Прочитайте онлайн Ночь над прерией | РОЖДЕСТВО В ПРЕРИИ

Читать книгу Ночь над прерией
2012+3029
  • Автор:
  • Перевёл: А. Девель
  • Язык: ru

РОЖДЕСТВО В ПРЕРИИ

Выпал снег, и Стоунхорн, дополнив навес для лошадей дощатыми стенками, превратил его в конюшню. Но лошади входили и выходили через открытую дверь когда вздумается. Корм они получали в своем убежище. Все расположение ранчо было теперь обнесено электрической изгородью, как и у белых людей. Действовал колодец. Лошади вдоволь пили, и у Квини была вода для хозяйства. С обводнением лугов можно было уже начинать весной. Чему Квини вначале больше всего удивлялась, так это электрическому свету. Ей достаточно было теперь только включать или выключать его, как сэру Холи, мистеру Шоу и миссис Холленд. К яркости света она должна была сперва привыкнуть. Мягкость и тепло керосиновой лампы и свечи исчезли. Все виделось без дымки, с четкими очертаниями.

Из маленького японского радиоприемника, который стоил двадцать долларов, в тишине зимней прерии кричал, музицировал и вещал городской мир. Можно было слышать через него и голоса других стран. Снаружи, на ранчо Бутов, стало очень тихо. Айзек и его жена уехали поздней осенью, Мэри теперь одна хозяйничала в огромном для индейского ранчо доме из трех комнат и передней. Мальчик, племянник Мэри, тоже уехал к своим родителям. Мэри нуждалась в хорошей помощи, но еще никого не нашла, кто бы ей подошел. Тем не менее она на свою долю выручки от продажи скота приобрела свиней, и Квини не возражала, когда Мэри забрала к себе кроликов.

По ночам Кинги снова спали в доме, на застеленном одеялами деревянном топчане, а Окуте оставался в типи. Он до тридцатилетнего возраста не знал ничего другого, его организм был к этому привычен. По вечерам Джо и Квини большей частью час-другой сидели с ним у огня. Потрескивали сучья в огне, колебались тени, и пахло чем-нибудь жареным.

Как-то в воскресенье, рано вечером, когда солнце еще не исчезло за горизонттом, они с Джо, выйдя из типи не торопясь направились в дом. Дул порывами ветер. Квини посмотрела вокруг. Ледяное безмолвие. Скалы, освещенные заходящим солнцем, очаровывали своей нереальностью. На другой стороне, на кладбище, стояла у могилы женщина, и, так как Квини сама часто навещала кладбище и хорошо представляла себе этот клочок земли прерии, она сразу же поняла, к чьей могиле пришла эта женщина по имени Мэри Бут. К могиле Гарольда Бута.

Квини сильнее оперлась на руку Джо, вошла вместе с ним в свою хибару. Джо включил свет — все вещи в помещении стали яркими, четкими, но Квини позади них видела убитого, который лежал в крови с перекошенным лицом, с судорожно сжатыми кулаками. Она содрогнулась так сильно, что Стоунхорн почувствовал это. Он решил, что она снаружи слишком озябла, и хотел ее уложить под теплое одеяло, подкинуть в печку дров. Но Квини отклонила его заботы, была неестественно спокойна, даже весела и улеглась в постель лишь после того, когда немного позанималась рукоделием.

И вдруг в конце следующей недели ей захотелось поехать в Нью-Сити к Элку, и, так как Джо не мог оставить резервацию, она поехала одна. Стоунхорн проводил ее, посадил в машину, но не спросил о ее намерениях даже взглядом, и она молчала и решила лишь тогда перед ним все выложить, когда сама будет к этому готова.

Когда Квини выехала, земля еще лежала в утренней дымке. Впереди у нее был целый день. Поскольку пошел снег, ей пришлось ехать осторожно, она не могла двигаться с большой скоростью. Но все равно она еще до полудня достигла поселка предместья и застала Элка и его жену дома. Дети играли у соседей. Квини захватила с собой еды, что в доме этих бедных людей было очень кстати. Воды Элк с женой навозили уже на своем стареньком автомобиле на три дня. Квини снова поняла, от каких она теперь избавилась забот. Не живет ли и она теперь по другим законам? И она вспомнила свои собственные слова, которые она когда-то сказала Крези Иглу.

Разговор все не завязывался, потому что Квини не знала, как ей выразить свою просьбу. А Элк об этом не догадывался и, естественно, не мог ей помочь. Так прошло часа два. Позвали детей, все вместе поели, начались разговоры, приятные, дружеские, но без определенной цели. Наконец Квини набралась смелости и сказала:

— Элк, я хотела бы поговорить с тобой, как со священником.

Тогда жена вышла наружу, взяла с собой детей, и Квини осталась одна с Элком.

— Тебе придется набраться терпения, Элк, я не могу это так просто объяснить, как я в школе даю ответ или ставлю вопрос. Это что-то такое, что не умещается в голове школьницы.

— Так начинай, Квини.

— Когда наши предки убивали врага, они снимали с него скальп, как свидетельство победы. Окуте еще носит с собой один скальп. Это скальп человека, который убил его отца. Но вокруг скальпа нужно танцевать, ведь дух убитого жил и готовился мстить. Его надо было умилостивить. Ты знаешь это?

— Я знаю это.

— Гарольд Бут не умилостивлен.

— Ты оправдана, Квини.

— Но они не подумали о том, что он еще не умилостивлен.

Элк задумался.

— Это правильно, то, что ты говоришь, и все же — неправильно. Наши предки вырывали томагавк и сражались друг с другом. Смелые, честные мужчины сражались друг с другом, и дух убитого нужно было умилостивить. Но наши отцы и не думали умилостивлять духов убийц, ведь, принимая смерть от волков, они сами оставались неумиротворенными.

— И среди них были убийцы?

— Да. Были люди, которые говорили, что они стреляют дичь, но на самом деле они стреляли наших братьев. Такие люди были. Никто не снимал с них скальпа, и никто не умилостивлял их, если их приходилось убивать.

— Стоунхорн может переносить дух неумилостивленного, и Окуте — тоже. Но я этого перенести не могу. Из досок, по которым я иду, взывает кровь. На кладбище, которое я больше не посещаю, лежит под землей перекошенное лицо и трава напитана его ненавистью. Я вижу это. И я этим убита.

— Постройте себе новый дом, Квини.

— Элк, это не то. Как могу я молотком и деревом стереть это лицо? Это же не из плоти и крови. Тайна должна быть стерта тайной, а дух должен быть потушен духом и умиротворен. Ты же священник.

— Но не шаман.

— Почему? Что это значит — священник, а не шаман? Шаман — это тайна. Наши предки верили в святую тайну, и я тоже верю. В нашей церкви мы поем и молимся ему, Вакантанке. Белые люди называют его богом. Ты ведь знаешь его так хорошо, что он для тебя уже больше совсем не тайна?

— Еще большая тайна, чем для наших предков.

— Священники, которых белые люди называют католическими, могут снять проклятие. Они кропят чистой водой, тогда проклятие отступает. Элк, ты должен прогнать кровь и лицо, иначе они будут преследовать моего ребенка.

— Квини, ты не виновата. Он хотел тебя убить. Ты боролась, вот и все.

— Но лицо — под травой, а кровь — в доме. Их не прогонишь и не умилостивишь. И еще больше тайн приходят мне во сне, Элк, ты будешь молчать, как должен молчать священник католической церкви?

— Я молчу. Я молчу не ради другого священника и не ради твоей просьбы, Квини. Я молчу ради великой тайны.

— Тогда я скажу тебе, что Стоунхорн, обороняясь, убил двух человек, которые вместе с Гарольдом Бутом хотели увести подальше украденных лошадей и на его окрик ответили выстрелами по нему. При этом была застрелена наша кобыла. Бут ее застрелил. И Бут тела изуродовал и сжег, чтобы никто их не узнал.

— Никто их не обнаружил?

— Никто их не обнаружил. Но мне снятся они.

— Сказать тебе, кто они были?

— Элк!

— Да, Элк скажет тебе, кто они были. Старый О'Коннор, по кличке Блэк Энд Уайт, и Бренди Лекс. Они занимались контрабандой наркотиков для белых и бренди для индейцев. У них Бут доставал себе виски. Мы все это знали. Бут должен был отвечать за кражу лошадей, и эти оба тоже исчезли, никто их больше ни видел. Но если бы у нас были их тела, было бы легко доказать, что они были сообщниками Бута.

— Так оно и было.

— Да, так это и было.

— Я благодарю тебя, Элк. Теперь мне легче. Но что мне делать, чтобы лицо Бута оставалось в земле, а его кровь исчезла?

— Пригласи к себе Мэри. Если она будет в твоем доме, кровь исчезнет, а если ты с ней сходишь на могилу, лицо лжеца останется в земле.

— Элк!

— Что, это так трудно? Мэри будет упорствовать?

— Наверное, нет. Она будет уступчивой по причине, которую я не переношу.

Элк испытующе посмотрел на молодую женщину.

— Что ты не переносишь, Квини?

— Я не переношу то, что она любит Джо.

— Ты в этом уверена?

— Нет слов и знаков. Но я знаю это.

— Ты не можешь этого перенести? Наши отцы имели временами двух или трех женщин в своей палатке. Женщины любили друг друга и помогали друг другу. Сегодня так не должно быть. Но разве надо ненавидеть?

— Элк, ненависть и любовь есть одно. Их не разделить. Они как бог и черт.

— Квини, Джо — твой, и ребенок — твой. Мэри скромна и молчалива. Можешь ли ты ее в самом деле ненавидеть? Она тебя не ненавидит, она даже тебе помогает.

— Я этого никогда не пойму, Элк.

— Ты красива, Квини, и твоя любовь как сильный магнит. Мэри некрасива, и от нее не исходит никаких лучей. Она научилась смирению, и она работает. Должна ли ты ее за это ненавидеть?

Квини молчала.

— Квини, если ты не смягчишь свое сердце, то кровь не исчезнет и лицо не скроется под землю. Я тебе говорю это, и так оно и есть.

— Элк, я буду молиться о том, чтобы я это смогла. Наши отцы и матери тоже молились.

— Они это делали.

Вечером Квини возвратилась назад.

Джо и Окуте ждали ее с едой. Обоим бросилось в глаза, что молодая женщина смущена и избегает смотреть на Джо. Окуте хотел сразу после еды уйти, потому что он чувствовал, что молодым супругам надо о чем-то поговорить. Но Квини попросила его остаться.

— Что случилось? — спросил Стоунхорн.

Квини испугалась его не совсем обычного тона, ведь он был чужд ее снам, и об этих снах ей надо было теперь говорить. Она не могла долго скрывать перед мужем причину своего страха. Она не могла больше за нее держаться и выложила ему.

— Джо, я сказала Элку, что ты застрелил двух конокрадов, и что Бут сжег тела и изуродовал, и что их никто не обнаружил.

— Ах! — Джо стал как чужой, Квини испугалась.

— Элк будет молчать… Джо.

— Так же хорошо, как ты? — Это была издевка.

Квини сперва не ответила. Она была в полном смятении. Наконец она тихо произнесла:

— Это были два бродяги. Блэк Энд Уайт-старший и Бренди Лекс.

— Как и следовало ожидать. И что же теперь?

Квини залилась слезами.

— Тебе надо облегчить свою совесть и донести на мужа? Ты уже была в полиции?

— Нет! — вскрикнула Квини.

— Что же это все должно значить?

— Джо, я поступила неправильно?

— Не разыгрывай наивность. Это невыносимо. Что ты еще рассказала Элку?

— Я не могу этого повторить.

— Что-то о супружеской постели?

— Джо!

— Итак, пожалуйста, что ты там еще наговорила?

— Я боялась Гарольда Бута. На полу нашего дома кровь, под корнями травы его лицо…

— Ты раскаиваешься, что его застрелила? Тогда, когда ты в нашу первую ночь пустила пулю в Джесси, ты была больше индеанкой!

— Это было другое… в открытой прерии… и это был гангстер… я его не знала.

— А-а, да, гангстер. Однако Гарольд не был таким злым, а? И ты его знала? — Джо стал только еще отчужденнее.

— Стоунхорн!

— И почему «боялась»? Элк тебя успокоил?

— Если ты так спрашиваешь, ты не заслуживаешь ответа.

— Отказываешься давать показания. Как же я должен тебя спрашивать? Нежно?

— Джо, не будь таким пошлым. Я не знала, что ты можешь быть таким пошлым.

— Я тоже кое-что не знал, голубушка моя. Супружество — это как ганг. Кто болтает — исключается. По меньшей мере, это. Так нельзя вместе работать.

— Джо, преступления — это же не работа. Порокам не место с этим словом.

Джо рассмеялся:

— Ладно, расскажи-ка мне лучше, как же ты хочешь умилостивить призрак Гарольда? За этим-то ты ведь и отправилась, не так ли?

— Да!

— Пожалуйста! — Тон Джо стал еще саркастичнее, ведь он терзал не только Квини, но и самого себя.

— Это может сделать только Мэри. — Когда Квини произнесла это имя, она старалась проследить за выражением лица Джо. — Мне надо сходить с ней на могилу, и я должна пригласить ее в наш дом… в который она никогда с тех пор не входила, хотя ты как-то сказал, что она будет приходить.

— Ну, попытай свое счастье. Из нее получится прекрасный жрец. Я пока в типи к Окуте. Теперь тебе лучше будет спать одной. И ты должна сказать себе: мне не нужны больше никакие другие мужчины, ни священники, ни привидения. Если тебе без таких доверенных не обойтись и твое сердце время от времени должно изливаться, тогда отправляйся назад к своим родителям. Я сказал. Хау.

Стоунхорн поднялся и вышел вон. Поднялся и Окуте. Квини молча молила Окуте хотя бы о знаке сочувствия, но он не обратил на нее никакого внимания. В деле, которое могло стоить Джо жизни, она нарушила доверие и молчание, и даже Окуте не нашел ей оправдания.

Квини осталась одна.

Она сделала все то, что как будто бы делала обычно каждый день, потом вымылась, разделась и улеглась на топчан, на котором она много ночей переживала страх, тревогу и блаженство.

Она выключила свет, чтобы в темноте еще больше почувствовать одиночество в этом доме, повернулась на спину и положила руки на грудь и тут почувствовала движение под сердцем. Маленький Стоунхорн, конечно же, противился тесноте. Это успокоило ее, и около полуночи она задремала.

На следующий день, не дожидаясь, пока Джо объявит, что не будет ее провожать, она уехала на автомобиле в школу. Вечером она пошла на ранчо Бутов к Мэри. Та как раз кормила своих свиней и держала в руках пустое ведро, когда увидела Квини. Мэри не торопилась и не медлила, она вычистила ведро, поставила его на свое место и подошла затем к Квини.

— Что случилось?

Квини неопределенно махнула рукой.

— Ну, заходи же.

Квини послушно пошла с Мэри в утопающий в снегу дом. Родители большую часть мебели взяли с собой. Мэри остались только кушетка, на которой она обычно располагалась в жилой комнате, стол, два стула и шкаф. Квини села на один из стульев, Мэри — на другой. Квини — Тачина сама себя больно ткнула в бок. Она решила говорить все напрямик, а не путаться в пустых фразах.

— Мэри, я никак не могу примириться с тем, что мне пришлось убить твоего брата. Мне с этим никак не примириться. Он тоже не примирился с тем, что умер. Он меня ненавидел до последнего вздоха. Поэтому он и хотел меня задушить. Но должен же быть этому конец, ведь так я не могу жить.

Мэри посмотрела на Квини:

— Ты оправдана.

— Такой ответ, Мэри, я могу и сама себе дать. Но он мне не помогает.

— Это же не убийство отца, которое тоже произошло в вашем доме.

Квини немного повременила, прежде чем продолжить разговор.

— Мать Стоунхорна была в крайности, когда она это совершила. Дело шло о ее ребенке. Это еще хуже. Вот теперь Гарольд. Я в первый раз снова произношу его имя. Мэри, что мне делать?

Мэри сжала одной рукой другую.

— Делать? Слишком поздно, Квини. Я всегда думала: если бы ты полюбила не Джо, а Гарольда, может быть, все было бы иначе. Джо ты вытащила, он тоже достаточно глубоко завяз. Но Гарольд опускался все глубже и глубже. И я, значит, думала: если бы она любила Гарольда, все бы было иначе. Я долгое время думала так. — Мэри прервалась. — Но теперь я больше так не думаю. После истории с лошадьми я больше так не думаю. Гарольд, ты знаешь, всегда любил лгать. Еще ребенком. Я тогда расплачивалась, когда он лгал отцу и матери на меня, и я была всегда во всем виновата. Поэтому я временами ненавидела его. Потом он был снова хорош ко мне, и я ему верила. Так вот все и шло. И вот наконец… наконец он стал злым человеком, скверным. Бог ему судья.

— Что же мне делать, Мэри?

— Лжеца не умилостивишь ты и в могиле, Квини. Я ходила туда, где теперь над убитым растут травы. Я думала еще раз: если бы Квини его любила, возможно, не кончилось бы все так ужасно.

— Я не могла его любить.

— Нет, ты всегда была благосклонна к Джо, даже еще ребенком. Хотя иногда и поглядывала приветливо на Гарольда, словно бы хотела вскружить ему голову. Может быть, тебе это было нужно, чтобы испытать свою силу или чтобы возбудить ревность Джо. Может быть, ты иногда и жалела Гарольда и хотела его как-нибудь подбодрить. Ты очень рано стала привлекательной девушкой, хотела ты того или не хотела. Уже с одиннадцати-двенадцати лет на тебя заглядывались мальчики.

— Это правда, Мэри, и это было плохо, хотя для меня это была просто игра. Но что мне теперь делать?

— Что за странный вопрос, Квини! Что же тебе теперь делать! Лжец — это лжец, и покойник — это покойник. Тут не нужно больше никаких дел и никаких слов.

— Но его лицо в земле под травой, и кровь в нашем доме.

Мэри улыбнулась слабо и серьезно:

— Квини, ты художница. Художники всегда видят удивительные сны, иначе они бы не были тем, что они есть. Возможно, ты права, это действует на нервы. Но меня это не беспокоит. Он лгал, он воровал, он оклеветал Джо в надежде, что его замучают до смерти, и, наконец, он хотел убить тебя. Я не знаю, что вы там в последний час говорили. Но наверняка о чем-то, что пришлось ему не по нраву. И покойник — это покойник.

— Ты говоришь, как сказали бы наши отцы.

— Может быть, Квини, хотя в моих жилах четверть белой крови, а у тебя ее нет. Но ты была в художественной школе, а я работаю в прерии с животными, это совсем другое.

— Зайдешь как-нибудь к нам? Джо сказал, что ты будешь к нам заходить.

— Так уж получилось, что Джо спустился ко мне.

По лицу Квини пробежала тень.

— Ты была бы для Джо лучшей женой, чем я.

— Квини, я не говорила, что я к вам не хочу подняться. Но я думаю, тебе это лучше так. Ты жена Джо.

Квини бросило в жар.

— Мне не лучше так. Приходи на Рождество.

— На Рождество? Я вам помешаю.

— Кому?

— Кому? Вам. Да, я вам помешаю.

— Мне — нет, Мэри. Пожалуйста, приходи. Я одна.

— Я могу праздновать и с моими свиньями, и с твоими кроликами, которые у меня хорошо прижились. Я думаю — нет, чтобы ты не думала, к елке Гарольд не приблизится. Дерево святое. Таким оно было всегда.

— Ты придешь, если будет дерево?

— Если ты не отступаешься… ладно, приду.

За день до Рождества Квини пошла в рощу поискать маленькую елочку. Тут, на сухой земле, росли только сосны, она не нашла ни одной, опечалилась этим, и наконец удовлетворилась молоденькой сосенкой.

Дерево было важнейшим атрибутом большого солнечного танца летом, уже с древних времен оно считалось предками Квини святым, и обычай в Рождество украшать дерево свечками поэтому быстро укоренился у индейцев.

В Рождество вечером пришла Мэри.

Она принесла подарок — старинный, перешедший по наследству от дедушки Айзека, выкрашенный в синий цвет грудной панцирь из пустотелых палок. У Квини был приготовлен для Мэри встречный подарок — одно из ею самой изготовленных ожерелий.

Женщины сидели вдвоем. Квини выключила электрический свет и зажгла свечки. При этом у нее потекли слезы, которых она не могла сдержать. Мэри ничего не спрашивала.

При свечах помещение стало выглядеть как прежде. Квини вспомнила о старом Кинге, о разбитой лампе и еще о многом, что тогда происходило. Она вытерла слезы, и могло показаться, что мечтательное, слезливое настроение связано с этим светом свечей. Но Мэри видела, что ни Джо, ни Окуте не пришли. Она ничего не спрашивала. Синий грудной панцирь остался лежать на столе.

Женщины молча сидели друг подле друга час, другой. Свечи сгорели, Квини вставила еще раз новые, которые опять таяли в тихом пламени. Когда они погасли, Мэри поднялась. Она подошла к Квини и обняла ее.

— Теперь дух Гарольда исчез, — сказала она. — Можешь спокойно спать.

Квини довела Мэри до изрезанной колеями дороги. На небе сияли звезды, снег сверкал под их светом. Квини поднялась на кладбище, подошла к известным ей могилам старого Кинга и матери Тачунки-Витко. Подошла она и к могиле Гарольда Бута.

— Я не могу дать тебе покой, — сказала она, — ты со своей виной должен идти к Вакантанке.

Прежде чем покинуть кладбище, она долго смотрела на другую сторону, на Белые скалы. И к ней пришел покой.

И в типи, которая стояла рядом с домом, два человека вместе проводили вечер, Окуте и Стоунхорн. Они поели, покурили, а потом смотрели на огоньки в прикрытом очаге. Дерева они себе не принесли. Окуте ушел в свои воспоминания. Прошли часы, и он нарушил молчание, он вторгся в конфликт между Джо и его молодой женой.

— Ты переоцениваешь Квини, мой сын. В этом она не виновата.

Джо вскочил:

— Если бы она проговорилась под пытками! Никто бы за это женщину не упрекал.

— Знаешь ты, Стоунхорн, что для нее было пыткой?

— Что ей нельзя было болтать. Да.

— Мы не позаботились раньше о таких вещах при женщине не рассуждать.

Стоунхорн побледнел.

— Сегодня выросли другие девушки, — спокойно продолжал Окуте, — а это было делом старых традиций. Ты от Квини слишком многого требуешь. Она убила Гарольда, это было почти свыше ее сил. Она и до того много пережила, ты не можешь отрицать этого. Теперь еще к тому же два неопознанных трупа, если даже и из необходимой обороны… — Окуте скривил лицо. — Для нее это что-то совсем иное, чем работа…

Стоунхорн поднялся:

— Окуте! Ты тоже все еще считаешь меня гангстером? Именно так ты со мной говоришь.

— Я не говорю этого, Инеа-хе-юкан, потому что это было бы неправдой. Ты вообще никогда не был тем, что есть большинство белых гангстеров. Они на свой манер ищут выгоду, ты хотел на свой манер бороться против тех, кто стал твоим врагом. Я был военным вождем; когда я был молод, я убивал врагов, как на охоте бизонов. Это было моей работой; все люди в племени ждали от меня, чтобы я ее хорошо делал. Я могу понять то, что ты говоришь, но она этого не понимает, и ты должен с нею говорить так, чтобы она могла тебя понять. Послушайся меня. Я стар, и ты мой сын.

Стоунхорн снова медленно опустился на свое обычное место, на медвежью шкуру.

— Ты еще никогда не рассказывал о себе, Окуте.

— У меня есть впереди несколько месяцев. И почему бы тебе не узнать, что в молодости я был военным вождем? Тогда, когда строили железную дорогу и искали золото. Они грабили нас и нашу землю. И я боролся, хотя я знал, что эта бесполезно. Они обманули меня и захватили в плен. Когда казалось, уже все потеряно, они снова отпустили меня на свободу. Я увидел еще раз Тачунку-Витко. Он передал мне свой свисток. Потом мы ушли в Канаду. Большие отряды Татанки-Йотанки должны были вернуться, их принудил голод. Мы были маленькой горсткой, у нас было немного золота и много лошадей. Там мы начали работать, но уже не как охотники, а как скотоводы, только не в резервации, а на свободной земле. Тебе надо как-нибудь с Квини приехать и на это посмотреть.

— Ты так думаешь?

— Да. Ты мой сын. Моего любимого сына убил буланый жеребец, когда мальчику было десять лет.

С этого вечера Стоунхорн ждал момента поговорить со своей женой. Он был еще не в состоянии его искать.

Однажды воскресным днем, когда снежный покров уже стал серым и Квини сидела у Мэри перед крольчатником на солнце, отсутствующая, со ставшими узкими губами, Мэри заметила также сухо, как и всегда:

— И долго это будет у вас еще продолжаться? Пока вся резервация об этом не заговорит? Не можете терпеть друг друга, так, по меньшей мере, хоть возьмите себя в руки. Наступает весна, приходят бизоны, у тебя вот-вот родится ребенок. Надо ли, чтобы Холи, и Шоу, и Хаверман, Джимми, и Билл Темпль раззевали пасти и говорили: ну вот, Квини и наелась досыта своим гангстером? Чем больше вы друг с другом не разговариваете, тем больше говорит ваше молчание!..

«Я не могу заговорить первая, — уверяла Квини себя, — он мне ответит своей презрительной усмешкой». И все более сложным становился узел ее мыслей.