Прочитайте онлайн Нежный защитник | Глава 20

Читать книгу Нежный защитник
19718+4555
  • Автор:
  • Перевёл: Елена В. Погосян
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 20

Несмотря на тревогу и страх, Имоджин не смогла подавить восхищенной улыбки при виде гордых башен Кэррисфорда с трепетавшими на ветру яркими вымпелами.

В окружении конвоя она медленно проехала по внешнему двору, высматривая среди встречающих своего мужа. Он не мог не выйти ей навстречу — к добру или к худу. И хотя сердце ее тисками сдавила тревога, ей ужасно хотелось бы знать, что он подумает, когда увидит ее. С лица почти сошли синяки, и рана на щеке стала менее заметна, но волосы по-прежнему выглядели ужасно, и никакая вуаль не могла скрыть эту жуткую массу кудряшек.

Царившая во дворе чопорная атмосфера быстро придала ее мыслям куда более суровый настрой. Все как один — и слуги из Кэррисфорда, и солдаты — хранили строгое молчание, провожая взглядом ее кавалькаду. Она не могла сказать, чем это вызвано: гневом на нее, страхом или состраданием, — но никто не посмел улыбнуться.

И вдруг один солдат демонстративно плюнул себе под ноги. Теперь стало ясно, как относятся к ней эти люди.

Замирая от страха, она снова стала оглядываться в поисках Фицроджера. Она отдала бы все на свете, лишь бы он оказался рядом и сам поставил Имоджин перед ее судьбой — пусть даже это будет публичная порка. Но его не было во дворе. Как ни старалась, она не нашла ни мужа, ни рыцарей из его или королевской свиты — никого, кроме сэра Томаса.

Он сам помог ей спешиться и грубо потащил за собой в главный зал. Имоджин подняла глаза на высокое крыльцо, уже понимая, что ничего хорошего ждать не приходится. Она расправила плечи и с гордо поднятой головой двинулась навстречу своей судьбе.

От крыльца цитадели в зал можно было попасть через небольшой коридор, заканчивавшийся дверями. Сейчас эти двери были закрыты, и перед ними стояли часовые. При ее появлении они молча распахнули створки и впустили Имоджин в зал, полный суровых, молчаливых мужчин.

Взволнованная Имоджин вошла внутрь.

Король сидел на почетном месте за господским столом, но Имоджин видела одного Фицроджера. Он сидел сбоку.

Она упивалась каждой мелочью. Он был одет в черное, и она в дикой панике подумала, что, может, это в знак траура?.. Кроме знакомого кольца, на нем не было никаких украшений. Он не выказал никаких чувств при ее появлении. Он ответил на ее взгляд непроницаемым взором, хотя ей показалось, что он нахмурился.

— Леди Имоджин! — Резкий голос короля заставил ее вздрогнуть. — Подойдите к нам!

Имоджин, побледнев, подошла к столу и присела перед Генрихом в низком реверансе.

— Ага! Значит, ты все-таки знакома с правилами хорошего тона! — язвительно заметил он. — Имоджин из Кэррисфорда, тебе предоставлено право быть выслушанной королевским судом только из-за твоего статуса хозяйки замка Кэррисфорд — статуса, которого ты очень легко можешь лишиться.

Имоджин и сама понимала, что ей будет мало проку от того, что ее считают хозяйкой Кэррисфорда, когда она окажется в стенах монастыря.

— Тебя будут судить, — продолжал Генрих, — по обвинению в нападении на двух моих вассалов. Один из них — твой муж и господин, на которого ты напала, другой — лорд Уорбрик, убитый по твоему приказу. Что ты на это скажешь?

Имоджин перепугалась до смерти. Она никогда даже не думала, что ее поступки можно истолковать как нападение на вассалов короля, то есть как бунт против самого Генриха. От ужаса у нее подгибались колени, но она постаралась держаться достойно.

— Я признаю оба эти действия, мой государь, хотя ни одно из них не было направлено против вашего величества.

Столь откровенное признание породило в зале недовольный ропот. Позднее Имоджин стало ясно, что она поступила бы гораздо умнее, не пытаясь сохранить мужество, а попросту лишившись чувств. На худой конец сгодились бы даже истерика и мольбы о пощаде. Она могла бы оправдаться тем, что обезумела от страха и не соображала, что делает…

Она украдкой покосилась на мужа, но лицо его оставалось непроницаемым. Однако он волновался: она поняла это по тому, как он крутил на пальце свое кольцо.

— Женщина, есть ли у тебя оправдания этим поступкам? — в гневе вопросил король.

Интересно, он что, собирается подвергнуть ее публичной порке? Если так, могли бы предупредить об этом заранее и не устраивать дурацкий спектакль.

Имоджин не спешила с ответом, она тщательно обдумывала каждое слово, поскольку понимала, что речь идет не только о ее судьбе, но и о будущем Фицроджера. Несмотря на его внешнее безразличие, она всей душой, всем сердцем ощущала, что ее муж не позволит учинить над ней жестокую расправу.

— Ваше величество, — заговорила она наконец. — В качестве хозяйки Кэррисфорда я исполняла свой долг, поскольку имела право требовать возмездия. Лорд Уорбрик предательски напал на мой замок, убил моих подданных и моих родных, разорил мой дом и мои земли и покушался на мою честь и на мою жизнь. Будучи всего лишь слабой женщиной, я не могла вызвать его на поединок и использовала своих солдат в качестве доверенных лиц, как позволено по закону.

— Ты использовала не своих солдат, леди Имоджин! Это были солдаты твоего мужа!

Имоджин обдумывала ответ, когда заговорил Фицроджер.

— С вашего позволения, сир, это не совсем так. Согласно брачному контракту, засвидетельствованному вами в этом самом зале, моя жена стала сюзереном Кэррисфорда, а мои люди — ее людьми.

Снова поднялся шум, но никто не пытался это оспорить. Имоджин не могла поверить, что Фицроджер открыто выступил в ее защиту. Она не смела поднять на него глаза.

— Итак, — продолжал Генрих, барабаня унизанными перстнями пальцами по столу, — вопрос заключается в том, имела ли право Имоджин из Кэррисфорда в качестве хозяйки замка лично судить лорда Уорбрика за его злодеяния, или ее долг состоял в том, чтобы захватить его и доставить нам?

Имоджин надеялась, что хотя бы двое мужчин в этом зале поддержат ее перед королем, но все молчали. Генрих явно начинал терять терпение.

— Ну, женщина? — рявкнул он.

— Милорд Фицроджер считал, что имеет право суда, ваше величество, и так же считала я.

А вот теперь можно было не сомневаться, что гомон в зале выражает недовольство ее дерзостью. Имоджин постепенно склонялась к тому, что отец Вулфган был прав: Фицроджеру следовало сразу подвергнуть ее публичному наказанию, чтобы избежать этого допроса. Уж лучше порка, чем суд короля.

— Но твой муж предложил лорду Уорбрику поединок чести! — возразил Генрих. — Тогда как ты не оставила врагу ни единого шанса!

Имоджин с гордостью ответила:

— Сир, если бы не тяжелые раны, искусство моего мужа все равно не оставило бы лорду Уорбрику ни единого шанса! — Слишком поздно она сообразила, что столь дерзкий ответ только ухудшил ее положение. Во взгляде Генриха сверкала ярость.

— Разве тебе не известно, женщина, что исход поединка чести находится в руках Господа? И даже слабейший может одержать верх над сильнейшим, если это будет Ему угодно!

Перед ней словно распахнулась дверь навстречу яркому солнечному свету, и хотя Имоджин не сразу набралась духу, чтобы шагнуть туда, искушение было слишком велико. Она глубоко вздохнула.

— Тогда не может быть сомнений, сир, что Всевышний был на моей стороне!

И снова собравшиеся в зале бароны загомонили, но уже не так сердито. Имоджин показалось, что кое-где даже раздались смешки — но скорее всего ей показалось. Однако ей стало ясно, что ни один из баронов не станет оспаривать ее право на суд над своим обидчиком. Ведь тем самым они бы ослабили собственные позиции в сходной ситуации. Эти люди скорее поддержат ее, чем короля.

Имоджин увидела, как что-то сверкнуло в глазах Генриха — гнев или восхищение? От напряжения у нее все плыло перед глазами. Похоже, она все-таки хлопнется в обморок, причем очень скоро.

Пальцы Генриха возобновили свою нетерпеливую дробь.

— У тебя чересчур дерзкий язык, Имоджин из Кэррисфорда, и не мешало бы его укоротить! А теперь скажи мне, можешь ли ты с такой же находчивостью отговориться и от нападения на своего мужа?

Означает ли это, что ей удалось отговориться от первого обвинения? У Имоджин голова шла кругом.

— Ну? — поторопил ее король.

Как она ни старалась, ей так и не удалось придумать ничего подходящего, и Имоджин просто сказала:

— Я боялась, что он погибнет, сир.

Повисшее в зале молчание было яснее всяких слов.

— Ты думала, что лорд Фицроджер не в силах выстоять против лорда Уорбрика? — уточнил король, откинувшись в кресле. — Но только что ты говорила обратное.

Отчаянный взгляд в сторону Фицроджера снова не принес Имоджин ни единой подсказки. Она опустила голову.

— Я подумала, что он недооценил серьезность своих ран, сир. — Она понимала, что это не может служить ей оправданием, и затихла в ожидании решения, которое примет Генрих.

Король удивил ее. Он обратился к ее мужу:

— Милорд Фицроджер, правду ли сказала ваша жена? Как вы думаете, убил бы вас лорд Уорбрик в этом поединке?

— Как всегда, сир, я уповаю на высшую справедливость, — ответил Фицроджер.

Имоджин снова рискнула поднять на него взгляд. Но он был по-прежнему тверд, как железо.

— Ну а если посмотреть на это с позиций сегодняшнего дня, — раздраженно настаивал король, — считаете ли вы, что ваши раны могли решить исход поединка?

— Абсолютно верно, — без обиняков признался Фицроджер. — Я не мог владеть обеими руками и одной ногой.

Имоджин ужасно хотелось рискнуть и оглянуться на зал: как отнесутся к его словам сидевшие там бароны? Ведь их мнение играло сейчас решающую роль! Но она понимала, что никогда в жизни они не смирятся с тем, что женщина позволила себе распорядиться не только своей судьбой, но и судьбой своего мужа. Да вдобавок спасти ему жизнь.

— Итак, — обратился к залу король, — по первому обвинению леди Имоджин утверждает, что в качестве сюзерена Кэррисфорда она имела право чинить суд над лордом Уорбриком за его преступления против нее самой и ее людей. Желает ли кто-то оспорить это право?

Имоджин позволила себе надеяться. Генрих сформулировал вопрос таким образом, что вряд ли кому-то из баронов захочется возразить. Скорее собравшиеся здесь рыцари и бароны будут настаивать на праве сюзерена вершить суд, даже если этим сюзереном является женщина.

Генрих сделал паузу и продолжил:

— Значит, быть по сему. Но да будет вам известно, что мы не потерпим нарушения законов на нашей земле. И если бы у нас было хоть малейшее сомнение в виновности лорда Уорбрика, я первый оспорил бы право леди Имоджин решать его судьбу.

Имоджин затопила волна облегчения, и это было опасно: она не имела права расслабляться! Но, во всяком случае, с нее было снято самое тяжкое обвинение.

— Теперь, — продолжил Генрих, — мы должны рассмотреть второе обвинение. Леди Имоджин не отрицает, что напала на моего вассала, своего мужа, после чего он потерял сознание. Ее оправдывает лишь то, что она сделала это с добрыми намерениями. Она вообразила, будто ее муж не способен сам справиться со своими обязанностями и нуждается в ее помощи. Несмотря на это оскорбление, лорд Фицроджер готов проявить снисхождение и не наказывать свою жену слишком жестоко. Из уважения к его великим заслугам перед нами мы готовы так же снисходительно отнестись к оскорблениям трону, нанесенным этой женщиной.

Имоджин боялась дышать.

— Но, — вопросил король, — можно ли считать этот случай его личным делом, не задевающим всех нас? Кто желает высказаться?

Высказаться пожелали многие, и Имоджин болезненно поморщилась.

Генрих призвал баронов к порядку, и они стали подниматься по очереди. Смысл их выступлений сводился к одному: женщинам не следует позволять руководить мужчинами, и уж тем более в тех вопросах, когда речь идет о жизни и смерти — даже ради блага самих мужчин. Мужчины не дети, чтобы оберегать их от опасности!

«А женщины — дети? — сердито подумала Имоджин. — Однако вы опекаете нас на каждом шагу и не позволяете нам совершить ошибки!» Но ей хватило ума держать при себе эти язвительные слова.

Когда все желающие высказались, Генрих спросил:

— Кто хотел бы выступить в защиту Имоджин из Кэррисфорда?

Имоджин не удержалась и посмотрела на Фицроджера. Но хотя он ответил на ее взгляд и не стал выступать против нее, за нее он тоже не выступил. Она снова опустила голову.

— Имоджин из Кэррисфорда, — произнес король, — ты молода, и тебе пришлось пройти через тяжелые испытания. Сначала ты потеряла возлюбленного отца, затем твой замок был захвачен врагами. Свидетели рассказали нам о той отваге и решимости, с какой ты старалась спасти свой дом. Незадолго перед тем, как пойти на преступление, ты избежала непосредственной угрозы своей жизни и была вынуждена действовать вопреки женской природе, сбежав от своих обидчиков на свой страх и риск. Учитывая непоколебимую веру в тебя твоего мужа, мы признаем тот факт, что немыслимые для женщины поступки на время помутили твой разум. И мы приговариваем тебя к следующему наказанию: ты должна на коленях поклясться перед нами на святом кресте, что совершила ошибку, и молить твоего мужа о прощении.

Вперед выступил монах и с торжественным видом поднес к ее лицу большой наперсный крест, изукрашенный самоцветами.

Имоджин приняла его, в страхе оглядываясь. Ее глаза задержались на Фицроджере: его доселе непроницаемое лицо исказила какая-то странная гримаса. Неужели он понял, что Имоджин не в силах дать подобную клятву?

Она рухнула на колени, прижимая крест к груди.

— Положа руку на святой крест, — громко заговорила она, — я заявляю, что сожалею о том, что стала причиной стольких несчастий, и искренне прошу прощения у моего мужа, у моего короля и у всех собравшихся.

Но это было еще не все.

— Леди Имоджин, — покачал головой король, — мы не сомневаемся, что ты сожалеешь. Но тебе следует высказаться более определенно.

Имоджин снова постаралась найти способ избежать самого страшного, хотя и не надеялась на успех.

— Клянусь на кресте, к моему великому сожалению, я была вынуждена поднять руку на своего мужа, и прошу меня простить!

В зале снова поднялся ропот, грозивший перерасти в разъяренный шум. Король сердито поднял руку, призывая всех к тишине.

— Ты не собираешься дать клятву, не так ли, леди Имоджин?

Она посмотрела на него сквозь слезы.

— Сир, однажды мне уже пришлось дать на кресте лживую клятву, и это так уязвило мою душу, что я больше не смогу перенести такую боль. Я люблю своего мужа, ваше величество, и не могу поверить, что совершила ошибку, спасая ему жизнь, хотя и мне придется заплатить за это дорогую цену. Тем не менее я совершенно искренне умоляю о прощении и его, и вас, сир, и всех здесь присутствующих за то, что стала причиной многих несчастий, которые наверняка усугубит мой отказ дать клятву.

Вид Генриха не предвещал ничего хорошего. Его пальцы отбивали на столе все более частую дробь.

В тишине Фицроджер встал со своего места и поднял правую руку.

— Кнут.

Имоджин была потрясена, когда осознала, что все это время возле него стоял слуга с кнутом наготове! Она в ужасе смотрела на своего мужа, медленно приближавшегося к ней. Она заметила, что он все еще слегка прихрамывает.

— Сними накидку, — приказал он.

Молча, с пересохшим от страха ртом Имоджин расстегнула плащ, и он сполз на пол.

Она подняла взгляд на Фицроджера, такого высокого и грозного, и вспомнила, как он сек кнутом провинившегося солдата.

— Ты согласна с тем, что я имею право тебя наказать? — спросил он.

Она кивнула, не в силах сказать хоть слово.

— Я полагаю, что когда ты занесла камень над моей головой, то уже тогда ожидала наказания за свой поступок?

— Да, милорд.

— Меньше всего мне хотелось бы разочаровать тебя в этом ожидании. — Кнут хищно свистнул в воздухе, и Имоджин охнула от острой боли, обжегшей ей спину. Она упорно смотрела вперед, стиснув в руках крест и призывая на помощь всю свою храбрость.

Фицроджер отошел от нее и швырнул кнут на стол перед королем. Имоджин оцепенело смотрела, как он повернулся к залу.

— Дальнейшее обсуждение поступков моей жены я считаю сугубо личным делом. Но если слухи о здешних событиях дойдут до ваших жен, вы с чистым сердцем можете заверить их, что леди Имоджин была публично высечена кнутом за свои прегрешения.

В ответ бароны сердито загомонили, а один даже вскочил с места:

— Я считаю, что этого недостаточно! Она слишком легко отделалась! Если лорд Фицроджер слишком чувствителен для того, чтобы высечь собственную жену, я могу сделать это за него!

— Любой, кто посмеет прикоснуться к моей жене, будет иметь дело со мной.

Все сразу замолчали, а чересчур ретивый барон поспешно уселся на место.

— Кто еще не согласен с моим решением? — Фицроджер медленно обвел взглядом притихший зал. — Я буду счастлив решить наши разногласия при помощи меча.

Никто даже рта не раскрыл. Ничего удивительного. Имоджин слышала в его голосе смертельную угрозу. Она чуть не потеряла сознание от ужаса, поскольку имела все основания полагать, что эта угроза главным образом относится к ней.

Фицроджер грубым рывком поднял ее на ноги.

— Значит, моя жена восстановила свое доброе имя и заслуживает отношения, соответствующего ее рангу. — Он поклонился королю. — С вашего позволения, мой повелитель.

Генрих, не скрывая раздражения, пробурчал:

— Быть по сему. Но я сам муж и не настаиваю, чтобы вести о здешних событиях расползались по всей Англии. Это взбаламутит наших жен.

Имоджин не могла удержаться от мысли, что это пошло бы Англии на пользу, но поспешно опустила глаза и как можно крепче сжала губы.

Хотя, похоже, недостаточно поспешно.

— Удали отсюда свою жену, Тай, — сердито приказал Генрих, — и научи ее вести себя, как подобает женщине. И кнут свой прихвати. Думаю, он тебе еще понадобится.

Фицроджер тащил ее за собой, и Имоджин едва поспевала за ним, то со страхом поглядывая на кнут, пощелкивавший по ноге, то переживая из-за того, что он все еще хромает. Неужели хромота так и останется на всю жизнь?

Оказавшись в их спальне, она осмотрела комнату, полную воспоминаний о боли и бесплодных поединках с самой собой. С тех пор как она была здесь в последний раз, столько всего изменилось!

Затем она перевела взгляд на своего мужа, от которого исходили волны душной ярости, и оробела.

Он отошел в сторону и отвернулся. Его взгляд все еще метал молнии, а кнут оставался в руке.

— Ты глубоко заблуждаешься. Признай это.

Она ответила:

— Я заблуждаюсь в глазах всего света. Я знаю.

— Ты сама виновата, Имоджин. Я рад был тебя высечь! — Похоже, только теперь он сообразил, что все еще держит кнут, и отшвырнул его в угол. Имоджин чуть не упала от облегчения. — Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? Ты ударила Генриха по самому больному месту — его страсти к справедливости, и мне пришлось лезть из кожи вон, чтобы облегчить твое наказание! Я даже рисковал попасть в опалу! Это ты понимаешь?

Имоджин кивнула; ее губы все еще дрожали от обиды.

— Мне жаль, — пробормотала она.

— Чего тебе жаль? Вот в чем вопрос!

— Жаль, что ты так на меня разозлился, — призналась она, поднимая на него робкий взгляд.

— Как всегда, честна до безобразия! — горько усмехнулся он. — Твой самый большой грех.

— Ты бы предпочел, чтобы я научилась врать?

— Это намного облегчило бы всем жизнь!

Из ее глаз выкатились две слезинки, но Имоджин с досадой смахнула их и шмыгнула носом.

— Черт побери, Имоджин… — Она почувствовала, что его гнев понемногу стихает. — Я не злюсь на тебя из-за того, что ты сказала правду. Но если бы ты заставила себя дать клятву, нам было бы намного легче.

— Нет, Фицроджер, никогда в жизни я больше не дам лживой клятвы, — отчеканила она, дерзко задрав нос. — Это слишком больно.

— Моя чересчур честная амазонка… — Он тяжело вздохнул. — Имоджин, неужели ты так и не поняла, что жизнь — это бесконечный поединок, где все способы хороши и где выживает сильнейший? Это не детская сказка про принцесс и рыцарей!

Она упрямо тряхнула головой.

— Ты ужасаешь меня! — Не в силах стоять на месте, он начал мерить шагами комнату. — Ты ведешь себя, как я в тринадцать лет, когда стоял перед Роджером из Клива и перечислял ему его прегрешения. Каждое мое слово было правдой, и за это я отправился в каменный мешок!

— Но ведь ты был прав! — Имоджин дерзко ответила на его взгляд.

— А ты не забывай о каменном мешке! — Он в ярости ткнул в нее пальцем.

— Не забываю. Но ты спас меня, мой рыцарь! С той самой минуты, как я тебя ударила, ты спасаешь меня от последствий моей глупости, разве не так?

— Неужели это очень заметно? — Он без сил рухнул на скамью.

Имоджин лишь взглянула на него в ответ.

— Да, — сердито продолжил он, — да, как только я пришел в себя, мне не давала покоя эта проблема! И я уже жалею, что Реналд утащил тебя в Клив, подальше от меня. Он хотел оказать мне услугу, но не уберег твою шкуру! — И Фицроджер надолго — чуть ли не с тоской — задержал взгляд на кнуте, прежде чем снова посмотреть на жену. — Однако раз уж ты оказалась там, — продолжал он, — я решил, что лучше тебе оставаться в Кливе, пока я не решу, что следует предпринять. Я надеялся, что свидетельства злодеяний Уорбрика, которые они обнаружат в его замке, заставят Генриха изменить свое мнение о его казни, но не был в этом уверен. Ведь он делает ставку на то, что под его властью каждый может рассчитывать на справедливый суд.

— Честно говоря, я не слишком обременяла себя размышлениями, когда приказала казнить Уорбрика. Я гораздо больше боялась, что ты откажешься от меня за то, что я подняла на тебя руку.

— Я никогда бы этого не сделал, Имоджин, — торжественно произнес он.

В его словах не прозвучало ни капли тепла, но все равно на сердце у нее потеплело. Впрочем, когда он оттает, еще неизвестно, какие чувства одержат верх. Одно было ясно: он ее простил…

Имоджин осмелела настолько, что присела на край кровати и положила возле себя крест. До сих пор она прижимала его к груди, как последний оплот против зла.

— Спасибо тебе, что не оставил меня наедине со всеми этими проблемами.

— А что еще я должен был сделать? Ты же моя жена. — Но по-прежнему ни о какой нежности не было и речи.

Имоджин чуть не разрыдалась. Неужели это все, что ей осталось, — тщательно отмеренная доля сочувствия? Неужели они больше никогда не будут так же близки, как в тот ужасный день в пещере?

— Так или иначе, — заметил он, — но твоя сообразительность помогла тебе избежать гораздо более горькой участи. — У него вырвался глухой стон. — Господи, у меня сердце чуть не выскочило из груди, когда ты обратила против Генриха его собственные слова!

— Разве это было так опасно? Но мне ничего больше не пришло в голову. Я едва соображала от страха.

— Имоджин, неужели ты не знала, что я не позволил бы тебе страдать по-настоящему? — Она уже готова была подумать, что ему действительно больно.

— Конечно, я это знала! — заверила она. — И потому боялась еще сильнее.

— Черт бы тебя побрал, Рыжик! — взорвался он. — Когда ты наконец поймешь, что не должна меня защищать! Это я должен быть твоим защитником!

При звуках этого смешного прозвища сердце ее запело от счастья, а с непослушных уст слетело:

— Я ничего не могу поделать с собой, Фицроджер. Я люблю тебя.

Он замер, как будто снова получил булыжником по голове.

— Скажи мне одну вещь, — вкрадчиво начала она, когда он поднял взгляд, все еще непроницаемый, — ты считаешь, что я должна была позволить тебе драться с Уорбриком?

— Пойми меня правильно, Имоджин. Если бы ты оказалась под рукой в первые минуты, когда гнев был слишком силен, ты бы десять раз пожалела о своем поступке.

— Ты не зря предупреждал меня, чтобы я держалась от тебя подальше в подобные минуты.

— Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что вся эта свора в зале только и ждала от меня, что я изобью тебя до смерти? — спросил он, медленно качая головой.

— Да. А еще я отдаю себе отчет в том, что ты избегаешь ответа на мой вопрос.

Он снова покачал головой, но ответил:

— В тот момент ты хорошо сделала, что не позволила мне драться с Уорбриком. — Но прежде, чем она успела ответить, он добавил: — Только не вздумай снова учинить что-нибудь в этом роде!

— Это звучит не очень-то обнадеживающе.

— Возможно. Но отныне и впредь изволь вести себя сообразно своему полу и положению в обществе.

— Лучше тебе сразу отправить меня в монастырь, — со вздохом произнесла Имоджин. — Я пришла к выводу, что больше не смогу корчить из себя покорную, бессловесную жену. Во мне как будто что-то сломалось. Что-то такое, что нельзя восстановить.

Он коротко рассмеялся. Когда она подняла на него удивленный взгляд, он пояснил:

— Что-то я не припомню, чтобы ты хоть немного походила на покорную, бессловесную жену, Имоджин!

— Я была именно такой, пока не началось все это, — горячо заверила она. — И пока я не узнала тебя. — Теперь ей и самой было странно думать, что было такое время, когда она его не знала.

— Вот как? Значит, твой отец лучше меня умел управляться с твоим характером. — Он снова прошелся по комнате, пинком отшвырнув с дороги кнут. — Значит, — спросил он наконец, — ты даже притворяться не сможешь? За исключением самых тяжелых ситуаций, когда речь идет о жизни и смерти?

— Притворяться я смогу, — пообещала она, недовольно морщась.

— На людях, — добавил он.

— Конечно. — Она окончательно смутилась.

Он улыбнулся. Наконец-то она увидела его улыбку!

— Потому что наедине мне больше нравится иметь дело с очень честной и непокорной амазонкой!

Имоджин почувствовала, как в глазах вскипели слезы радости, и не пыталась их скрывать. Робко, но с надеждой она протянула ему руку. Он подошел и поднес ее к губам. Но стоило ему оказаться рядом и скинуть с ее головы вуаль, как она вспомнила о своем ужасном виде.

— Прости, — пробормотала Имоджин и отвернулась.

— Черт побери, Имоджин! — Он резко повернул ее лицо к себе. — С какой стати я должен убиваться по твоим волосам? — Он привлек ее к груди и поцеловал. Она ожидала жадного, властного поцелуя, но это был лишь знак нежности. — Я страдаю лишь из-за того, что меня в тот момент не оказалось рядом и я не смог этому помешать! — Его губы легонько коснулись ее опущенных век. — Уж если я твой рыцарь, Рыжик, я не имею права тебя подводить!

— Не имеешь. — Имоджин таяла в его объятиях. — Но… Ох, я слишком сильно тебя люблю…

— Боюсь, что это правда, — ответил он, уложив ее на кровать.

Она подняла глаза. Маски на его лице больше не было. Он снова был открыт перед ней, и она улыбнулась, приветствуя это преображение.

Он осторожно играл с ее волосами.

— Я не могу представить себе более сильного проявления любви, чем булыжник по темени. Потому что ты знала о последствиях, правда?

— Да.

Он стал расстегивать на ней пояс. Она замерла в его руках, все еще не уверенная, правильно ли он ее понял.

— Фицроджер, я знала о последствиях. И я поступлю точно так же, если понадобится.

— Ну уж нет! — рассмеялся он. — Из нас двоих хотя бы я должен учиться на ошибках! И если мы снова попадем в такое положение, я сначала свяжу тебя, чтобы не дать очередного шанса.

Имоджин наконец-то сочла возможным наслаждаться своим счастьем. Он одним движением снял с нее одежду, оставив одни чулки. И легко прошелся пальцами по следам синяков и ссадин.

— Нам обоим пришлось несладко, верно?

— Да. — Имоджин напряженно следила за его реакцией. — А что ты скажешь о моем лице?

— Имоджин, — он нежно поцеловал шрам на щеке, — меня никогда не пугали боевые шрамы. Ты спасла нас обоих. И я никогда этого не забуду. Я не стал упоминать об этом в зале, поскольку это скорее пошло бы нам во вред, чем на пользу. Но если бы не твоя отвага и сообразительность в подземелье, все могло бы кончиться по-другому.

Она заплакала от облегчения и от счастья и простерла к нему руки. Он обнял ее и поцеловал так, что очень скоро она забыла о своем горе. Они приникли друг к другу, упиваясь блаженной близостью.

Она стянула с него одежду, и он предстал перед ней обнаженным. Она отстранилась, чтобы получше разглядеть его, и с тревогой, совсем по-матерински, ощупала шрамы от новых ран. Все уже почти зажило, только на руке еще алел свежий след от стрелы и на плече и колене не до конца сошли кровоподтеки.

— Ты все еще хромаешь, — заметила она. — Это когда-нибудь пройдет?

— Да. — Его пальцы жадно скользили по ее телу. — Ты не поверишь, но мне было гораздо легче, пока я не споткнулся вчера о корень во время тренировки.

— Мне сказали, что ты едва не прикончил сэра Уильяма!

— Ну, до этого вряд ли дошло бы, но я действительно здорово разозлился. Мы в очередной раз поругались с Генрихом. Он не хотел меня слушать. И я все время думал об этом — вот и не заметил, что орудую мечом слишком грубо.

— О чем же ты думал?

— О тебе. Я тревожился из-за тебя.

Ответом Имоджин был жаркий поцелуй. Впервые она обратила внимание на шрам на губе у мужа. Прежде этого шрама не было. След от удара Уорбрика.

Она поцеловала этот шрам.

Она покрывала поцелуями каждую отметину на его теле и не могла остановиться.

— Не могу поверить, что я когда-то боялась тебя, — прошептала она. — Ты казался мне таким твердым.

— Это ерунда по сравнению с тем, какой я твердый сейчас! — поддразнил он, упираясь ей в ногу самой твердой частью своего тела.

Имоджин покраснела и рассмеялась — легко и свободно. Он ласково отвел волосы с ее лица.

— Надеюсь, демоны больше не будут тебя тревожить, хотя мы снова в этой комнате?

— О нет, — заверила она, но все же немного смутилась. Было как-то непривычно заниматься любовью средь бела дня.

— Ты такая восхитительно-розовая! Хочешь снова быть сверху?

Она покачала головой.

— Ты не мог бы… Можно сделать это так же, как в монастыре? — Она не сомневалась, что из розовой стала красной. — Только… только до конца?

Он уложил ее на кровать и улыбнулся.

— Я буду только рад. Пусть это будет моим подарком тебе, моя драгоценная амазонка!

Его проворные руки ласкали ее, не пропустив ни одного чувствительного местечка. Его губы превосходно помогали рукам, пробуждая все новые и новые ощущения и постепенно приближая ее к бурному экстазу.

На этот раз ей не надо было сдерживаться и нечего было бояться. На этот раз она не испытала боли, хотя, когда он вошел в нее — медленно, ах как медленно! — ее поразило непривычное ощущение полноты, заставившее слегка напрячься.

Имоджин лежала с закрытыми глазами, чтобы полнее погрузиться в разбуженный им водоворот страсти, но потом подняла веки и увидела, что он следит за ней с нежностью и тревогой.

— Милая, не спеши. Это всего лишь второй раз!

Имоджин сосредоточилась на своих ощущениях и легонько пошевелила бедрами.

— Я не спешу, мне и так хорошо, — прошептала она. — Просто немного странно. — Она снова пошевелилась и увидела, как у него перехватило дыхание. Проснувшиеся в ее теле ощущения были восхитительными и захватывающими, но еще восхитительнее было следить за его лицом. Она попробовала сделать бедрами круговое движение.

— Проклятие! — вырвалось у него, но это не было протестом. Напротив, он стал двигаться вместе с ней.

— О Боже! — воскликнула Имоджин. — Кажется, я сейчас… и ты будешь во мне!

— Хорошо.

— Фицроджер… — простонала она, не в силах больше сдерживаться. — Я…

— Все хорошо, Рыжик! — утешил он. — Все хорошо. — Его руки и губы не прекращали своей волшебной игры, но то, что находилось внутри ее, сводило ее с ума от восторга.

Имоджин слышала, как отчаянно скрипит под ними кровать, как будто они боролись, и как его сильное тело умело движется с ней в одном ритме, вознося все выше и выше на крыльях блаженства.

— Фицроджер, — пропыхтела она, — я буду кричать!

— Кричи, моя милая амазонка. Кричи так, чтобы слышал весь замок!

И Имоджин закричала, почувствовав наконец приближение экстаза:

— Тай!

А потом она лежала без сил, вялая и мокрая от пота. Ее сердце бешено билось в груди.

— Я как стеклянный кубок, разбитый на мелкие кусочки, — прошептала она.

Он обнял ее, хотя его руки тоже заметно дрожали.

— Ты абсолютно цела и невредима, душа моя, и я тоже, как это ни странно.

Она прикрыла глаза, стараясь восстановить в памяти самые восхитительные секунды их соития, и снова посмотрела на своего мужа:

— По-моему, я вопила довольно громко. Почему ты меня не остановил?

— Я хотел, чтобы все слышали, как ты кричишь. Если кому-то придет в голову, что я тебя пытаю, тем лучше.

Она бросила на него сердитый взгляд, но передумала ссориться и с блаженным вздохом устроилась поудобнее.

— Я так по тебе скучала! Разве они не знают, что это наказание гораздо хуже любых побоев?

— Ты решила, что это было наказанием? — Он потянул ее за волосы, заставляя посмотреть на себя. — Я наказывал сам себя. Даже когда я готов был убить тебя на месте, я хотел бы, чтобы ты была рядом со мной.

— Тогда зачем была эта разлука?

Его руки осторожно скользили по ее спине, пока не прикоснулись к следу от удара кнутом.

— Я понимал, что, как только ты окажешься здесь, нам придется что-то решать. А значит, дело могло дойти до поединка. Я не мог рисковать до тех пор, пока не оправлюсь от ран.

— Я даже подумывала о бегстве, чтобы уберечь тебя от этого, — призналась она. — И от оскорбления его королевского величества.

— Ты опять забыла, что это не твое дело — защищать меня? — Он сердито покачал головой, но тут же улыбнулся. — Я так и подумал. А потому заранее позаботился о том, чтобы у тебя на руках не было денег и ничего такого, что ты могла бы обратить в деньги.

— Ох, а я подумала…

— Что ты подумала?

— Мой утренний дар… — смущенно пояснила она.

Он встал с кровати, открыл свой сундук и достал оттуда ее пояс.

— Ты подумала, что за этим кроется что-то страшное? Нет. — Он застегнул пояс у нее на талии. — Ты моя, и останешься моей навсегда, Имоджин. Можешь в этом не сомневаться.

И слова, и поступки могли считаться образцом учтивости, и все же… и все же чего-то не хватало, особенно когда она заметила, как старательно он избегает смотреть ей в глаза.

Желая все исправить, Имоджин тоже соскочила с кровати и поспешила к своему сундуку. При каждом ее движении ярко сверкали полированная слоновая кость и аметисты на драгоценном поясе. Она открыла шкатулку и вынула замшевый мешочек.

— Это мой подарок тебе, — проговорила она, почему-то смутившись. — Я не успела отдать его тебе после свадьбы.

Он вытряхнул на ладонь золотую цепь с изумрудами.

— Клянусь распятием!.. — Он был явно обрадован, но от этого в его глазах только сгустились какие-то странные тени. Ей стало не по себе. Что случилось?

Он надел цепь на шею, и полированные самоцветы легли на мускулистую, загорелую грудь.

Наконец он снова посмотрел на Имоджин, но его взгляд был серьезным и строгим.

— Тай, что с тобой? — Она села на кровать, скрестив ноги.

— Ты зовешь меня по имени, — ответил он, и его глаза сверкнули от удовольствия.

— Ну да. — Имоджин не могла понять, что тут такого. — Тебе это не нравится?

Он потрогал самый большой изумруд и поднял на нее взгляд.

— Я отменил твое обещание, данное тем людям, что несли сокровища. Они получили щедрое вознаграждение, но не все, что уместилось тогда у них в руках. Это было бы безумной расточительностью, да и они только обрадовались избавлению от непосильной ответственности.

— Очень хорошо, — ответила Имоджин. — Но ради твоего спасения я отдала бы все, что имею, не задумываясь. Надеюсь, ты это понял?

— Да, понял и удивлен.

— Ну, что еще тебя беспокоит?

— Ты читаешь меня, как открытую книгу, верно? — Он виновато улыбнулся. — Я отдал Генриху половину сокровищ Кэррисфорда.

— Ох! — вырвалось у Имоджин. Конечно, ее это не обрадовало, но она сама подивилась тому, как легко восприняла эту потерю. — Ну, я полагаю, что после наших приключений о сокровищах и так узнала вся округа. — Она посмотрела на него испытующим взглядом. — У тебя еще остались какие-нибудь страшные тайны? — со страхом спросила она.

— У меня — нет, — честно признался он, и тень в его глазах развеялась без следа.

— И у меня нет. — Сияя от счастья, Имоджин упала в его объятия — сильные, надежные объятия отважного воина. — Итак, мой рыцарь, что нам готовит будущее?

Он покачал головой, недовольный столь пышным титулом, но послушно ответил:

— С Божьей помощью — мир и процветание в Англии. Долгое правление и сильные сыновья у короля Генриха — чтобы нам и нашим детям жилось так же чудесно, как нам с тобой в эти минуты.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Миром всегда правит любовь.