Прочитайте онлайн Ночь, которой не было | ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Читать книгу Ночь, которой не было
4216+1001
  • Автор:
  • Язык: ru

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Николь открыла глаза, с беспокойством оглядывая незнакомую спальню.

Комната оформлена в серо-белых тонах, окно закрыто строгими жалюзи. Она лежит на большой кровати, постельное белье накрахмалено и сияет безупречной белизной, сверху — мягкое шерстяное покрывало в серо-белую полоску… В одну секунду она поняла, что это мужская спальня, и ее охватила паника. Николь с трудом попыталась сесть на кровати и ахнула от нового потрясения, увидев, что на ней остались лишь трусики.

Она понятия не имела, каким образом тут оказалась. Последнее, что она могла припомнить, — это банкет в честь дня рождения отца Джонатана. Там она с кем-то танцевала… С кем же? Тело ее напряглось, и ужасающие воспоминания о событиях прошлого вечера пронзили серый туман, клубившийся в ее мыслях.

Она вспомнила, как пила шампанское и коктейль, как увидела Джонатана со Сьюзи… как увидела его…

Николь громко застонала и содрогнулась. Господи, что же она натворила?! И что сделал с ней этот незнакомец, с которым она ушла с банкета?

Ее снова начала трясти дрожь: есть только одна причина, по которой она оказалась сегодня утром в его постели. Факты говорят сами за себя.

Тошнота подступала к горлу, а голова болела так, словно ее кто-то ударил, но — удивительное дело! — она совсем ничего не помнила. Тело ее не мучила боль, и не было никаких признаков того, что прошлой ночью она перешла роковую границу, отделяющую девушку от женщины.

Сделав неимоверное усилие, Николь уселась посреди необъятной кровати, пытаясь преодолеть слабость от накатывающей тошноты и отвращение к самой себе. В эту минуту дверь спальни неожиданно распахнулась.

При свете дня он казался еще выше, чем ей запомнилось. Вероятно, он только что принял душ, потому, что его зачесанные назад волосы были влажными, а на коже остались капли воды. На нем было лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Тело казалось твердым и мускулистым, и темная полоска волос, что спускалась по его груди, странно взволновала Николь.

Она заметила, что в руках у него чашка с каким-то напитком, но, едва он приблизился к кровати, инстинктивно отшатнулась, судорожно притянув к себе простыню и глядя на него полными ужаса глазами.

— А-а, ты уже проснулась! Очень кстати, так как через полчаса мне надо уезжать. Я подвезу тебя по дороге в аэропорт. Возьми, я принес тебе чаю. Если хочешь выпить аспирин, то возьми в ванной, в шкафчике.

Как же так: он говорит совершенно будничным тоном… Незнакомец присел на краешек постели, и, ощутив, как кровать подалась под его весом, Николь покраснела.

От него пахло лимонным мылом, лицо блестело — очевидно, он только что побрился. От одного вида его гладкого загорелого тела она задрожала, и эта дрожь уже не отпускала ее, хотя Николь и отгоняла от себя страшные, мучительные предположения.

— Если тебе нехорошо…

Она покачала головой, прикусив нижнюю губу и испытывая мучительный стыд. Совершенно очевидно, что он привык, к такого рода делам, но ведь она…

На стене напротив кровати висело зеркало, и Николь увидела свое отражение. Неудивительно, что он подумал, будто ей плохо, — лицо у нее такое бледное, даже с зеленоватым оттенком! Она нахмурилась, неожиданно вспомнив о макияже, и пальцы ее коснулись чисто вымытого лица.

Словно прочитав ее взбудораженные мысли, мужчина сухо проговорил:

— Я умыл тебя.

Краска залила, только что совсем белое лицо, и Николь вновь содрогнулась, слишком ясно представив себе все, что, вероятно, он делал, когда она была пьяна и ничего не понимала.

Отвращение охватило ее… отвращение не только к себе самой, но и к этому мужчине.

Да, как он посмел! Разве мужчина может заниматься любовью с женщиной, если она не в состоянии понять, что с ней происходит? Но ведь мужчины так не похожи на женщин… мужчины совсем иные, а если уж быть, совсем честной, так надо признаться, что сама виновата, если он подумал… что она…

Дрожь затрясла ее с новой силой. Краешком глаза она увидела, как он потянулся к ней, и в ту же секунду отпрянула назад. Глаза ясно выдавали обуревавшие ее чувства.

Мэтт нахмурился. Неужели эта маленькая дурочка действительно поверила, будто… Он не знал, что лучше: выбранить ее, как следует или расхохотаться. Не может быть, что она и правда думает, будто… Он вспомнил, какой маленькой она казалась ему, когда он нес ее из машины, как доверчиво прижималась к нему. Какой хрупкой она выглядела, когда он помог ей стянуть это впившееся в нее платье, а затем отвел в ванную и смыл ее кошмарный макияж. Собственно говоря, он обращался с ней так, словно она была одной из его сестер, а теперь вот она смотрит на него круглыми глазами, будто считает его насильником.

Да, это было бы для нее хорошим уроком, если б он действительно воспользовался ее доверчивостью, мрачно размышлял Мэтт, рассматривая девушку. Если бы прошлой ночью он не увел ее с банкета, несомненно, нечто в этом роде непременно случилось бы с ней.

Не надо быть семи пядей во лбу, сразу ясно, что с ней произошло. Вероятно, эта глупышка переживает из-за несчастной любви, и виной тому — Джонатан Хендри.

Вот уж кто наверняка сумел бы воспользоваться ситуацией, не упустив своего, и не задумываясь о последствиях.

Мэтт видел, как напугана эта девочка… Он открыл, было, рот, чтобы успокоить ее, но передумал. Возможно, будет лучше, если он оставит все как есть: пусть она считает, что произошло самое худшее. Она выглядит такой напуганной, такой потрясенной, что, вероятно, никогда больше не станет вести себя безрассудно. С одной стороны, это довольно жестоко… но если благодаря этому она не будет больше так рисковать, как вчера вечером, то, в конце концов, окажется, что он сейчас делает ей одолжение.

И вместо того, чтобы сообщить ей правду, Мэтт поставил чашку чая на столик и потянулся к ней через кровать, положил руки ей на плечи, слегка встряхнул ее и поинтересовался:

— В чем дело? Прошлой ночью ты была совсем не такой.

Он почувствовал, как она сжалась, и увидел, какими несчастными стали ее глаза, однако, подавляя сочувствие, напомнил себе, что обманывает для ее же собственного блага.

— Надеюсь, я не разочаровал тебя, а? — добавил он. — Я знаю, для тебя это было в первый раз, но ты, кажется, осталась, вполне довольна, особенно потом, когда мы…

Николь не сумела подавить болезненный стон, сорвавшийся с ее губ. Это просто ужасно… невыносимо… это намного хуже всего, что только она могла себе когда-нибудь представить. Как он может спокойно говорить о том, что случилось прошлой ночью?! Говорить таким обыденным тоном, словно для него все это ничего не значит. Да, для него это действительно ничего не значит…

Она чувствовала, как его дыхание согревает ей ухо, и знала, что, стоит только повернуть голову, стоит только шевельнуться… Она замерла, словно все мускулы в ее теле окаменели, страстно желая, чтобы он убрал, наконец, руки, и отчаянно боясь, что стоит ей прикрыть глаза, как он…

— Что случилось?

Большие пальцы его рук поглаживали ее обнаженную кожу, и это едва заметное прикосновение вызвало у нее противоречивые чувства… Первым был страх и испуг, но вот второе…

Она вздрогнула: его прикосновение зародило в ней еще неведомое, восхитительное ощущение. Глаза ее удивленно расширились, а грудь, закрытая простыней, напряглась. Ей показалось, что языки пламени пробежали от его пальцев по ставшей вдруг невероятно чувствительной коже прямо к груди.

Мэтт увидел страдание во взгляде девушки и нахмурился. Может быть, он заходит слишком далеко? Может быть, она уже усвоила горький урок?.. Но кончиками пальцев он ощутил, как мурашки бегут по ее коже.

Его тело отреагировало на это раньше, чем Мэтт успел понять, что происходит, его чувства проснулись раньше, чем здравый смысл помешал им. И когда девушка напряглась и лихорадочно задрожала, он безотчетно поддался порыву быстро, по-мужски подчинить ее себе. Приподняв одной рукой ее подбородок, он опустил взгляд на ее губы.

Позднее он не раз твердил себе, что вовсе не собирался целовать ее, что ни за что не сделал бы этого, если бы девушка вдруг не ударилась в панику и не отпустила простыню, о которой он совсем забыл, если бы она не вцепилась ему в руку, судорожно пытаясь вырваться.

Он даже не почувствовал, как ее ноготки впились в его кожу, но заметил, как мягко вздымается ее округлая грудь, как порозовели, напрягшись, соски, и его тело отреагировало стремительно — губы прижались к ее губам прежде, чем он сам понял, что же происходит.

Если бы он раньше не догадался, о ее неопытности, то ответ на его поцелуй сразу убедил бы его: девушка замерла от неожиданности, губы ее дрожали, и вдруг впервые в жизни он осознал, до чего сладостно-соблазнительной может быть подобная невинность.

Сердце его успело ударить в груди всего один раз, а желание продолжить то, что он начал, сделалось нестерпимым. Ему хотелось целовать девушку так, чтобы задрожали не только ее губы, но и все тело. Хотелось ласкать ее, пока твердые, блестящие кончики ее грудей не вонзятся ему в ладонь, моля о влажной ласке его губ. Он чувствовал, как тело его возбужденно напрягается, охваченное страстным желанием, как вибрируют мускулы, и отчаянно боролся, стремясь обуздать свою реакцию, а в мыслях непрерывно вставали образы того, как она будет выглядеть, что она почувствует и что скажет, если они займутся любовью, здесь, немедленно… если он покажет, что ей нечего бояться…

Девушка по-прежнему пыталась высвободиться, и Мэтт автоматически воспользовался преимуществом своего веса, чтобы прижать ее к кровати. Он хотел справиться одновременно и с девушкой, и со своим нарастающим желанием, хотел объяснить, что не надо его бояться, что он собирался всего лишь проучить ее, и ничего больше… Но урок не пошел впрок, горестно признался он себе, когда девушка сжала руку в кулачок и со всей силы ударила его в солнечное сплетение.

Мэтт почти не ощутил удара, но все-таки отпрянул назад, пытаясь избежать его, и в это мгновение полотенце развернулось и соскользнуло с его тела.

Он почувствовал, как дрожь пронзила девушку, и, увидев выражение, появившееся в ее глазах, выругался сквозь зубы. Она оказалась еще невиннее, чем он думал: наверняка в доме, где она росла, не было ни родных, ни двоюродных братьев и она никогда не видела мужского тела. Теперь, возможно, в любую минуту она примется кричать: «На помощь! Насилуют!» — и все только из-за того, что он хотел продемонстрировать ей, насколько опасным и необдуманным было ее поведение прошлым вечером.

Единственное, чего он не учел, — это реакция собственного тела на ее близость. Просто смешно, что невинная, неопытная малышка с чисто вымытым лицом маленькой девочки, которая явно не в его вкусе, так глубоко и стремительно возбудила его, хотя он всегда гордился своей сдержанностью и полным контролем над чувствами.

Но сейчас, если он отпустит ее…

Мэтт протянул руку, и взял ее ладонь в свою, разжал ее пальцы и положил на свое тело.

Они казались холоднее льда, и их прикосновение было для его плоти таким же шоком, каким было для нее открывшееся ее глазам зрелище. Она попыталась отнять руку, и алые пятна стыда и ужаса запылали на ее щеках.

— Видишь, что ты делаешь со мной, — мягко проговорил он. — Может быть, мне стоит отменить полет в Нью-Йорк, чтобы мы с тобой снова…

Едва он выпустил, ее руку из своей, как она отдернула ее, предпочитая глядеть куда угодно, только не на него, и голос ее прозвучал как-то хрипло и почти придушенно, когда она поспешила ответить отказом.

В действительности он вовсе не собирался отменять полет, а предложил вновь заняться любовью, чтобы закрепить испытанное ею потрясение. Когда она вернется к себе домой, пусть считает, что еще легко отделалась.

Но, посмотрев ей в лицо, Мэтт понял, что необходимо сжалиться и сказать правду: она выглядела такой напуганной и ошеломленной, судорожно прижимая к себе простыню. Тело ее сотрясала дрожь, а глаза казались огромными и совсем темными от пережитых волнений.

— Послушай, — начал, было, он и замолк, услышав звонок телефона в своей спальне. — Оставайся на месте, — приказал он ей, обертывая полотенце вокруг тела.

Когда он вышел из гостевой комнаты, чтобы ответить на звонок, Николь едва поверила своему счастью. Если бы не этот звонок, еще несколько секунд, и…

Она дрожала с головы до ног, снова и снова переживая кошмарный момент, когда полотенце соскользнуло вниз, и она увидела… Она с трудом сглотнула. Так нет же, словно одного зрелища было недостаточно, он еще взял ее руку и положил на свое тело… на ту его часть, которая… которая…

Она слышала его приглушенный голос в соседней комнате. Ее одежда лежала на стуле возле окна, и внезапно Николь поняла, что у нее есть шанс спастись бегством.

Она выбралась из кровати и с лихорадочной быстротой оделась. Сердце ее бешено колотилось, и она застывала каждый раз, когда слышала, как замолкает голос в соседней комнате. Но затем разговор возобновлялся, и вот, наконец, она оделась и бросилась к двери.

Несколько бесценных секунд пришлось потратить на то, чтобы разыскать выход. Когда дверь была найдена, еще несколько мгновений ушло на ознакомление со сложным и незнакомым замком. В конце концов, она прикрыла за собой дверь, оказавшись в небольшом холле, куда выходило еще несколько дверей. Прямо перед ней виднелись дверцы лифта, а чуть в стороне — лестница. Она выбрала лестницу и побежала вниз, с облегчением поняв, что спускаться предстоит недолго — со второго этажа.

Консьерж в вестибюле испуганно уставился на нее, когда она вихрем промчалась мимо его столика и выскочила на улицу.

Стояло ясное, прохладное утро. Николь сообразила, что находится на окраине города, в районе, через который она когда-то проезжала со своим отцом.

К счастью, в ее сумочке было немного денег, а совсем недалеко она заметила остановку автобуса. Вскоре показался автобус. Не обращая внимания на возмущенные крики мотоциклиста, она перебежала дорогу прямо перед его носом и вскочила в автобус, как раз в ту минуту, когда двери уже закрывались.

— Это очень опасно — так вести себя, — выговорил ей кондуктор, когда она платила за проезд.

Услышав подобные слова, Николь засмеялась высоким, почти истерическим смехом, и кондуктор сперва нахмурился, а потом пожал плечами. Эти подростки — кто только их поймет… Глотают наркотики и занимаются, Бог знает чем… Разве можно разобраться, о чем они теперь думают?

Следующие три дня были еще ужаснее из-за колкостей и насмешек Джонатана, который приставал к ней с расспросами о том, что произошло в тот вечер, когда она исчезла вместе с «MX» — так он называл человека, который был известен ей лишь, как «Мэтт» и о котором она не хотела знать больше ничего.

Она выносила насмешки стоически, но однажды Джонатан прицепился к ней в коридоре и потребовал все рассказать, а потом пренебрежительно заявил, что ей не удастся заинтересовать такого мужчину, как «MX». И тогда, Николь, наконец, огрызнулась и дала ему резкий отпор.

Самое странное во всем этом деле было вот что: едва увидев Джонатана на следующее после банкета утро, она испытала к нему такое отвращение, что сама удивилась, как только могла считать его привлекательным, не говоря уже о том, чтобы потерять от него голову и делать всякие глупости.

Мысль о своем вызывающем и абсолютно идиотском поведении, во время банкета была ей физически невыносима. Каждый раз, когда она вспоминала, как проснулась в кровати Мэтта, как он прикасался к ней… целовал ее… как заставил ее дотронуться до него… как он говорил, что в ту ночь они занимались любовью… каждый раз на нее накатывала дурнота.

Кроме того, она нервничала еще по одной причине: физиологический ритм ее организма, всегда такой упорядоченный, очевидно, из-за пережитого ею стресса сбился, и в течение нескольких бесконечно долгих, полных мучительного ужаса дней она боялась, что забеременела.

Поняв, что в этом отношении с ней все в порядке, она поклялась себе, что уже никогда, никогда не станет вести себя столь необдуманно, ни за что на свете не будет пытаться изменить свою внешность, притворяться, что она — это не она, а кто-то еще.

Но вслед за этой мыслью пришла другая, очень горькая: именно этим ей и придется теперь заниматься всю свою жизнь, ведь теперь она уже не может снова стать той невинной девушкой, какой была. Она не может теперь по-прежнему уважать себя, по-прежнему верить в себя и доверять своим чувствам. Теперь она — падшая женщина, тоскливо размышляла Николь, и заслуживает того, чтобы каждый порядочный мужчина относился к ней с пренебрежением. После всего, что она натворила, неудивительно, если Джонатан и ему подобные будут полагать, что секс для нее — ничего не значащее, обыденное занятие.

Да, если мужчины будут относиться к ней безо всякого уважения, считая ее доступной игрушкой, винить в этом она должна только саму себя.

Теперь Николь с ужасающей ясностью поняла, до чего довело ее импульсивное поведение. Сколько же времени ей придется терпеть насмешки Джонатана? А если он услышит из уст самого Мэтта подтверждение своим предположениям?! Николь снова затрясло. Она была исполнена такой ненависти к самой себе, такого отвращения и стыда!

Совершенно ясно, что жизнь в столице — не для нее, горестно решила Николь. Все, чего ей теперь хочется, — это вернуться домой, где она будет чувствовать себя в полной безопасности. Где не будет ни Джонатана, ни Мэтта, где она попытается забыть о том, что с ней случилось, и сможет начать свою жизнь заново — так, чтобы никогда ни один мужчина на свете не мог утверждать, что она развратная, порочная, не посмел оскорбить ее подозрениями и намеками, которыми вот уже несколько дней преследует ее Джонатан.

К концу недели она подала заявление об уходе из компании и задолго до того, как Мэтт вернулся из Нью-Йорка, уехала в родной городок.

Разумеется, он пытался разыскать ее. Несмотря на сложные деловые переговоры, ради которых он летал в Нью-Йорк, у него все же хватало времени думать о ней. Мэтт жалел, что она убежала из его квартиры раньше, чем ему удалось рассказать ей правду о том, что произошло на самом деле.

Он представлял себе, как она переживает из-за случившегося, лихорадочно пытаясь припомнить, что же было с ней той ночью. Вспоминал выражение, появившееся на лице девушки, когда он положил ее руку на свое тело, и не раз ругал себя за то, что так поступил с ней.

Когда он вернулся домой, одним из первых его дел был звонок в компанию «Матьесон и Хендри».

Он узнал, что девушка по имени Николь больше не работает в компании, она уехала к своим родителям, живущим где-то за городом, и не оставила адреса.

Мэтт старался убедить себя, что незачем разыскивать ее, она, вероятно, хорошенько усвоила урок, который он ей преподал. Его не было почти месяц — достаточно долгий срок, а она наверняка поняла, что их предполагаемая «ночь вдвоем» не повлечет за собой никаких опасных последствий.

О том, что будет с ней, когда она обнаружит, что они не были любовниками, что она по-прежнему девственница, он предпочитал не задумываться. Напротив, ему казалось, что пытаться разыскать ее за городом для того только, чтобы рассказать правду, по меньшей мере, неразумно.

Он слегка поморщился, припоминая, как быстро отреагировало его тело на ее близость.

У него уже так давно нет ни с кем серьезных отношений, может быть, слишком давно. Что же касается этой девочки… Ники… ей даже повезло, она сразу же поняла всю опасность подобного поведения.

Мэтт улыбнулся мрачноватой улыбкой, раздумывая, что хотя она в это, вероятно, не поверит, но он действительно вел себя так, исключительно в ее интересах.

Он вспоминал выражение ее лица, когда поцеловал ее… вспоминал, как его руки гладили ее тело… Но тут он приказывал себе остановиться: в конце концов, в жизни есть такие тропинки, по которым разумнее вовсе не хаживать, потому, что они ведут в никуда… Или же потому, что они ведут в места, намного более опасные, чем можно себе представить?

Это был один из тех вопросов, на которые он предпочитал не отвечать.

Где-то далеко залаяла собака. Николь вздрогнула и вернулась мыслями в настоящее. Она зябко повела плечами, растирая холодные руки онемевшими пальцами.

Даже сейчас, спустя все эти годы, Николь по-прежнему не могла отделаться от ледяного ужаса, испытанного ею в тот момент, когда поняла: они с Мэтью Хантом были любовниками, но она абсолютно ничего об этом не может вспомнить.

Стыд, боль, отвращение к самой себе — вот ее удел на весь срок жизни, отпущенный ей на земле.

Никогда больше она не пользовалась макияжем, проклятое платье было выброшено, в конце концов, даже ненавистная «химия» сошла с волос; но ничто не могло избавить ее от чувства вины и гадливого отвращения к самой себе.

Именно поэтому она и вела такую жизнь, стараясь держаться в тени, твердо придерживаясь рамок поведения, которые сама для себя установила, бывая лишь в обществе своих подруг, хотя и в женской компании разговор порой касался секса. Подруги отпускали довольно смелые, а иногда и просто неприличные, пусть и забавные, замечания о своих партнерах, и тогда Николь была вынуждена молчать и краснеть. Именно поэтому она встречалась с Гордоном — слава Богу, его совершенно не интересовал секс, и он даже не пытался заговорить на эту тему.

Частенько Николь просыпалась среди ночи и грустила о том множестве чувств, в которых отказывала себе, ведя подобную жизнь, о любимом, о детях… Но сразу же вспоминала Мэтью Ханта, презрение к себе и ужас от мысли о том, что у них были самые сокровенные, интимные отношения, которые только могут быть у мужчины и женщины, а у нее не сохранилось абсолютно никаких воспоминаний… Всего этого было более чем достаточно, чтобы напомнить ей: эта область жизни закрыта для нее.

Она много раз твердила себе, что совершила лишь то, что ежегодно делают тысячи глупеньких девушек; наверное, другие и смогли бы простить ее, но она не в силах была простить саму себя. Хотя ей было прекрасно известно, что такое отношение к собственному «я» ведет к самоуничтожению, грозя всяческими опасностями, и что самым разумным выходом для нее было бы обратиться за профессиональной консультацией — психолог помог бы ей забыть о прошлом, оставив его позади, — все равно Николь упрямо отказывалась даже в мыслях избавить себя от добровольного наказания.

Пока о том, что с ней случилось, знала лишь она одна, Николь чувствовала себя в полной безопасности. Но теперь… Она помнила, как насмехался над ней Джонатан, узнав, что она провела ночь с Мэтью Хантом… помнила все оскорбления, которые он бросал ей в лицо, все слова, которыми он ее обзывал… помнила, как преследовал ее, поняв, что она не позволит и ему развлечься с ней.

Тогда, восемь лет назад, Николь впервые с горечью подумала, что жизнь была бы намного спокойнее, если бы ее и дальше считали скучной, занудливой и бесполой особой. Тогда никто не посмел бы, и пытаться оказать на нее такое давление, какое старался оказать Джонатан. Но было уже слишком поздно: Джонатан успел рассказать практически всем, кто работал в их фирме, о неслыханном поведении скромницы Николь.

Она снова содрогнулась, и Хани, словно чувствуя, что ей нужна поддержка, уткнулся ей в руку холодным мокрым носом. Николь посмотрела вниз и улыбнулась собаке слабой страдальческой улыбкой.

— Ну, Хани, скажи, что же мне теперь делать? — прошептала она, опускаясь на колени и гладя шелковистые уши лабрадора. — Если он вдруг узнает меня… если поймет, что…

Николь почувствовала, как паника сжала ей сердце.

Он ни за что не узнает меня! — пыталась убедить она себя. Если до сих пор этого не случилось, — ведь совершенно очевидно, что не узнал, — значит, на этот счет можно не волноваться.

В конце концов, возможно, он просто забыл о ее существовании. Но что делать, если он все еще помнит?..

Ее била крупная дрожь. Единственный способ остаться неузнанной — это бросить работу и уехать из городка, убежать, скрыться, поступить так же, как в тот раз. Но, как все, кого преследуют, она давным-давно поняла, что пытаться спастись бегством — значит привлекать к себе внимание. Выходит, единственный выход для нее — это затаиться, постараться стать незаметной… Может быть, тогда она все-таки будет в безопасности?

Если сейчас она подаст заявление об уходе, ее друзья, родственники — все на свете начнут гадать и строить предположения… Ее родители забеспокоятся, они непременно захотят узнать, что с ней происходит.

Конечно, она могла бы предложить им замечательное объяснение под названием «несходство характеров», заявив, что не может ужиться с новым начальством… Однако в их сельскохозяйственном районе нелегко найти столь же интересную работу, а начинать по второму разу карьеру в столице ей вовсе не хотелось… Нет-нет, совсем не хотелось.

Все-таки сейчас она находится в относительной безопасности. Просто нужно стараться держать себя в руках, сохранять ясную голову, и тогда… тогда все будет в полном порядке, если только она не выдаст себя, совершив какую-нибудь глупость.

Сегодня, например, во время церемонии представления нового хозяина фирмы Мэтью Хант пару раз внимательно посмотрел на нее, когда в своей речи Алан похвалил ее за усердную работу. Однако это был жесткий, оценивающий взгляд хозяина на подчиненную. Мужчина смотрит на женщину совсем не так.

С другой стороны, ей ведь и не хочется, чтобы он смотрел на нее по-другому! В конце концов, теперешняя Николь, очень отличается от той Ники, с которой мимоходом познакомился Мэтью Хант.

Хани, лежавший у ее ног, принялся скулить, подпрыгивая и нетерпеливо трогая мягкими лапами ее джинсы. Это был намек на то, что они уже достаточно долго простояли, дожидаясь неизвестно чего. Давно уже пора опомниться и возвращаться домой.

— Ну, как, хорошо прогулялась? — бодро спросила мама, открывая ей дверь. — Отец только что пришел, так что сейчас будем ужинать. Да, кстати, звонила Кристина. Просила напомнить тебе, что ты приглашена к ней на обед на следующей неделе…

Кристина была одной из ее самых близких подруг. Майк, ее муж, только-только начал собственную адвокатскую практику. У них было двое маленьких детей, и Кристина, помимо того, что заботилась о них и вела хозяйство в доме, еще помогала Майку разбирать бумаги и вести картотеку.

Это был удачный брак, и оба они говорили, что очень счастливы. Николь всегда с удовольствием ходила к ним в гости, хотя иногда, видя, как они любят друг друга, испытывала легкую зависть.

За ужином отец поинтересовался, что она думает о своем новом начальстве.

Сердце Николь бешено заколотилось. Она опустила глаза, уставившись в тарелку, так как прекрасно понимала, что, едва только посмотрит на отца, обуревающие ее чувства тут же ее выдадут.

Вот уже и начинается: ложь, недомолвки, постоянные опасения…

— Кажется, он настоящий профессионал. И хорошо разбирается в своем деле, — настороженно проговорила она.

— Да, судя по тому, что я о нем слышал, он никогда не упускает возможности заняться выгодным делом. Теперь, когда он встал во главе вашей фирмы, она будет стремительно набирать обороты. Интересно, он сам будет управлять или же…

— Нет, он собирается нанять менеджера. Наверное, найдет кого-нибудь в одной из своих компаний. Нам еще не сообщили, кто именно это будет.

— Значит, ты будешь работать непосредственно под началом этого нового менеджера? — прервала ее мама.

Николь кивнула. Во всей этой ужасной заварушке есть, по крайней мере, хоть одно светлое пятно — Мэтью Хант будет не каждый день на фирме.

— Интересно, сколько ему лет и женат ли он?

Николь отложила вилку и нож. Теперь она чувствовала себя намного увереннее, оказавшись в уже знакомой ситуации.

— Мама… — предостерегающе начала она.

— Извини, дочка. Когда ты была еще подростком, я обещала, самой себе, не становиться, такой мамашей, которые вечно, высматривают потенциального родителя для своих будущих внуков. Но все же, когда я смотрю на Гордона… — Она передернула плечами и откровенно спросила: — Что только ты в нем нашла? Я уж не говорю о его мамочке.

— Гордон только мой друг, и ничего больше, — твердо заверила ее Николь.

— Н да… И все же… этот ваш новый менеджер… Интересно, каким он будет? — продолжила мама, и не думая сдаваться.