – вы видите перед собой друга.

Несколько секунд Ричард Даруэнт молча смотрел на него, потом закрыл глаза.

– Благодарю вас, падре, – сказал он наконец.

– А теперь, – продолжал священник, снова усаживаясь в нише, – расскажите мне все.

– Самое интересное, падре, – то, о чем ни разу не упомянули в зале суда. Никакой дуэли не было.

– То есть как это не было?

– Даю честное слово! Я не пьян и не безумен. Кто-то убил Фрэнка Орфорда и свалил вину на меня. Я его и пальцем не трогал.

– Но почему вы не заявили об этом на суде?

– Я не осмелился.

– По какой причине?

– Мне сказали, и, думаю, правильно, что в суде лучше не говорить правду. Это весьма краткая история, но в ней столько сверхъестественного, что в нее нелегко поверить. Кроме того, я отвлекаю вас от ваших обязанностей.

– Вы моя единственная обязанность. Говорите!

Ричард Даруэнт вновь прислонился к стене. Бренди притупило ощущение зависимости от цепей, сковавших запястья и лодыжку, и воображение унесло его за пределы камеры, к зеленой траве и деревьям. К Долли Спенсер!

Он снова видел перед собой просторы Гайд-парка, где коровы и лани пасутся под деревьями и куда высший свет ежедневно в пять часов вечера приезжает прокатиться верхом.

– Это произошло в Гайд-парке со стороны Пикадилли вечером 5 мая, – сонным голосом начал Даруэнт. – Было почти восемь, и уже темнело. Я прогуливался в одиночестве. Вокруг ни души. Франты с Пикадилли, должно быть, уже сели обедать, не собираясь вставать из-за стола до двенадцати или часу ночи. Если помните, с этой стороны парка находится белая деревянная ограда, как на ипподроме, с широким въездом для карет. Углубившись в парк ярдов на десять, я увидел эту чертову карету.

Даруэнт заколебался. Преподобный Хорас, видя, что заключенный находится в полудреме, остерегался прерывать его.

– Она выехала мне навстречу из-за деревьев, погруженных в сумрак, словно из призрачной страны. Это был не наемный экипаж – ярко-голубая карета, с золочеными панелями, как мне показалось, с каким-то гербом на дверце и запряжена великолепной парой гнедых. Но кучер отнюдь не напоминал архиепископа в парике, как обычно бывает. Это был худощавый, скверно одетый человек в шляпе с низкой тульей и лицом, обмотанным шарфом до самых глаз. Меня не напугало это зрелище – я всего лишь удивился, что такой странный кучер сидит на козлах великолепного экипажа и что кому-то пришло в голову ехать по парку в такой час. Шагнув в сторону, чтобы пропустить карету в направлении Пикадилли, я продолжал идти по траве, насвистывая. Я чувствовал себя счастливым и не слышал, как карета остановилась и кучер приблизился ко мне сзади, пока он не заговорил сквозь шарф: «Вы готовы?» – «Готов к чему?» – спросил я и только собрался повернуться, как удар по затылку лишил меня чувств. Я рухнул наземь, как Молине, когда его нокаутировал Том Крибб.

Даруэнт опять помолчал. Затем вздохнул и вопросительно взглянул на священника:

– Вы находите мою историю невероятной?

Ординарий облизнул губы. Взгляд его широко открытых светло-голубых глаз был печальным.

– Я не сомневаюсь ни в одном вашем слове, – ответил он. – Фактически…

– Да, падре?

– Я живу среди грехов и преступлений в этом месте, где даже бедняга, заключенный в тюрьму за долги, стучит чашкой о дверь, выпрашивая милостыню. – В голосе преподобного послышалось отчаяние. – Мои обязанности? Кто знает, в чем они? Могу лишь сказать вам, что другие люди тоже видели вашу призрачную карету и даже ездили в ней.

В сердце Даруэнта шевельнулось жалкое подобие надежды, но ординарий тут же остудил это чувство, взмахнув рукой.

– Пожалуйста, ни о чем меня не спрашивайте. Продолжайте!

Пожав плечами, Даруэнт вновь приложился к бутылке.

– Я пришел в себя, лежа на подвесной койке в карете, с крепко связанными руками и ногами, хотя сами веревки не были жесткими, с завязанными глазами и даже с затычками в ушах. Не хватало только кляпа во рту. Тем не менее я знал не только то, что нахожусь в карете, но и то, куда мы направляемся. Карета проехала девять миль, доставив меня к дому неподалеку от Кинсмира, в Букингемшире. Это был сельский дом Фрэнка Орфорда – точнее, его отца, старого графа. Других таких домов нет на расстоянии пятидесяти миль от Кинсмира.

Позвольте мне опустить причины, по которым я это определил. Меня тошнит от этой истории, и я постараюсь изложить ее вкратце.

Как мне показалось, двое вытащили меня из кареты перед домом, подняли по ступенькам к парадному входу и поставили на ноги в холле, слегка развернув вправо. Воображение подсказало мне, что я стою перед дверью. Веревки на ногах разрезали ножом, после чего меня толкнули к открывающейся двери, которая задела мою правую руку.

У меня создалось впечатление, что мои провожатые – если их было больше одного – застыли как парализованные. Рука, толкающая меня в спину, стала неподвижной. Насчитав восемь ударов сердца, я, несмотря на чертовы затычки, услышал женский крик.

Даруэнт потянулся к бутылке.

Преподобный Хорас Коттон не отрывал взгляда от грязного пола.

– Женский? – переспросил он.

– Могу поклясться!

– А потом?

– Внезапно чары разрушились. Меня снова толкнули вперед, и я споткнулся о ковер. Веревки, стягивающие руки за спиной, быстро разрезали, но к тому времени, как я сорвал повязку с глаз и выдернул затычки из ушей, двери позади меня закрыли и заперли.

Я находился в продолговатой комнате с высоким потолком и стенами, оклеенными красно-золотыми обоями. Пол покрывал превосходный турецкий ковер. Лицом ко мне, за отделанным черепаховым панцирем письменным столом в центре комнаты, сидел Фрэнк Орфорд. На столе перед ним лежала шелковая черная маска.

Я с трудом его узнал. Мы не были особенно близки в Оксф… в дни моей юности.

Он сидел на стуле с высокой спинкой, держа голову прямо благодаря до такой степени накрахмаленным воротнику рубашки и белому галстуку, какие носят все щеголи, что человек не может видеть собственные туфли. Впрочем, Фрэнк Орфорд не мог видеть вообще ничего, хотя смотрел прямо на меня.

На нем был парчовый халат переливчатого голубого цвета, подходящий для его костлявой фигуры. Современная французская рапира пригвоздила его к спинке стула – окровавленный клинок торчал сзади более чем на два фута, а темное пятно расплывалось по халату.

Как бы вы поступили на моем месте, духовный наставник?

Думаю, Фрэнк умер за несколько секунд до моего появления в комнате – мне показалось, я видел, как дернулись его веки. Над головой у него висела огромная люстра, в которой было только две или три свечи – скупость Фрэнка и здесь давала о себе знать. На столе стояла ваза с апельсинами, выглядевшими так, словно их протыкали ножом.

Я стал колотить в запертую дверь, крича: «Кто вы? Что вам нужно? Почему меня привезли сюда?» Но ответа не последовало.

В передней стене были два окна, наглухо закрытые ставнями. На третьем окне, в боковой стене позади тела Фрэнка, ставней не было. Луна уже взошла, и я увидел лужайку около Кинсмир-Хаус, а на ней мраморную статую бога Пана, которую мог узнать в любое время.

Повторяю – никакой дуэли не было. Никто не дерется на дуэли сидя за столом, с пустыми руками и скучающей усмешкой, оставшейся даже после смерти. К тому же, когда в конце прошлого века наши отцы перестали носить шпаги, они тотчас вышли из моды в Англии и используются только для упражнений в фехтовании. Дерутся теперь на пистолетах.

Я говорил вам, что являюсь учителем фехтования и держу школу возле театра «Ковент-Гарден», где имеется пара французских рапир? Фехтование сейчас в моде, причем многие занимаются им в нетрезвом виде, а это оружие не так опасно, как настоящая шпага…

Стоя в комнате с пригвожденным к стулу Фрэнком при тусклом свете свечей, я мог думать только о бегстве. Но в этот момент послышался голос.

Я не знаю, откуда он исходил. В комнате не было никого, кроме меня и Фрэнка. Голос произнес громким шепотом: «Он не должен подходить к окнам!»

Даруэнт умолк, так как в дверь камеры смертников забарабанили кулаком, а затем стукнули и сапогом.

– Сэр! – раздался хриплый голос надзирателя, сопровождаемый звяканьем ключей. – Ваше преподобие! К Дику пришли посетители!