Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 3 | Глава 37

Читать книгу Несущая свет. Том 3
3918+3571
  • Автор:
  • Перевёл: И. С. Соколов
  • Язык: ru

Глава 37

— В том, что я намечаю сделать, — сказал Марк Юлиан Диоклу, — заключается риск и для тебя. Если все провалится, то ты сможешь тайно покинуть город. Я уже принял меры на этот счет.

— Я стар, и от меня все равно никакого проку. Так что не стоит беспокоиться обо мне.

— Разве же я смогу не беспокоиться о тебе? — глаза Марка были полны печальной заботы. — Прежде чем ты начнешь докучать мне своими возражениями, помни, что время, отпущенное нам, стремительно улетучивается — ее обучение в школе гладиаторов скоро закончится.

Они стояли одни на площадке, выложенной плитами из белого мрамора и располагавшейся в западной оконечности сада, окружавшего со всех сторон особняк Марка Юлиана. Сам Марк остановился между двумя скульптурами, установленными у невысокой ограды: головой амазонки на герме[2] работы Фидия[3] и бюстом Зенона[4] основателя стоической школы философии. Диокл обратил на это внимание, и ему в голову пришла мысль, что если бы он был художником, то изобразил бы своего хозяина именно в таком виде: между мифической варварской женщиной-воительницей, создающей хаос, и Зеноном, большим почитателем порядка. Ему казалось, что Марк Юлиан должен выбрать что-то одно, иначе он сойдет с ума.

Перед ними был крутой спуск с Эсквилинского холма[5]. Город, который Марк Юлиан любил и ненавидел, был окутан красивой, красно-золотой дымкой, исходившей от солнца, опускавшегося в невидимое море. Холмы, облепленные различными строениями, виднелись сквозь какой-то волшебный свет. Эта химерическая сцена вполне могла принадлежать времени основания города, когда все возносили молитвы перед рогатым храмом Дианы, а возможно, это был один из снов Морфея или царство мысли какого-нибудь зачинателя нового направления философии.

«Ты болен, — обратился Марк Юлиан мысленно к городу, словно к живому существу. — Болен и медленно, так медленно, что никто не замечает, умираешь. Ты отошел слишком далеко от целей, определенных при твоем основании, и заблудился. А ведь твоим источником должна была стать чистая, неиспорченная, щедрая природа. Так об этом сказал Изодорий. Центр империи постепенно погружается в цепкие объятия сна, из которого нет возврата».

— Не знаю, дошли ли до нее мои известия? — продолжал Марк Юлиан вслух. — Наверняка она думает, что я бросил ее на произвол судьбы, и это удручает меня больше всего. А теперь у меня исчезла последняя надежда на избавление города от его бича до того, как Ауриану пошлют на смерть.

Диокл, соглашаясь, неуверенно кивнул. Все эти месяцы судьба ставила перед заговорщиками все новые и новые препятствия. Домициан старался не прибегать к излишней жестокости, будучи напуганным тем зловещим предупреждением, которое получил во время триумфальной процессии. Он увеличил число праздников, по которым проводились Игры, и повысил жалование легионера на одну треть. На время были оставлены попытки подорвать власть и авторитет Сената, которому позволили даже проводить дебаты по сравнительно важным вопросам внутренней политики. Это послабление привело оппозицию в неумеренный восторг. Марк Юлиан проклинал недальновидность и короткую память своих коллег, потому что знал истинную цену этому притворству Домициана, игравшего с ними как кошка с мышкой. Это хрупкое перемирие не могло продлиться долго, но его вполне могло хватить для гибели Аурианы.

Случились и другие события, спутавшие карты заговорщикам. На Дунае вот-вот начнется война. Несколько племен заключили между собой союз, который по всем признакам обещал стать куда более серьезной угрозой, чем хатты. Марк Юлиан счел опасным совершать государственный переворот в такое критическое для империи время, так как враг легко мог воспользоваться хаосом и нестабильностью, которые неминуемо воцарились бы в столице на какой-то период.

— Прошли месяцы, — проговорил Диокл. — Но я убежден, что Император не мог просто так взять и забыть о ней.

— Он никогда не забудет о ней. И то, что он из кожи вон лезет, чтобы убедить меня в этом, доказывает обратное. Ауриана стала его страстью, к ней направлены все его помыслы, хотя он скрывает это даже от самого себя. Домициану стыдно признаться в этом кому бы то ни было, поэтому префект школы не получил от него никаких особых указаний на ее счет. Однако со стражниками, которые ее охраняют, дело обстоит по-другому. Те, к кому я подсылал людей, оказались подозрительно неподкупными. Они согласны за взятку передать вести кому угодно, только не ей. С одной стороны Домициан вроде бы не обращает на нее никакого внимания, а с другой — следит за ней, да еще как!

— Опасайся тирана, который краснеет при мысли о своей похоти.

Марк Юлиан кивнул.

— И вот еще что — на своей вилле Альбан он держит новую наложницу, которая, по его мнению, внешне похожа на Ауриану. Значит, настоящая Ауриана не дает ему покоя, хотя пока что он удовлетворился ее копией. Все, что ему нужно от Аурианы — посмотреть, как она будет сражаться в форме гладиатора и дождаться ее смерти. Нужны другие доказательства — пожалуйста. Я видел его планы по подготовке цериальных Игр. На них будут воссозданы боевые сцены из Хаттской войны. Женщины, которых он собрал, разыграют эпизод с разгромом продовольственного обоза хаттов.

— Он собирается прославиться победой над женщинами?

— Нет, это предлог для того, чтобы использовать женщин в ходе цериальных Игр. Ничем иным он не смог бы объяснить их присутствие. Домициан не желает испытывать лишнее смущение, он и так чувствует себя неуверенно, — объяснил Марк Юлиан. — Но Ауриана не будет принимать участия в этом трагическом представлении. Император уготовил ей более зловещую участь. Он лично выбрал ей противника, некоего Персея, с которым она сразится в отдельном поединке. Он избрал отважного и сильного гладиатора, но не настолько, чтобы убить ее слишком быстро и тем самым лишить его удовольствия, которое он уже предвкушает.

— Персей? — воскликнул Диокл. — Я знаю этого человека. Он — свободный гладиатор и часто выходит в город. Ему можно устроить засаду где-нибудь в темном переулке и избить так, что он не выйдет на арену.

— Ну и что это даст? Домициан просто найдет другого, который выполнит то, что от него потребуют. Кроме того, я не хочу калечить или убивать невинного человека.

На тропинке, посыпанной гравием, появились два садовника. Они приближались к Марку и Диоклу, толкая перед собой тачку, в которой лежали ножницы для обрезания декоративного кустарника. Диокл рассерженно махнул им, прогоняя прочь, однако Марк Юлиан спокойным жестом, от которого отдавало патрицианской ленью и надменностью, разрешил садовникам идти дальше. Затем он отошел чуть подальше, оставив садовников вне пределов слышимости. Диокл, слегка раздосадованный, последовал за ним. Он подумал, что только Марк Юлиан способен так осторожничать при обсуждении важных дел.

— Однако больше всего меня беспокоит то, что он пронюхал о наших взаимоотношениях с Аурианой, — тихим голосом продолжал Марк Юлиан. — Прошлым вечером, не сводя с меня своих блеклых прокураторских глаз, он сказал примерно следующее: «Ты мне кого-то напоминаешь… женщину… эту варварскую Медузу». Затем он помолчал немного и добавил: «Что я сделал с ней? Я поместил ее не туда… У тебя точно такой же высокомерно-невинный вид».

— Это похоже на замаскированную угрозу, клянусь очами Харона, — заметил Диокл. — Ты всегда был осторожен. Я не пойму, как он мог заподозрить тебя в связи с ней? Это невероятно, сверхъестественно! Ну, конечно же, Юнилла! Ей все известно, ведь это она купила на аукционе коня Аурианы! Вне всякого сомнения, она выложила свои подозрения Домициану. Ей это доставило огромное удовольствие! Теперь ты — конченый человек.

— Не смотри на меня такими глазами! К счастью, чем больше она наслаждается, тем больше делает ошибок. А следующий ход за мной.

Диокл вздрогнул и посмотрел по сторонам.

— Я уже знаю, что ты собираешься предпринять и хочу сразу сказать — тоска по Ауриане лишает тебя разума.

— Но почему я должен отказываться от помощи единственной женщины, которая может выручить нас и которая, в чем я совершенно уверен, хочет того же, что и мы. Если только мне удастся преодолеть страх и признаться в этом.

— Я так и знал! — Диокл драматически взялся обеими руками за голову. — Только не императрица!

Он стоял, слегка расставив ноги и так энергично качая головой, что Марк Юлиан невольно сравнил своего слугу с упрямым ослом.

— Она ведь совершенно непредсказуема! Вместо мозгов у нее перья. Вдобавок к ней невозможно проникнуть, ее покои охраняются словно гарем где-нибудь на востоке.

Но Марк Юлиан едва ли слышал его. Его взгляд, пристальный и свирепый, как у ястреба, готового камнем упасть на добычу, был устремлен вперед, где среди множества жилых зданий, крытых красной черепицей, возвышался Колизей, словно своеобразный страж всех этих темных улиц и переулков, позолоченных куполов храмов и всего прочего. С такого расстояния амфитеатр выглядел как огромный обрубок колонны, которая когда-то поднималась выше небес. Лучи заходящего солнца окрасили все это гигантское сооружение в розовый цвет, что напомнило Марку о крови многих тысяч людей и животных, пролитой здесь. Это чудовище, казалось, оскалило пасть и злобно смеялось над ним. Это пожиравшее людей дитя Веспасиана находилось за пределами любой здравой мысли, а каждое погибшее здесь человеческое существо делало его все более сильным и свирепым. Знакомые с детства ряды колонн походили на оскаленные зубы, готовые сожрать Ауриану.

— Допустим, что императрица… непрактичная женщина, — сказал наконец Марк Юлиан. — Но я полагаю, что ее действия вполне предсказуемы. Готов биться об заклад на свою жизнь, что смогу предугадать их.

Марк ласково потрепал ладонью костлявое плечо Диокла.

— Прости меня, Диокл, но передо мной открыт только один путь. С этой женщиной связана моя последняя надежда на спасение Аурианы и первая надежда на успех моего следующего замысла.

* * *

Императрица Домиция Лонгина сидела обнаженной перед своим зеркалом из полированной бронзы и критическим взглядом оценивала свое тело. Ей самой нравилась его пышность, округлые, плавные линии бедер, молочно-белая шелковистая кожа с нежным розовым оттенком, перламутровый отлив ее массивных грудей. Но вот отблеск страха, который она заметила в своих глазах, и складки около рта — первые признаки возраста — явно не вызывали у нее восторга. Еще меньше обрадовалась она потолстевшей талии. Этому чудовищу опять удалось зачать в ней ребенка. «Но на этот раз, клянусь черными псами Артемиды, я избавлюсь от его плода!» — подумала она.

Особое отвращение у нее вызывал вид лобка, откуда были аккуратно выщипаны волосы. Она считала это варварством и безобразием, но Император обожал созерцать женские гениталии, лишенные естественного волосяного покрова. Это возбуждало его. Домициан сам выщипывал волосы у нее и у всех своих наложниц. Это было признаком порабощения, причем не менее позорным, чем выжигание клейма.

Сейчас императрицу готовили к торжественному обеду, который должен был состояться в ее дворцовых покоях. Домициан находился на вилле Альбан, но умудрялся зорко следить за своей женой глазами каждого камергера, каждого преторианца из охраны этой половины дворца.

Горничная положила на лицо своей госпожи маску из овечьего пота, три парикмахера делали ей прическу. Один горячими щипцами завивал волосы, которые ниспадали по обеим сторонам лица красивыми прядями, завитыми в мелкие колечки. Второй заплетал сзади косы и создавал из них пирамидальное сооружение, а третий занимался тем, что приумножал все это великолепие, искусно вплетая парик, поскольку своих волос у Домиции Лонгины не хватало, чтобы сделать из них высокую куафюру, как того требовала тогдашняя мода.

В комнату неслышно проскользнул Кариний. Часовые-преторианцы называли его болонкой императрицы и привыкли не обращать на него внимания. Юноша улегся у ее ног и принялся с интересом наблюдать за тем, как преображалась его повелительница. Уже длительное время Домиция Лонгина заменяла ему мать. Его украли у настоящей матери чуть ли не младенцем, поэтому он почти верил небылицам о том, что был зачат Ганимедом и лебедицей.

В руке Кариния был небольшой свиток, который он вложил в свешивающуюся с кресла руку Домиции Лонгины. Та ласково погладила его по голове.

— Что это, мой ягненочек? — спросила она, разворачивая свиток, в начале которого указывалось название работы и ее автор.

Императрица испытала небольшое потрясение. В ее руках оказался философский труд, вышедший из-под пера печально известного философа-циника Изодория и давно уже находившийся под запретом. Она пробежала глазами начало труда. Очевидно, это было одно из его полных сарказма эссе об обязанности мудреца уничтожить правителя, который скатывается к тирании.

Кариний почувствовал на себе полный острого любопытства взгляд своей покровительницы, но не посмел ответить на него. Его тонкие как лепесток цветка веки опустились, и он потерся мягкими шелковистыми волосами о бедро Домиции, словно щенок, пытающийся поплотнее прижаться к матери.

Она развернула свиток дальше, стараясь сохранять на своем лице бесстрастное выражение, чтобы не насторожить горничных. В конце текста была сделана приписка иным почерком: «То, что ты желаешь, моя повелительница, может быть исполнено. Я должен повидаться с тобой наедине».

Некоторое время Домиция Лонгина провела в страшном смятении. Кто послал это? Имя Изодория ассоциировалось у нее с именем Марка Аррия Юлиана. Кто не знал о его тщетных попытках спасти старика, которого, в конце концов, бросили на съедение диким псам?

Секундой позже ей стало ясно, что эта копия труда Изодория была переписана совсем недавно. Марк Юлиан часто занимался переписыванием и распространением запрещенных книг еще в царствование Нерона. Все это знали. В книжных лавках шептались о том, что он продолжает это делать и при теперешнем Императоре.

«Клянусь богиней небес, в своей руке я держу доказательство измены. Приписка написана рукой Марка Юлиана. Итак, он жаждет свидания наедине. Это настолько сумасбродная и безрассудная мысль, что я даже не знаю, как это назвать. Что за трудности могли возникнуть у Марка Юлиана, которые одна я могу разрешить? Его влияние до сих пор превосходит мое. Наверняка ему известно, что я не могу ответить. Он должен ожидать мой отказ. Возможно, это ни что иное, как подготовка к следующему шагу или же предупреждение. Я знаю, что он не считает меня своим врагом, поскольку у нас один общий враг — Вейенто. По законам выживания во дворце это делает нас союзниками, несмотря на то, что мы знаем друг друга понаслышке».

— Кариний, дитя мое, — произнесла она с деланой беззаботностью, слегка отталкивая его от себя, — принеси светильник.

Кто видел его с этим посланием? Она почувствовала, как по ее спине побежали мурашки.

Кариний встал и взял с терракотового столика императрицы светильник. Он поднес его к Домиции. Слезы выступили на ее глазах, когда дрожащей рукой она поднесла свиток к пламени. Она не могла заставить себя спалить его.

«Такая ценная и опасная книга. Я хочу иметь ее в своей библиотеке. Мне хочется ответить «да». Но как это сделать и остаться в живых? Когда мне в последний раз удавалось ускользнуть от наблюдения? Я едва ли припомню».

Прошло уже свыше десяти лет с тех пор, как Домициан силой отобрал ее у законного мужа и сделал сначала любовницей, а потом женой. Сначала он был учтив и внимателен, играя на романтических струнах ее характера, воспитанного на древних эросах. Она воображала себя Еленой, украденной не в меру пылким любовником. К тому времени, когда раскрылась подлинная сущность Домициана, она уже попалась в его силки, став такой же собственностью, как и дворцовые рабы. Домициан был преисполнен решимости не выпускать добычу из рук при своей жизни. Она быстро распознала в его многозначительных паузах желание уйти в себя, в мир своих мрачных мыслей и подозрений, которые росли как грибы в сыром погребе. Он представил в ее распоряжение дом с замурованными комнатами, в которые, как подсказывал инстинкт, лучше не пытаться проникнуть. В первые годы их брака она убеждала себя в необходимости вести такую жизнь. Она думала, что вместо земной, смертной любви ей подарили бессмертие.

Но с каждым годом слава, проникавшая в дальние уголки земли, все меньше и меньше удовлетворяла ее, и вскоре она нашла утешение в ласках Париса, самого популярного актера пантомимы тех дней. Она имела обыкновение тайком пробираться в его раздевалку в перерывах между представлениями, надевая при этом простую тунику, набедренную повязку и маску сатира. Но пришел тот черный день, когда люди Вейенто поймали ее. У них были свои причины желать удаления Домиции Лонгины от двора: племянница их хозяина, по его мнению, должна была стать женой Домициана.

Когда Вейенто со злобной радостью сообщил о ее первой неверности Домициану, она не восприняла серьезно те чувства унижения, которые испытал ее муж. Мифы и мир грез были ей гораздо ближе, чем жестокая повседневная реальность. Но случилось так, что Домициан с невероятной быстротой развелся с ней, а затем организовал якобы случайное убийство Париса в уличной потасовке. Когда плакальщицы с цветами и благовониями пришли на то место, где был убит актер, на них напали поджидавшие в засаде преторианцы. Целый месяц провела Домиция Лонгина в мучительном ожидании, надеясь на то, что гнев ее мужа выкипит. Однако Домициан сообщил ей через посланца, что уже назначена дата ее казни. Приближался день, когда ее должны были обезглавить, а Домициан так и не ответил ни на одну из многочисленных отчаянных просьб о помиловании. И вот остались всего сутки до рокового часа. Домициан в тот день находился на Играх, и толпа якобы спонтанно начала выкрикивать ее имя, умоляя Императора простить свою осужденную супругу. Домициан помедлил некоторое время, чтобы создать впечатление, что он был вынужден уступить желанию римлян, и помиловал Домицию Лонгину. Затем он опять женился на ней. Таким образом Император нашел способ сохранить свое достоинство. Домиция подозревала, что все эти действия были продуманы еще до того, как суд приговорил ее по указанию Императора к казни. Его целью было устроить ей как можно более сильное нервное потрясение.

Между тем она и на самом деле так и не оправилась от ужаса, пережитого за месяцы напряженного ожидания казни. Она жила теперь под грузом страха вновь оказаться в подобном положении. Чтобы легче переносить эту пытку, она стала требовать от своего лекаря, чтобы тот давал ей сок мака. Часто она ходила в храм Юны Лючины, Матери света, расположенный на Эсквилинском холме, и совершала там жертвоприношения. Она молилась перед образом, в руку которого был вставлен горящий факел, о том, чтобы ей было позволено пережить своего мужа на много лет. Она упрашивала богиню, чтобы та наслала на Домициана любое несчастье: войну, болезнь, нож убийцы, что угодно, лишь бы его жизни наступил конец. Домиция Лонгина презирала женщин, подобных Юнилле, которые жили, следуя примеру Клеопатры, растрачивая себя на оргию с друзьями, имевшими души пресмыкающихся. Если она бы располагала такой же свободой, то стала бы писать стихи, жить среди актеров и драматургов, закончила бы, наконец, строительство библиотеки в своем саду, начатое давным-давно.

«Но ведь не мог же Марк Аррий Юлиан подслушать мои молитвы в храме Юны?» — подумала Домиций Лонгина.

Страх восторжествовал, и она все-таки поднесла свиток к пламени светильника.