Прочитайте онлайн Ночь над прерией | НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Читать книгу Ночь над прерией
2012+2959
  • Автор:
  • Перевёл: А. Девель
  • Язык: ru

НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Всякий испытывал предчувствие каких-то событий, не зная, отчего появляется тревога и к чему она приведет.

Суперинтендент получил новую секретаршу вместо Лауры. Хаверман взял отпуск и уехал к своей жене; вероятно, он получил еще и отпуск по болезни, так как после той страшной ночи снова страдал своими сердечными приступами. Гарольд Бут как батрак работал на отцовском ранчо. У дома Кингов пасся Пегий, который был куплен в рассрочку. Бабушка собиралась в скором времени отправиться домой: Квини во время школьных каникул могла сама справиться с хозяйством.

Так повсюду было что-то новое или в перспективе назревали изменения, и если надежды или неприятные чувства, которые с этим связывались, могли казаться по сравнению с поводом для них преувеличенными, то это могло зависеть от того, что секретарша была слишком порядочная, Пегий — слишком дик, у Гарольда Бута было слишком плохое настроение, а заместитель Хавермана был слишком усерден. После короткого ненастья и дождя температура снова поднялась слишком высоко, до 80 — 90 градусов по Фаренгейту. Воды опять стало слишком мало, и по вкусу она стала еще хуже, чем обычно. Отхожие места у домишек индейцев распространяли зловоние. Втайне все опасались пожара прерий. На некультивированной земле его могла вызвать малейшая неосторожность.

На исходе ночи Квини уже оседлала свою кобылу и приторочила обвисшие мешки для воды. Она собралась к далекому источнику, так как она не могла больше ходить к колодцу Бутов. Быстрый автомобиль стоял без пользы. Приходилось экономить каждый пенни, ведь пегий жеребец стоил дорого и только приз за большое родео мог гарантировать уплату дальнейших платежей за него. Но во время своей поездки Квини забыла и о надвигающемся сроке платежа, и о жаре предстоящего дня. Пролетая на своей молодой лошади желто-серые луга, она предалась чувству благополучия. Позади нее поднималась пыль. Из-за гор брезжил первый свет. Квини выросла на этой земле. Когда она жила далеко от родины, среди испанских домов и влажных садов, спала на мягкой подушке, могла мыться с ног до головы, не жалея воды, ела вкусную пищу и каждый год девять раз видела месяц растущим и умирающим, то на десятый месяц она все же страшно тосковала по пустыне, простору, по жаре и бурям и по людям, которые среди всего этого жили. Но в это утро она была беззаботна и шаловлива, как ребенок. Она заставляла свою лошадь все снова и снова поворачивать и кружить вокруг маленьких препятствий. Она хотела еще до окончания каникул и начала занятий в школе удивить своего мужа несколькими трюками в хорошем темпе.

Квини, еще до рассвета выступив в путь и после ее игривой скачки, оказалась одной из первых у источника и быстро наполнила свои мешки.

Теперь, когда она вернется, она, несомненно, найдет своего мужа уже у пегого жеребца, к которому не так-то просто подступиться чужому человеку и который также пугал карего. Она рада будет посмеяться над этим со своим мужем, прежде чем полуденный зной снова не сморит людей и животных.

Маленький домик выплыл перед ее глазами; бабушка сидела снаружи и чистила дикую репу, собаки лениво разлеглись на солнце, лошади искали под старой сосной окропленную росой траву. Но Стоунхорна нигде не было видно и автомобиля — тоже. След вел вниз, под гору.

Квини спрыгнула, разгрузила и отпустила лошадь. Она не могла от самой себя утаить, что была разочарована. Бабушка помогла ей стащить мешки к дому, в прохладное место. Подвала не было.

Квини подумала, что утренние часы скоро сменит жаркий день. На что еще с толком употребить время? Она достала принадлежности для акварели. Решила последовать совету Кэт Карсон и набросать эскиз родео. Штаб агентуры, суперинтендент, заведующие отделами, даже Эйви могли заплатить. Но Квини была внутренне смущена, потому что она еще никогда не принималась за работу ради денег. Одно впечатление у нее сменяло другое. А когда она обстоятельно подготовилась и решилась наконец попытаться сделать эскиз бронк-рейтара, бабушка, не поднимая головы от репы, сказала:

— Инеа-хе-юкан уехал с суперинтендентом.

Сообщение ожгло Квини, как слепень лошадь. Ее настроение тотчас переменилось.

— Что задумал Холи, Унчида?

— Я не знаю, Тачина. Я не поняла слов, которые они говорили, ведь они говорили по-английски, а потом, пока я возила удобрения, они уехали.

— Они?

— С суперинтендентом приезжал еще один человек.

Бабушка произносила слово «суперинтендент»с каким-то полным ненависти и страха оттенком. Она принадлежала еще к тому поколению, для которого в юности суперинтендент было торжествующим злом, высшим духом и одновременно всемогущим отцом. Для Квини, которая ходила в школу и которая училась у знаменитых профессоров, человек был человеком, а суперинтендент — человеком с приемной и креслом, которые давали ему право управлять индейцами.

— Значит, ты, бабушка, не знаешь, когда Стоунхорн вернется?

— Нет.

Репа была очищена; Квини развела огонь и поставила еду вариться на маленькую железную печку. Затем она снова вернулась к своему эскизу. Она долго думала о бронке и его рейтаре, но вот ее рука быстро и уверенно, направляемая неожиданным вдохновением, набросала черного длиннорогого быка, который поднял на рога своего противника. И тут появились ветер, пыль, мужество и измождение, одолевающая и ослабевающая силы; все было в движении: опасность и пот, полная неразбериха и — ничего от правил искусства. Казалось, все каноны нарушены.

Создавая эту картину, Квини уже ненавидела ее, ведь она была напитана духом вражды.

Репа была готова, и Квини поела вместе с бабушкой. Ее мысли были в смятении. В первый раз после смерти старого Кинга она подумала о том, что в этом доме мать Джо убила пьяного старика, и страшный образ старого Кинга в ночи снова возник перед ней. Стоял день. Дверь к освещенному сверкающим солнцем лугу была открыта. Но Квини казалось, что она в темноте, словно под черным зверем. Бабушка положила ей на плечо руку.

— Такое бывает иногда, — сказала она. — Когда просыпаются злые духи.

Квини удивилась, но ей стало спокойнее.

И к вечеру Стоунхорн не возвратился.

Квини улеглась одна и сдвинула одеяла, нагревшиеся от жары, в сторону. В противоположном углу улеглась бабушка, и обе могли видеть друг друга.

Квини долго лежала с открытыми глазами, опасаясь видений предстоящей ночи.

В маленьком деревянном доме, хотя дверь и была оставлена открытой, и ночью сохранялось угнетающее тепло. Мимо шныряли худые собаки. Они были голодные. Даже за полночь вокруг в лугах стрекотали кузнечики. Когда бабушка увидела, что Квини тоже лежит с открытыми глазами и не может заснуть, она подошла и села рядом с молодой женщиной. Ее рука была холодной и жесткой.

— У тебя нет типи? — спросила она.

Квини вскочила, ей надо было сначала отвлечься от своих мыслей.

Дома у бабушки еще сохранялась старая палатка — типи, в которой она выросла, типи охотников на бизонов. Летом, когда в деревянном доме становилось почти невыносимо, она, как и другие старые индейцы, спала в типи, и часто Тачина, приходя к ней туда, слушала истории, которые старая женщина рассказывала тихо, как тайну.

— Это верно, — сказала Тачина, — нам надо иметь и типи на лето. Стоунхорн уже как-то говорил об этом.

К утру они наконец задремали.

Проснувшись, она пошла к лошадям, распутала их и поехала вместе с бабушкой напоить животных. На порядочном расстоянии от них был ручей, в котором и в засушливое время обыкновенно местами сохранялась вода. Для людей она, правда, не годилась.

Квини ехала на своей кобыле и вела пегого жеребца, который без конца пританцовывал, но покорно следовал за нею. Бабушка ехала на карем Стоунхорна, вторую кобылу вела в поводу. Старая женщина неплохо держалась на лошади. Карий Стоунхорна знал дорогу к водопою и, как только он понял, что они направляются туда, пустился резким галопом. Теперь и Пегого стало трудно держать в узде, потому что он не хотел дать другому вырваться вперед. Какие уж тут Тачине мечты.

Вскоре после полудня женщины с лошадьми вернулись обратно. Из своего высоко расположенного дома они увидели автомобиль, который двигался от агентуры по шоссе в долине. Это не был автомобиль Стоунхорна, это не был и автомобиль семьи Бут. Это было новое приобретение Гарольда — «Фольксваген». Он свернул с шоссе на боковую дорогу, которая вела наверх, к дому Кингов. Квини спряталась в дом и закрыла дверь. Бабушка ничего против этого не возразила.

Спокойно, не проявляя ни любопытства, ни пренебрежения ожидала Унчида незваного гостя.

Гарольд остановился, выбрался из машины, захлопнул дверцу и подошел к старой женщине.

— Твоих детей нет? — спросил он, видимо подразумевая Джо и Квини.

Бабушка не ответила, но посмотрела на молодого человека так, будто ждала объяснения такому любопытству.

— Вам, конечно, не надо так далеко ездить за водой. Вы можете ее брать у нас. В колодце воды хватает. Вы можете и лошадей на водопой приводить к нам. Это велел передать отец. — Гарольд бросил взгляд на Пегого. — Было бы жаль дорогое животное.

Бабушка спокойно кивнула.

Гарольд снова залез в свой «Фольксваген», развернулся и, виляя по высохшей с колеями дороге, медленно поехал вниз.

Бабушка через несколько минут вошла в дом и сообщила Квини, что сказал Гарольд Бут.

Квини села на кровати, сложив руки.

— Ему что-то должно быть известно, иначе бы он не приехал, — сказала она. — Если Стоунхорн сегодня к вечеру не вернется, я поеду завтра в агентуру.

— Они могут спрятать человека, но не машину, — ответила бабушка. — Ты это увидишь, моя дочь, таковы они!

Через час после того, как появился и исчез Гарольд, на дороге внизу показались два автомобиля: служебная машина и кабриолет Стоунхорна.

Оба свернули на боковую дорогу и друг за другом поднялись наверх, к хибаре Кингов. Из автомобилей вышли мужчина средних лет, одетый добротно, но демократично-небрежно, и юная, даже очень юная, девушка. Мужчина вышел из автомобиля Стоунхорна, девушка вела служебную машину.

Квини стояла на пороге дома, бабушка была в помещении. Приезжие поздоровались:

— Добрый день!

Квини, как обычно, ответила теми же словами.

— Браун, — представился мужчина, и Квини поняла, что это тот, кто замещает Хавермана. — Мы возвращаем автомобиль. Привет вам от мужа, он на несколько дней поехал в Нью-Сити и Карнивилл, суперинтендент повез его на своем автомобиле.

Браун держал руки в карманах и озирался по сторонам. Медленно подошел он к огороженному выгону, где находились пегий жеребец и кобыла. Два других животных паслись на воле.

— Хорошее начало, хорошее начало! Цена на таких животных поднимается. Действительно, хороший новый почин! — Он широко улыбнулся Квини, как учитель, который счастлив, что может похвалить своего выросшего ученика. — А вот это — мисс Томсон — секретарша шефа, — представил он худенькую, темноволосую, лет двадцати, хорошенькую и на вид интеллигентную девушку, но на Квини это не произвело впечатления.

— Сколько же у вас теперь земли? — Браун стал по-деловому немногословен, ни дать ни взять — заботливый попечитель.

— Сто шестьдесят акров в свободном пользовании и триста сорок пахотной. После родео.

Браун вытянул губы в благосклонно-доброжелательном выражении.

— Появитесь все-таки как-нибудь у нас! Налажено ли у вас взаимодействие с ранчо Бутов на той стороне? При скудости воды они ведь могут помочь вам!

— Гарольд Бут уже был здесь и предложил это.

— Но это же прекрасно! Значит, вы к нам как-нибудь заглянете мимоходом?

— Да.

Браун взял мисс Томсон к себе в служебную машину и отправился назад в агентуру. Он поехал так быстро, что скоро исчез из виду.

Квини крепко спала в эту ночь, и ее не тревожили сны и видения. Она снова поднялась еще до восхода солнца, натянула брюки и блузу, ковбойскую шляпу, не забыла взять с собой свой нож и акварель, которая неожиданно быстро была завершена. Несколько долларов было у нее в кармане. Она обняла на прощание бабушку, и старая женщина сказала:

— Перед охотой и перед битвой индеец мечтает. Когда начинается битва — он бодр. Я знаю тебя, моя дочь.

— И води лошадей на водопой только вниз, а воду носи из колодца Бутов. Тебе можно делать то, чего не могу делать я. Я не знаю, как долго буду отсутствовать. Я боюсь, что они держат Стоунхорна у столба пыток, который они называют третьей степенью. Мне надо его искать.

— Да, надо.

Покрытая высохшей травой прерия раскинулась под солнцем и ветром. Тут и там паслись коровы, бежали и сочились ручейки в песчаных руслах. Так было сотни и тысячи лет назад, но даже и после двух мировых войн сама земля здесь не слишком сильно изменилась. Поселок администрации, которая управляла осевшими здесь индейцами, все еще лежал чужеродным пятном в глуши бескрайнего скотоводческого края. В резервации было два шоссе с твердым покрытием и несколько подъездных дорог.

Покрытый пылью «Шевроле», собственная машина суперинтендента, рано утром с необычной скоростью въехала на Агентур-стрит и, резко затормозив, остановилась перед домом этого высшего белого служащего резервации. Суперинтендент вышел из машины, утомленный долгой ночной поездкой. Через хорошо ухоженный палисадник он прошел в свою служебную квартиру. Жена уже встала и с некоторым беспокойством дожидалась его.

Холи намеревался принять ванну, проглотить завтрак из чая и яичницы с ветчиной и сразу же отправиться на службу. Он не был расположен к разговорам, но все же, размягченный атмосферой своего дома, сказал:

— Я надеялся, что этот Кинг после бракосочетания с красивой молодой женщиной и после своего успеха на родео снова включится в нормальную жизнь. Но кто может понять воспитанного в национальных традициях индейца?

— Что же он в конце концов сообщил?

— Ровным счетом ничего. Он совершенно неисправим. Теперь с ним будут разбираться высшие инстанции. Все в связи с нашей резервацией. Это неприятно.

Миссис Холи налила своему супругу вторую чашку чая.

Между тем в своей значительно более скромной квартире завтракал и шофер суперинтендента. Ему жена тоже поставила на стоял яичницу с ветчиной, но подала к ней не чай, а большую чашку кофе.

— В чем же они его теперь обвиняют? — спросила она при этом.

— Он был и остался гангстером, и где он ни появится — льется кровь. Должно быть, что-то страшное происходило в Нью-Сити после родео.

— Да, да, малыш, но ведь все только из-за того, что Кинг развязался с бандитами. Они хотели его убить, и он защищался.

— Рассказывай об этом кому-нибудь другому! Отчего это явились гангстеры в Нью-Сити? Только из-за него. Надеюсь, мы теперь раз и навсегда избавлены от этого индсмена. Я не могу спокойно спать с тех пор, как я увидел его в автомобиле.

— Значит, нет его, и все спокойно. Но ведь он только свидетель. Он вернется, имей в виду! Он очень молод и очень популярен. Они употребят все усилия, но не так-то легко его осилить.

— Ты говоришь что-то странное.

Миссис Брус посмотрела сбоку на своего мужа.

— Мне он, во всяком случае, неприятен. Такой худой, движется как ягуар, и эти глаза…

Брус допил четвертую чашку кофе, вытер бумажной салфеткой губы и поднялся.

— Я отвезу суперинтендента на службу и пойду мыть машину.

— Такими грязными вы еще никогда не возвращались.

— Песчаная буря была вчера, а с тех пор мне не было времени этим заняться.

Жена покачала головой.

Брус отвез суперинтендента на служебной машине к находящемуся в ста пятидесяти метрах зданию агентуры и доставил — в виде исключения — также на служебном автомобиле миссис Холи в больницу, расположенную неподалеку на холме. Она хотела проверить зрение.

Брус отогнал служебную машину обратно на стоянку перед агентурой и пошел затем по боковой улице позади дома суперинтендента, где находились большой сад и гараж. Перед гаражом стояла запыленная собственная машина суперинтендента. Брус принялся поливать ее.

При этом на него снова смотрели два темных глаза тем самым последним взглядом, которым молодой индеец Джо Кинг скользнул по шоферу, прежде чем в Карнивилле он был другими людьми пересажен в другую машину, а Брус уже ночью повез суперинтендента через Нью-Сити назад в резервацию.

«Что-то ему от меня надо было… — думал Брус и не мог избавиться от этого взгляда. — Наверное, хотел, чтобы я известил его жену. Но как же мне это сделать? Я ведь на службе. Об этом может побеспокоиться Холи».

Черные глаза исчезли из воображения Бруса, потому что он решил, что его совесть может быть спокойна. Однако они снова возникли на улице, позади сада, когда тут остановилась индеанка, приближения которой шофер, занятый своей работой и своими мыслями, не заметил. Это была Квини, в девичестве Халкетт, едва достигшая восемнадцати лет, ученица художественной школы на далеком юге, находящаяся на каникулах дома и по обстоятельствам, о которых циркулировало много слухов, недавно вышедшая замуж за Джо Кинга. Оба жили на маленьком ранчо, расположенном далеко от агентуры. По всей вероятности, Квини приехала в агентуру верхом. Одетая как ковгел, в гармонично сочетающиеся по цвету брюки и блузу, с миловидными чертами лица, она выглядела привлекательно и должна была вызывать невольную симпатию.

Брус взглянул на нее, не прекращая работы.

— Да, пыльная была дорога, — сказала она, глядя на еще не отмытые части автомобиля.

Брус с готовностью поддержал начатый разговор:

— Дорога-то хорошая, да между Нью-Сити и Карнивиллом мы угодили в пыльную бурю — я уже думал, у меня руль из рук вырвет, и совсем ничего не видно было. Если бы ваш муж меня не заменил, это бы плохо кончилось. Ваш муж — хороший водитель, и у него, надо сказать, есть шестое чувство — направления. Он с машиной справляется так же хорошо, как и с лошадью.

Квини улыбнулась, ее улыбка сверкнула узенькой серебряной полоской.

— Счастье еще, что мы поехали на личной машине, — продолжал шофер. — Она все-таки значительно мощнее, и есть кондиционер.

Тут шофер так неудержимо разболтался, что Квини подумала, что не успеет вовремя ни к суперинтенденту, ни к его супруге домой.

— Надеюсь, мой муж тоже скоро вернется, — сказала она.

— Вам придется малость запастись терпением, миссис Кинг, ведь он из Карнивилла еще куда-то поедет. Ну у них там и автомобиль, даже суперинтендент не может о таком мечтать. — Шофер отложил шланг и прищурил один глаз. — Автомобиль, какие держат для забавы миллиардеры, которые на самом деле крупные гангстеры и нуждаются в них для своих дел; и еще специальные полицейские подразделения, которые иначе не смогут ни за кем гоняться. Вот это была вещь!

Квини на несколько секунд задумалась.

— Сэр Холи, наверное, уже на службе?

Молодая индеанка сказала «сэр Холи». Суперинтендент был недавно на службе в этой резервации, а по происхождению он был с юга, где и начинал свою служебную карьеру. Его семья, которая когда-то владела крупной земельной собственностью и до сих пор обладала значительным земельным участком, была верна традициям старой Англии и проявляла заботу об аристократической атрибутике. Прабабушка Питера Холи была индеанкой из рода вождей. Ее не стыдились, но упоминали о ней все же нечасто. Манера Питера Холи держаться несколько барственно приучила его окружение за глаза величать его сэром Холи. Он знал об этом и принимал как должное.

Квини услышала ответ шофера:

— Только принял дома ванну, позавтракал и сразу же отправился на службу. Он также ревностен, как и я. Со вчерашнего дня глаз не сомкнул. Поверьте мне, это для шофера гораздо опаснее, чем для суперинтендента.

Квини на прощание с благодарностью слегка кивнула и пошла между садами проездом, который выводил на главную улицу агентуры. Лошадь обрадовалась, когда она пришла. Она похлопала ее по шее и пошла дальше, к канцелярии суперинтендента.

Новая секретарша мисс Томсон подняла взгляд от машинки, когда перед ней возникла Квини.

— Как хорошо, что вы здесь, миссис Кинг. Суперинтендент хотел с вами поговорить. Сейчас еще идет совещание, если бы вы зашли через час? Не возражаете?

— Нет.

У Квини не было поблизости знакомых, которые в это рабочее время могли находиться дома: ни в поселке агентуры, ни в больничном городке, ни в прилегающем новом поселке для индейских семей, которые здесь работали, а на службе она не хотела мешать никому, даже заведующей отделом социального обеспечения Кэт Карсон, которая была всегда такой приветливой. Ей не оставалось ничего другого, как только дождаться конца совещания и возможности использовать обеденный перерыв. Вот она и села на стул без спинки, напротив секретарши, которая печатала на бесшумной машинке.

Прошло около часа, мисс Томсон вызвал суперинтендент. Она скоро вышла обратно, держа в руках небольшую стенограмму, и обратилась к Квини:

— Как и следовало ожидать, заседание продлится еще долго. Это расширенное совещание заведующих, которое проводится теперь каждую неделю. Сэр Холи позвонил миссис Холи; вы можете подождать в доме суперинтендента и там позавтракать.

Квини согласилась. Она даже не взглянула при этом на мисс Томсон. Суперинтендент был ночью в пути, он принял ванну и позавтракал, а потом не только поспешил на службу, но и созвал сразу своих сотрудников. Это, должно быть, что-то очень важное, раз они так долго заседают.

Секретарша снова взглянула на нее:

— Пожалуйста, идите туда, миссис Кинг, — миссис Холи ждет вас.

Квини размеренным шагом пошла к дому суперинтендента. До сих пор она здесь никогда не бывала. Она вошла в соприкосновение с миром, который она с детских лет чувствовала около себя и вокруг себя, но с которым она никогда изнутри не знакомилась. Никогда ее не приглашали в такой красивый дом и никогда еще ни учительница, ни представитель агентуры не бывали в доме Халкеттов. Кого знали в этих отдаленных индейских домах, это, наверное, медсестер, полицейских, возможно, музейных работников, собирающих изделия художественных промыслов. Но теперь Квини приглашена в дом суперинтендента на ленч. Это было как-то необычно. Эйви считался чудаком, и если Кинги могли быть приняты в его доме, то это было совсем иное дело. Суперинтендент был высшим должностным лицом округи. Небо и земля словно менялись местами.

Квини сидела в гостиной, дышала приятным теплым воздухом и наслаждалась тенью, которую давали деревья сада. Пол был устлан настоящим ковром, мягкое кресло гармонировало ему по цвету. На стенах висели умело размещенные гравюры и акварели. Хозяйка дома, хрупкая женщина с пепельными волосами, была в однотонном скромном платье. У нее был негромкий мягкий голос. Однако это не мешало Квини без труда понимать ее.

Хозяйка дома сама сервировала ленч на небольшом столе с заранее подготовленными приборами. Квини с удовольствием съела ветчины, но взяла небольшой кусочек: никто не должен потом говорить, что индейцы едят или жрут, как голодные звери.

— Спасибо, миссис Холи.

— Вам тут неудобно? Пойдемте усядемся поуютнее. У меня есть несколько книг, которые вам, наверное, будут интересны!

На маленьком переносном столике лежали роскошные издания с репродукциями старинных литографий, картин, гравюр, эстампов из истории индейцев. Квини углубилась в иллюстрации. Она видела индейских женщин в ярко расшитых одеждах, несущих на спине детей, возделывание маиса, танцы в масках, охоту на бизонов, вождей в украшениях из орлиных перьев. Она видела испанских монахов, плененных индейцев, которые не хотели покориться, и им за это отрубали руки; видела Монтесуму, ноги которого горели в огне, а он спрашивал у своих мучителей, зачем они ищут золото, когда в его стране цветет так много прекрасных цветов.

Мечты было завладели Квини, и в ее глазах появилось что-то похожее на тот удивительный блеск, который одновременно пугал и притягивал людей, встречающихся взглядом с ее мужем Джоном Кингом, именуемым Стоунхорном.

Миссис Холи забеспокоилась и снова заговорила:

— Я слышала, миссис Кинг, что вы надежда нового индейского искусства. Работаете вы сейчас или целиком отдаетесь семье?

Квини подняла голову, как будто ее разбудили. Она нерешительно взглянула на свою папку. Может быть, эта женщина купит изображение черного быка? Оно подсказано впечатлением от момента борьбы ее мужа с быком, когда муж был в опасности: длиннорогий черный бык тащил его, измученного, по арене.

— У меня есть акварель… так, попытка… это для меня так непривычно. Я до сих пор работала в масле, и темы были совсем другие.

— О! У вас с собой? Позвольте взглянуть!

Квини открыла папку, достала лист, невольно вздрогнула и протянула затем хозяйке.

— Но это… — Миссис Холи поставила акварель стоймя и отошла на приличное расстояние. — Это… колоссально! Какое мужество! Это же могло… это жутко!.. Я бы смотрела на них каждый день, если бы… если бы вы смогли в пандан к ней… какое-то подобие этому быку, побеждаемому человеком! Если бы… две картинки вместе… я, конечно, должна поговорить с мужем, но эту акварель мы, без сомнения, хотели бы приобрести.

Квини незаметно глубоко вздохнула.

— Эту вторую, которую вы хотите, я не могу сейчас же нарисовать. Я так не могу. Может быть, и вообще никогда не смогу. Здесь черный бык побеждает человека.

— Никто не принуждает вас, милое дитя. Заставьте вашу фантазию разыграться, и когда-нибудь у вас получится.

Квини ничего больше не сказала, она сунула обратно в папку страшную картинку.

Время шло. Зазвонил телефон. Заседание кончилось. Квини попрощалась и поблагодарила совершенно так же, как это делают белые, — этому она научилась в интернате. Миссис Холи улыбнулась, проявляя симпатию к скромной молодой художнице, которой ее прежний образ жизни представлялся каким-то видением. Необычный блеск черных глаз пропал, и ничто внешне о нем не напоминало.

Квини прошла назад в канцелярию. Когда обитая мягким дверь отворилась и снова закрылась за ней и Квини предстала перед суперинтендентом, она показалась ему не более чем одаренной и образованной, еще очень молодой женщиной, спокойствие и рассудительность в разговоре с которой всегда окупаются.

Она села, как предложил Холи.

— Я должен сказать, миссис Кинг, что вам не следует беспокоиться о своем муже…

Это было дипломатичное вступление: Питер Холи сделал нарочитую паузу, чтобы придать вес своему начальственному красноречию, но Квини использовала ее для неожиданного наскока:

— Не следует беспокоиться? Это почему же?

Холи почувствовал, что ему помешали, но продолжал начатую фразу, как будто бы и не слышал Квини:

— …не следует беспокоиться, хотя вы и ничего не услышите о нем несколько недель.

Тут сэр Холи намеренно предоставил удобный случай для продолжения диалога, но Квини теперь молчала.

— Дело это секретное. Вам я доверяю, — продолжал свою речь суперинтендент, он не привык, чтобы его перебивали. — Вы сами с ним вместе пережили ночь, миссис Кинг, о которой мне известно только понаслышке. Неожиданную вспышку маниакальных массовых убийств, связанных с этим Дженни, просто невозможно себе представить. Это — четырнадцать трупов. Полиция прилагает все усилия, чтобы ликвидировать гангстеризм, это зло, которое непонятнейшим образом разъедает многие учреждения во многих городах нашей страны, чтоб не дать ему появиться здесь, у нас.

Суперинтендент снова прервался и снова ждал. Квини молчала.

— Ваш муж, — сэр Холи продолжал и слегка возвысил голос, — ваш муж, миссис Кинг, как мы надеемся, поможет полиции. Он принадлежал к одной из банд, и ему кое-что известно, что поможет компетентно судить, и полиция благодаря его сведениям может выйти из тяжелого положения. Он, таким образом, будет способствовать наведению порядка в нашей стране.

Квини молчала.

Суперинтендент потерял кое-что из своей уверенности, не желая сознаваться в этом.

— К сожалению, мы еще не совсем вышли из той неопределенной атмосферы, когда гангстерам удается устранять неугодных свидетелей. Поэтому здесь нужна величайшая осторожность, и вы можете быть уверены, что полиция сделает все, чтобы защитить вашего мужа. На него не падает ни тени подозрения. Ведь известно, что Дженни хотел даже застрелить его да и вас тоже. Но с другой стороны, чтобы гангстеры ни в коем случае не подозревали бы его в даче свидетельских показаний, для проформы издан приказ об его аресте. Приказ об аресте для устранения опасности. Гангстеры теперь будут вашего мужа, который является только свидетелем, считать обвиняемым. Цель мероприятия вам понятна?

Квини молчала.

Между тем суперинтендент привел в порядок папки на столе и принялся затем обдумывать дальнейшие аспекты своей речи, обратив по своему обыкновению взгляд на висящую против его письменного стола картину. Она принадлежала кисти известного индейского художника, который оставил резервацию десять лет назад и жил на Востоке. Скупыми средствами были изображены дикие лошади в прерии, их сила и движение были переданы штрихами, которые позволяли глазу в смятении находить покой.

— Ваш муж, миссис Кинг, — снова начал мистер Холи, — из опасения мести бандитов — и это понятно — не захотел дать никаких показаний. Теперь, когда он в безопасности, ему совершенно нечего бояться. Наберитесь на несколько недель терпения, и вы получите вашего супруга в свое распоряжение. Кроме того, я рад вам сообщить, что Браун доложил мне о новом почине на вашем ранчо. Дом, пользовавшийся раньше лишь дурной репутацией, начинает превращаться в образцовый. Мы понимаем, что вам мы обязаны этим, и мы благодарим вас, миссис Кинг. Если за время вашего недолгого пребывания в одиночестве вам потребуется какая-нибудь помощь, вы можете в любое время прийти и изложить вашу просьбу, и мы сделаем все, что в наших силах.

— Где мой муж? — спросила Квини.

— Этого я вам, в интересах его собственной безопасности, в настоящий момент сообщить не могу. Не хотите ли вы написать ему?

— Да. А я получу ответ?

— Само собой разумеется.

— Можно написать прямо сейчас? — Когда Квини увидела, что сэр Холи высоко поднял брови, она добавила: — Только одну фразу!

— Если вам это кажется достаточным…

Суперинтендент отыскал лист бумаги без печатного текста и протянул его Квини.

— Наверное, вы правы. Таким образом можно вообще избежать всякой шумихи.

Квини написала на языке своего племени: «Инеа-хе-юкан. Я мечтаю. Тачина».

Суперинтендент дал вместе с листком конверт, но Квини отдала обратно исписанный листок открытым, несложенным.

— О, вы пользуетесь кодом?

— Нет, своим родным языком.

— Да, пожалуй, лучше передать это письмо так, как оно есть. Уголовная полиция сделает, если найдет нужным, запрос. — Суперинтендент, казалось, был огорчен. — Есть у вас еще какие-нибудь вопросы, миссис Кинг?

— Нет… нет…

— Может быть, все же есть?

— Да, наверное, есть. Где был отдан приказ об аресте?

— В Карнивилле.

— Могу я пригласить адвоката?

— Конечно, можете, но это, по существу, бессмысленно, потому что он содержится под арестом не из-за каких-нибудь подозрений, а исключительно в качестве меры безопасности. Через две недели я еду в Вашингтон на конференцию при нашем Центральном бюро. Я обещаю вам, что доложу там об этом деле и будет проявлена забота о том, чтобы ни ваш муж, ни вы напрасно не страдали от мероприятий, которые в нашей молодой стране в некоторой степени восполняют недостаточную безопасность. Как говорится, я сделаю для вас все что могу.

«Он столько наговорил», — подумала Квини. Она взяла себя в руки, подняла голову и посмотрела в глаза человеку за письменным столом.

— Сэр Холи, я еще не так много видела на свете. Резервация, интернат и Нью-Сити. Не можете ли вы мне сказать, что значит… допрос третьей степени?

Суперинтендент, казалось, не понял. Он уставился на Квини, пошевелил немного губами, как будто бы он хотел свою растерянность выразить словами «Я не понимаю» или «Что вы хотите этим сказать?», однако ничего подобного он не произнес.

Он взял сигарету, предложил Квини, получил отклоняющее «Спасибо»и наконец снова овладел собой.

— Миссис Кинг, если уж вы настолько глубоко разобрались в ситуации, — ваш муж, к сожалению, занял неправильную, слишком жесткую позицию. Я надеюсь, что он скоро найдет правильный тон. Джентльмен возьмет верх над гангстером.

Квини снова погрузилась в молчание.

Сэр Холи самокритично, как несколько недель назад его заместитель Ник Шоу, потушил сигарету.

— Вообще-то, — как бы между прочим заметил он, — все в рамках закона и ничего без врачебного контроля.

Сердце Квини судорожно колотилось, хотя она и хотела бы приказать ему биться спокойнее.

— Вы на машине, миссис Кинг?

— Я верхом,

Квини покинула бюро.

Подойдя к своей лошади, она на миг прислонилась к дереву, чтобы успокоить дыхание. Потом поехала вверх, к индейской больнице.

В большом холле терпеливо дожидались многочисленные пациенты, Квини нашла дорогу в комнату сестер и спросила Марго Крези Игл. Прошло с полчаса, прежде чем Марго смогла оторваться от работы на отделении для грудных младенцев и выйти к ней.

— Ну что?

— Можно мне вечером прийти к вам?

— Конечно.

— Мне надо еще поговорить с доком Эйви!

Марго ничего не спросила.

— Я попытаюсь его найти, — сказала она и побежала наверх.

Квини села на выкрашенный белой краской стул. Чуть пахло дезинфекцией. Окна сияли чистотой. Температура регулировалась.

Появился Эйви, затворил за собой дверь, подошел и обнял Квини за плечи. Она даже не успела подняться.

— Выше голову, не поддавайтесь! Вам нельзя теперь раскисать! Ваш муж чертов упрямец! За это вы его и любите. Мне он тоже небезразличен.

— Что вам известно, док?

— Чуточку больше, чем думает Холи. Я тотчас же направил по следу своего друга; он звонил в Вашингтон. Самое позднее, к концу каникул ваш муж возвратится. Он индеец резервации, каждое учреждение, которое имеет с ним дело, несет перед нами ответственность. Чем могу я вам быть еще полезным?

— Я бы хотела продать картину.

— Покажите ее.

Квини достала из папки акварель.

Эйви посмотрел.

— В рассрочку?

— Да. Мне надо внести очередной взнос за Пегого. Со следующим большим родео…

— …теперь уже все. В будущем году! Значит, так, я беру черного быка, и, если моего кошелька не хватит, я позабочусь о компаньонах… Для начала сто долларов?

Квини кивнула, щеки у нее покраснели.

— Вы хотите сегодня вечером зайти к Крези Иглу?

— Да.

— Тогда имейте в виду вот что: он сейчас не готов говорить о вашем муже.

Квини испугалась:

— Почему не готов?

— Мм-да, как бы мне это вам объяснить?..

— Прошу вас, объясните!

Эйви, казалось, испытывал сильные колебания, но, посмотрев на растерянное лицо Квини, собрал все свое гражданское мужество.

— Я попытаюсь. Это будет для меня очень трудно… а вы должны молчать об этом.

— Да.

— Видите ли, Крези Игл — судья племени и у него с государством белых людей и нашей полицией свои отношения. Вам надо знать всю историю жизни Эда для того, чтобы все это понять. Но Джо Кинг после воспитания и горького опыта полиции белых людей, своего рода мафии, и после того, как он отрекся от мира гангстеров, не хочет вступать в соглашение с нашим милым миром. В этом, мне кажется, выражается сущность его положения, и — между нами говоря — лучше, если он в таком положении и останется. Дело в том, что человека с его происхождением и его прошлым на основании каких-нибудь покаянных признаний и раскаивающихся откровений о гангстерском мире наша полиция принудила бы к роли провокатора. При этом и морально и физически он бы тем более погиб и был бы для вас навсегда потерян. Я уверен, что он сам себе на этот счет никаких иллюзий не строит. А вот Эд строит себе иллюзии, потому что он этих обстоятельств не знает и, при всей своей осведомленности о человеческих бедствиях, все же сохраняет свою наивность.

— Что же мне еще делать, док?

— Вы обращались в совет племени и к шефу?

— Нет.

— Почему?

— Чем они мне могут помочь?

— Это, конечно, вопрос. Но если вы, индеанка, в них не верите, то кто же должен в них верить!

Врача позвали к пациентам.

Квини хотела оставить больницу, в дверях ее поймала Марго:

— Иди же к нам! Мой отец дома и делает с мальчиком уроки по чтению.

Квини получила у заведующего хозяйством разрешение попастись при больничном поселке ее лошади. Животное обрадовалось зеленой траве, более вкусной, чем высохшая трава в прерии и кактусы. Медленно пошла Квини пологим склоном вниз, к недавно построенным красивым деревянным домикам, в которых проживали избранные индейские семьи. Здесь поселилась и Марго со своим слепым мужем.

Квини поиграла с их сыном Давидом. Ей было легче, когда она была чем-то занята. В больнице все прошло так быстро, суматошно… Тут можно было каждое слово еще раз обдумать.

В пять часов вечера пришли домой Эд и Марго.

— Ты останешься ночевать у нас, — тотчас заявил Эд, услышав голос Квини. — А сейчас сперва поешь с нами.

Поужинали запросто на кухне. Мебель была тут белая, блестящая. Если Марго была нужна вода, то ей достаточно было лишь повернуть кран, в то время как семьи, живущие в прерии, все еще должны были тащиться за мили к ближайшим источникам. После ужина Квини помогла Марго умыть малыша и уложить его в выкрашенную в белый цвет кроватку. Потом она осталась в кухне вдвоем с Эдом.

Слепой всегда говорил раздумчиво, так, чтобы каждому слову было свое строго определенное место.

— Квини, ты пришла ко мне из-за своего мужа?

— Да.

— Твой муж не прав. Почему он не хочет, чтобы на нашей земле была вытравлена чума?

Квини смотрела мимо слепого в окно, на солнце, которое в этот длинный летний вечер все еще оставалось ярким. Она подумала, что Эд больше никогда не сможет увидеть этого солнца. А он продолжал:

— Речь ни о чем другом, как о честных свидетельских показаниях полиции для следствия против неизвестного. Если у твоего мужа чистая совесть, он может говорить. Если совесть нечиста, он должен признаться, отбыть остаток и как порядочный человек начать все снова — сначала. Он виноват перед тобой и перед всеми нами. И тем более перед ребенком, которого вы ждете. Возможно, он боится, но страх ему нужно оставить. Такой страх недостоин человека.

Квини задумалась. Эд ждал. Он хотел услышать ее ответ.

Наконец Квини нашлась, что сказать:

— Твои слова очень далеки, Эд. Ты кричишь, но я далеко-далеко, на другом берегу. Конечно, я слышу тебя, но понять ничего не могу. У меня есть много вопросов, но кому я могу их задать? Твои уши закрыты, и ты говоришь, как белый. Ты живешь, где они тебе дают воду; тут действуют другие законы.

— Квини, я тебя не обманываю. Я говорю тебе, что есть. Мы не будем помогать твоему мужу, до тех пор не будем, пока он не поймет, что своим отказом дать показания помогает гангстерам. Мы не хотим пачкать имени нашего племени, мы хотим свои руки держать чистыми.

— Да, у вас чистые руки! Ну и что из того, что у вас чистые руки! Вот так вы изгнали мать Стоунхорна, когда она топором защитила своего ребенка от пьяного деда. Ты знаешь, Эд, что такое пьяный мужчина на уединенном ранчо? С вашим добрым именем и с вашими чистыми руками вы тоже причастны ко лжи, распространенной о Джо, когда ему было шестнадцать лет. И вы таким образом избавились от него. Кто из вас встретил его у ворот тюрьмы, когда в свои восемнадцать он был выпущен на свободу? Никто. Он остался один. И кто из вас с вашими чистыми руками помог Стоунхорну, когда он теперь порвал с гангстерами и при этом рисковал жизнью? Это для меня очень далеко, что ты говоришь, Эд, как чужой воздух, и прости меня, но я тоже не хочу тебе лгать, я думаю о фарисеях, о книжниках… Ты говоришь, Джо должен поплатиться. За что? За то, что он оклеветан белым учителем, назван вором и, отторгнутый вами, вступил с белыми людьми на преступный путь? Должен ли он был исправиться у белых людей в их тюрьмах? Могли ли они его в своих тюрьмах исправить? Я верю, Эд Крези Игл, что все будет исправлено, только если Джо будет здесь, у нас, и сможет честно работать. И если вы с ним будете работать тоже честно.

Слепой прислушивался к Квини и обдумывал ее соображения. С какой детской уверенностью говорила Квини о том, что ее муж стал жертвой судебной ошибки! Нет, Эд не верил, что прежний судья племени, занимавший свой пост целых восемь лет, мог ошибиться. Он сидел молча и прислушивался к самому себе. Разорвано и расколото все, и индеец стоял против индейца. Как же снова подойти друг к другу?

Солнце медленно заходило. Оба оставались в кухне, пока сумерки не превратились в темноту. Слепой поднялся, чтобы перейти к своему ложу. Марго позвала Квини, обе женщины улеглись спать вместе. Квини сразу будто провалилась в темноту.

Утром она проснулась вместе со всеми и выглядела бодрой. Ее поведение не давало поводов ни для сочувствия, ни для упреков, ни даже для вопросов. Так как она опасалась, что Эд при прощании все же еще может сделать попытку ее убеждать, она опередила его, сама подошла и сказала:

— Индеец борется. Он не болтает.

Она пошла к своей лошади и начала многочасовой путь домой. Никто не знал, о чем она размышляла.

Когда она достигла долины прерии, где на склоне стояла бревенчатая хибара Кингов, она поехала дорогой с твердыми засохшими колеями наверх, к дому, позаботилась о лошади и прошла к маленькому, продуваемому ветрами кладбищу. Она почтила память старого Кинга, отца Джо, которого погубило бренди белых людей, почтила память матери великого вождя, прах которого покоился по другую сторону долины, где-то в Белых горах.

Дни потекли в работе. Ночи были тяжелые. Однообразие жизни нарушила доставка служебной депеши на соседнее ранчо, по другую сторону долины — событие совершенно необычное, и это не осталось незамеченным Квини. На следующий день сын соседнего ранчеро Гарольд Бут уехал на своем «Фольксвагене». Он взял с собой чемоданчик и отсутствовал шесть дней. На седьмой возвратился. Квини, беспокоясь о Джо, чувствительная, как обожженная кожа, была взбудоражена этими событиями. Гарольд Бут был для нее теперь совершенно незначимой и не вызывающей никаких эмоций личностью. Ему было двадцать пять лет, крупный, широкоплечий. Младший, избалованный матерью сын, он в детстве был одним из лучших учеников в школе резервации, в которую ходила и Квини. Он по-своему полюбил девушку, которая рано стала нравиться всем парням, и был соперником Джо, потом стал его врагом. Квини должна была себе признаться, что испытывала тогда детскую и уже не детскую радость от того, что будила чувства как Джо, так и Гарольда, пока ее решение в пользу Джо, который втайне уже давно нравился ей, не стало для всех очевидным. Знала она и то, что Гарольд со своим поражением все еще не примирился. Его попытка утешиться знакомством с состоятельной белой, дочерью владельца большого парикмахерского салона, закончилась плачевно. Он стал для нее лишь приключением, а суровая прерия была ей не по нутру. Промах усилил, ожесточил его досаду на то, что он упустил Квини, привлекательную девушку, талантливую художницу, дочь крепкого ранчеро. Квини хорошо ощутила это в воскресной компании после ставшего уже легендарным дня родео, когда еще вздумала выставить передним свои нежные руки. Она раскаялась в этом слишком поздно. Недремлющим инстинктом устанавливала она теперь связь между поездкой Гарольда и осложнением положения Джо.

Чтобы хоть что-нибудь самой предпринять для Джо, пусть даже что-то неопределенное, что-то кажущееся совсем безнадежным, она уселась за стол в своей бревенчатой хибаре и принялась писать письмо. Она не знала человека, к которому обращалась, она не знала, жив ли он еще. Несколько раз она начинала письмо, переписывала и только с четвертого захода написала. Оно показалось ей хорошим и правильным. Тогда она надписала адрес: Инеа-хе-юкану, Вуд-Хилл, Канада.

Как отправитель, она написала на конверте свое имя и свой адрес. Бабушка должна была на следующий день ехать на почту и сдать это письмо. После того как Квини, называемая ее индейским именем Тачина, спустя многие годы молчания между родственниками по эту и по ту сторону границы решилась написать письмо, оно показалось ей самым срочным в мире. Она еще долго думала о Стоунхорне и его индейском имени — Инеа-хе-юкан. Бабушка внимательно посмотрела на Тачину, когда узнала о ее намерении, и на следующее утро сразу же оседлала лошадь и отправилась в путь, хотя в жизни своей еще ни разу не бывала на почте.

Так как старая женщина весь день была в дороге, случилось так, что Квини не могла спрятаться, когда автомобиль соседней семьи Бут изрезанной колеями дорогой проскользнул наверх. Она решила, как будет себя вести с ними, и ждала у дверей. Автомобиль остановился в конце дороги, у дома, и вышли все, кто в нем был: Айзек Бут, его жена — полуиндеанка по рождению, дочь Мэри и, наконец, сын Гарольд, который сидел за рулем. Он вытащил ключ зажигания и закрыл машину.

Или, может быть, Гарольд боится, что она воспользуется машиной, чтобы бежать от нежелательного общества? Но для этой цели больше подошел бы спорт-кабриолет Стоунхорна.

Семья пошагала в традиционном боевом порядке: Айзек Бут — впереди, и Квини открыла ему дверь. Когда все вошли в хибару, не осталось ничего другого, как сесть на топчаны. Матушка Бут нашла, по-видимому, сиденье слишком жестким и готова была спросить, почему бы в этот дом не дать, как обычно в большинство бедных индейских домов, хотя бы старую кушетку. Но первое слово произнес глава семьи Айзек.

— Мы видим, Квини, — сказал он, — что у тебя есть и силы, и желание содержать ваше маленькое ранчо в порядке. Бабушка — трудолюбивая и чистоплотная, достойная уважения женщина, как и вся семья твоих родителей. Ваш дом здесь надо как следует переделать. Через год, когда ты станешь бакалавром и окончательно вернешься из школы домой, можно эту хибару перестроить.

Гарольд подтверждающе кивнул.

— Мы уже хорошо вместе поработали, твоя бабушка и я, — продолжал Айзек. — Она могла у нас поить ваших лошадей и брать воду, пока еще хватало воды для двух семей. Она вылечила мне лошадь, на которую я уже потерял надежду. Она кое в чем разбирается. Да, я бы посоветовал тебе не отпускать ее от себя.

«Куда это он клонит? — спрашивала себя Квини. — Он говорит так, будто бы ему принадлежит это ранчо, а я его дочь».

— Мы вот к тебе пришли, Квини. Я мог бы поговорить с твоим отцом. Но я решил лучше прийти сперва к своим соседям.

— На это и бензина нужно меньше, — заметила Квини.

Айзек не придал значения этому замечанию.

Тут говорящий умолк, и все семейство некоторое время пребывало в молчании. Потом матушка Бут увидела, что наступил момент, когда и ей можно вмешаться.

— Квини, через год этот дом будет прекрасен.

— Вы все тут говорите, словно Стоунхорна нет в живых, — сухо сказала Мэри Бут. — Но подумайте, какой он молодой и упорный парень.

Уши у Гарольда задергались: это у него была такая удивительная мышечная реакция, когда он сильно волновался. Матушка Бут посмотрела на Айзека, и ей стало стыдно.

— Я же ничего такого не сказал… у меня и в мыслях не было говорить что-либо подобное… Джо Кинг вроде был для нас добрым соседом, — упрекнул Айзек Мэри. — Действительно, лошади, которых он купил, без изъянов и. лучшей породы, и он отличный ковбой. — Айзек выпалил похвалу скороговоркой, и это прозвучало как надгробная речь, но в то же время и как наставление своему собственному сыну. — Во всяком случае, мы через Гарольда узнали, что Джо еще долго не появится, и мы пришли, Квини, сказать тебе, что ты никогда не останешься одна.

— Да, — добавил Гарольд, и его блуждающие вокруг фигуры Квини взгляды выдавали то усиливающееся, то угасающее вожделение, пробужденное новой надеждой. — Мы вместе ходили в школу, Квини! Ты была самой красивой девочкой, а я был рослым парнем и всегда защищал тебя и старался тебе помочь. Так должно быть и в будущем. Ты можешь на меня рассчитывать.

Так как молодая женщина все еще ничего не говорила и Айзек Бут истолковал это как согласие со всем сказанным, он поднялся, после чего поднялась, как один человек, и вся его семья. Четверо повернулись и направились к машине в традиционном порядке: Айзек, Гарольд, матушка Бут… нет, Мэри еще нет. Она чуточку задержалась в доме и шепнула Квини:

— Гарольд — койот. У Джо плохи дела.

Затем она поспешила, чтобы не показаться отцу своевольной, и своевременно заняла место рядом с матерью.

Гарольд развернулся и медленно поехал вниз. В общем, он был доволен. Через год… если он перестроит дом… отеческие заботы простираются далеко… он заслуженно завладеет красивой молодой женщиной, которую Джо заполучил в ту полную загадок ночь, — если это поражение скинуть со счетов, мир снова выглядит по-иному. Не возвращался бы Джо… К этому и Гарольд приложил свою руку.