Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 3 | Глава 61

Читать книгу Несущая свет. Том 3
3918+3376
  • Автор:
  • Перевёл: И. С. Соколов
  • Язык: ru

Глава 61

Палач распростерся ниц на полу пыточной камеры у ног Домициана. Он притворялся, что испытывает невероятный страх и благоговение перед особой повелителя и бога, хотя на самом деле его отношение к Домициану было отношением послушного зверя и не более того. Казалось, что долгие годы, проведенные им возле человеческих мук и страданий, высушили его душу, умертвив в ней все чувства, какие только могут быть у человека. Эти мускулистые руки научились ловко орудовать многочисленными инструментами и приспособлениями для изощренных пыток. Он управлялся с воротом дыбы с такой легкостью, с какой застегивал свои сандалии. Его лысая голова медленно приподнялась, напоминая при тусклом свете факелов унылую, равнодушную луну, и глаза палача с загадочным самодовольством уставились куда-то вдаль. Он был рабом, которому однажды довелось испытать на себе допрос с применением пыток, когда он проходил главным свидетелем по очень громкому делу об убийстве. Как воспоминание о тех днях, во рту у него зияла дыра — изобретательный следователь выдернул клещами шесть передних зубов. Его улыбка производила жуткое впечатление на всякого, кто с ним сталкивался впервые.

— Он жив? — спросил Домициан.

Палач едва заметно кивнул головой, стараясь не смотреть в глаза августейшему посетителю. У него был вид робкого ночного животного.

Домициан негромко зарычал и резко встряхнул головой, махнув рукой в сторону смежной комнаты. Палач провел его мимо дымящейся жаровни по коридору, стены которого были увешаны различными аксессуарами его профессии. Там были клейма различной формы, плетки со вшитыми в ремни стальными шариками, целый набор зловещих щипцов и клещей для выдергивания ногтей, зубов, выдирания из тела целых кусков кожи вместе с мясом, зажимы для дробления костей рук и ног. Все это находилось в строгом порядке, и любому вошедшему на ум приходило сравнение с мастерской столяра. На полу справа была установлена дыба — сложный механизм из веревок, шкивов и блоков, покоившаяся на деревянных козлах. При его помощи можно было расчленить конечности без единого перелома — выдернуть руку из плеча или ногу из туловища. Они перешагнули через желоб, проложенный в углублении земляного пола коридора. По нему из обоих помещений стекала кровь. Сделав еще несколько шагов, Император и палач оказались во втором помещении, где стояла такая тошнотворная вонь, что Домициан тут же был вынужден достать носовой платок, пропитанный ароматом кассии, и поднести его к носу.

На цепях, вделанных в стену, повис человек, обнаженный по пояс. Домициан тут же подавил в себе порывы желания, возникшего в его чреслах при виде этого стройного, мускулистого тела, вызывавшего у Императора против его воли восхищение своими безупречными пропорциями. Оно находилось полностью в его власти, с ним можно было творить что угодно, удовлетворять самые противоестественные наклонности, но Домициан не хотел, чтобы этот человек имел над ним даже такую власть.

Жертва находилась в бессознательном состоянии. Голова бессильно повисла набок, лицо было настолько изуродовано побоями, что Домициану не сразу удалось узнать его, однако имея довольно большой опыт в таких делах, он ясно понял, что сделал палач. Вдоль хребта протянулась цепочка отвратительных алых пятен, оставшихся после пытки раскаленным клеймом. Красновато-черные рубцы, из которых сочилась бурая жидкость, были доказательством того, что человека избивали железными прутьями. Это зрелище доставило Домициану несравненное наслаждение.

— Приведите его в сознание! — тихо скомандовал Домициан.

Палач плеснул в лицо человека ведро пенистой воды. Тот закашлял, потряс головой и чуть приоткрыл глаза, превратившиеся в узкие щелочки из-за распухших бровей и век. Из этих щелочек мерцали зрачки. Вскоре они зажглись гневом. Только после этого Домициан увидел в этих глазах знакомый блеск разума, привыкшего трезво оценивать все события и явления действительности. Император убедился, что перед ним был Марк Аррий Юлиан.

Домициан подошел поближе, чувствуя, как его влечет какая-то неведомая сила, которой он подсознательно опасался. В нем возникли противоречивые ощущения, вызвавшие нечто вроде эмоционального расстройства. Триумфальная радость быка, поддевшего на рога свою жертву, смешивалась с огромной жалостью, заставляя его грезить как во сне. Ему казалось, что это он сам висит на цепях, истекая кровью.

— Ну что ж, старина! — произнес Домициан с наигранной непринужденностью. — Я вижу, ты занял тут неплохое местечко, хотя тебя вроде бы никто не приглашал. Ну раз уж ты так нагло ворвался в камеру пыток, то, думается мне, пребывание здесь доставит тебе немалое удовольствие. Может быть, клейма остыли, и ты начал замерзать? Не волнуйся, мы их быстро разогреем. Но что я вижу?! Да, мой палач явно нерадиво исполняет свои обязанности, поскольку до сих пор не спустил шкуру с твоей спины. Прими мои почтительные извинения. Я, кажется, понял, чем ты недоволен. Эту дыбу придется заменить. Бьюсь об заклад, что ты подумал, что я не замечу этого непростительно покоробившегося дерева.

Марк Юлиан вначале взирал на Домициана бессмысленным взором, не узнавая его и не понимая, чего хочет от него этот человек. Ему казалось, что он бредет в кровавом тумане и что вдали показался слабый свет. Его невероятно измученное тело отчаянно сопротивлялось усилиям мозга вновь обрести сознание и заставить его испытать новые мучения. Он то и дело снова погружался в бессознательное состояние. Его пробуждение было долгим и шло мучительными рывками.

«Кто этот идиот, который рычит на меня? О, да, припоминаю. Домициан. Проклятье Немезиде. В эту пору ему следовало бы уже быть в своей опочивальне. Петроний, ты плохо сыграл отведенную тебе роль, ты отпустил его от себя. Время, отпущенное нам, стремительно истекает. Я должен превратить его визит в пытку для него, чтобы вынудить его побыстрее уйти».

Домициан избрал теперь более доверительный тон, в его голосе звучали раскаяние и жалость, было даже завуалированное заискивание.

— Неужели ты думаешь, что мне и в самом деле хочется видеть тебя в таком положении, дружище? Меня это крайне огорчает. Иногда мне хочется, чтобы появился новый Нерон, и мы бы стали снова друзьями и союзниками. Что заставило тебя пойти на этот шаг? Плохое настроение, вспышка злобы, а может быть, хорошо скрытая ненависть ко мне побудили тебя плюнуть мне в лицо своей связью с этой варварской женщиной? Я пытаюсь понять мотивы твоего поступка. Неужели ты все еще наслаждаешься видом слюны, капающей с моего языка, или ты затеял какие-нибудь новые козни? Ах, у меня не хватает мужества вынести тебе окончательный приговор. Марк, я умоляю тебя как слепой, который живет под мостами! Удели мне чуточку того уважения, которого я заслуживаю. Скажи мне, что я заслуживаю одной или даже двух триумфальных арок, одной золотой стадии или хотя бы одного доброго слова, сказанного обо мне историками в их трудах!

Марк Юлиан закрыл глаза и призвал себе на помощь остатки всех сил, которые еще могли быть в его израненном теле.

— Я окажу тебе услугу и скажу честно, чего ты заслуживаешь. Зачем взваливать тяжесть такого вопроса на мои плечи? — сказал он голосом, исходившим из пересохшего горла. — Будет справедливо, если мы зададим его всем твоим жертвам.

После этих слов Марк Юлиан почувствовал, как что-то сгущается в воздухе. Домициан весь встрепенулся и подобрался в тревоге, предчувствуя подвох.

— Как бы тебя оценили в Гадесе! — продолжал Марк Юлиан. — Перед судом, состоящим из всех невинных, которых ты умертвил. Позволь мне предвосхитить их приговор: за ничем не оправданную жестокость, которую встретишь не во всяком разбойнике, не говоря уже о высшем предержателе власти в государстве…

Марк Юлиан остановился, чтобы перевести дух. Он услышал злое участившееся дыхание Домициана. С ожесточением в сердце он заговорил опять.

— За проявления зверства и лицемерия, перед которыми бледнеют все представления о Нероне… в совокупности с подозрительностью, граничащей с безумием… и за насмешку над правосудием, которое было ничем иным, как грубой местью за правду, сказанную в твой адрес, потому что твоя душа не могла вынести этого… мы приговариваем тебя… к чему? Какое наказание было бы для тебя наиболее справедливым?

Домициан почувствовал себя как кошка, брошенная в воду. Что это? Его тело вопило всеми своими клетками. Где-то в закоулках души у него всегда скрывалось предположение, что Марк Юлиан недолюбливает его. Но лишь сейчас Домициан впервые осознал, что до сих пор в нем тлела слабая надежда на любовь Марка Юлиана, ведь добрый отец лелеет своего сына несмотря на все его проделки. Прочное сооружение из лжи, притворства и лицемерия, защищавшее его всю жизнь, начало давать трещину в самом основании.

— Ах, да, я придумал, — продолжал Марк Юлиан. — Лучше этого ничего быть не может! Твои жертвы приговаривают тебя к смерти в ящике со льдом!

— Что значат эти грязные намеки? — взвизгнул не своим голосом Домициан и заткнул уши руками.

Марку Юлиану показалось даже, что его опалило огнем той звериной ненависти, которая внезапно вспыхнула в Императоре. Вся камера походила на большую топку. Спокойным голосом он закончил свою мысль.

— Точно так же, как ты убил своего брата.

— Ты не знаешь ничего! Скользкая гадюка! Нет! Меня это все даже забавляет! Как можно обижаться на измышления сумасшедшего! — сжав кулаки, он подскочил к Марку Юлиану. — В эту лживую глотку я сейчас волью расплавленный свинец!

— Ты все еще воображаешь, что в состоянии уничтожить правду, убив того, чьими устами она говорит? Лишь малые дети способны так думать. Возможно, из-за этого ты так и не стал зрелым мужем.

Домициан злобно взревел и ударил Марка Юлиана наотмашь по лицу Почти сразу же по подбородку того заструилась кровь.

— Ты чума! — выдохнул с яростью Император. — Ты знал. Все эти годы. Кабинетный червь! Злодей! Враг рода человеческого! Твой отец нашел уличного оборванца, а не своего сына — все твои поступки служат тому прекрасным доказательством. У тебя натура раба, глупая, хитрая, двуличная! Как смеешь ты судить меня? Что ты знаешь о моей жизни, о том, как меня презирал мой старший брат, постоянно строивший против меня злобные интриги, этот всеобщий кумир, любимец отца, который его холил и лелеял! Да и кто ты такой? Ты умираешь неизвестным и забытым, Эндимион!

Домициан приказал палачу принести свинцовую плетку.

Плешивый изувер снял со стены плетку-семихвостку с вшитыми в ремни свинчатками и привычным ловким жестом ударил с оттяжкой по спине жертвы. Семь рваных борозд появились на коже Марка Юлиана. Палач посмотрел на Императора, но тот молча кивнул ему, и плетка начала мерно и не спеша работать, словно хорошо отлаженный механизм. Тело Марка Юлиана сжималось при каждом новом ударе — естественная реакция организма на невыносимые страдания. После пятнадцатого удара спина его оказалась исполосованной настолько, что стала похожа на сплошной кусок кровавого мяса. Марк Юлиан не кричал, но издавал едва слышные стоны.

Мучения Марка Юлиана не просто помогали Домициану излить свой гнев, но и заряжали его силой, пока он не почувствовал себя могущественным великаном. Тело же его жертвы наоборот сникало, превращаясь в искалеченную, безобразную, никому не нужную плоть.

«Теперь я для него бог Он нуждается во мне больше, чем в бессмертных Парках, ведь только я могу прекратить его страдания».

После двадцати ударов Домициан дал палачу команду остановиться. Ему на память пришел вопрос, который он хотел задать своему бывшему советнику. Нужно было спешить, пока жизнь еще теплилась в Марке Юлиане. Палач опустил плетку, и тело жертвы бессильно повисло на цепях, похожее на разделанную тушу барана или теленка.

— Подлец и предатель по имени Бато получил заслуженную кару. В каких отношениях ты с ним состоял? Почему ты пустился на обман, чтобы спасти его от допроса? — негромко, но требовательно спросил Домициан.

Марку Юлиану казалось, что его грудь и горло вот-вот лопнут от усилий, прикладываемых, чтобы не закричать от боли. Какое-то время он совершенно не мог пошевелить языком, как ни старался. Вся спина горела нестерпимым огнем. Боль пронзила все его тело, утопив в потоке расплавленной лавы. Она пульсировала судорожными толчками, то ослабляя хватку, то усиливая. Домициану пришлось повторить вопрос. Марк Юлиан подумал, что это был не голос, а железная спица, которой палач пытался проткнуть его барабанные перепонки.

— Этот человек, Бато, — удалось наконец Марку Юлиану выдавить из себя несколько слов свистящим шепотом, — знал о заговоре… против тебя… который не должны были преждевременно раскрыть…

— Так ты знал обо всем этом? Ты — бесстыжий лицемер!

— Перестань, ты сам ожидал, что я когда-нибудь предам тебя… Ты ожидаешь этого от каждого, кто служит тебе. И чем старательнее и вернее они служат, тем больше ты их подозреваешь.

— Как только у тебя хватает совести смотреть мне в глаза!

— На тебя нелегко смотреть… поверь мне… Бато пришел ко мне одолжить денег и посоветоваться, я дал ему и то, и другое. Я знал, что у него нет сил вынести пытку… поэтому я вызвался на допрос вместо него… и это все, что ты узнаешь, чудовище… Ты никогда не узнаешь их плана… Я скорее откушу себе язык и выплюну тебе в лицо!

Домициан, затрясся в тихом, злобном смехе.

— Ну что ж, пусть твой язык останется в целости и сохранности! Сейчас я сам назову тебе их. Парфений… Стефаний… Сатур… Клодианий… а также некий гладиатор по кличке Циклоп.

Домициан расставлял между словами долгие паузы, словно смаковал их, наблюдая, как с каждым разом возрастает отчаяние в глазах Марка Юлиана.

— Итак, как видишь, твой маленький заговор раскрыт. Все эти люди уже закованы в цепи, и мне очень жаль, что ты совершенно зря принес себя в жертву.

Марк Юлиан молчал и не двигался. Сейчас главной его задачей было убедить Домициана в том, что теперь он находится в абсолютной безопасности.

— Твоя бездарность просто поражает меня, Марк Аррий Юлиан. Ты знаешь, я всегда думал, что если когда-нибудь тебе вздумается устроить против меня заговор, то мне нужно заранее одевать саван. Советник, разучившийся хитрить и изворачиваться, похож на слишком растолстевшую любовницу, не так ли?

Марк Юлиан лихорадочно размышлял: «Почему он не уходит? Он презирает меня, он победил, так что же ему нужно? О, Немезида!»

Он сделал последнюю попытку.

— Как бы я ни ненавидел тебя, отродье Нерона, — прошептал Марк Юлиан, — все же… на свете есть еще один человек, который испытывает к тебе гораздо большую неприязнь.

Домициан приблизил к нему свое лицо, перекосившееся от жгучего желания немедленно вырвать из горла жертвы признание, причем если понадобится, вместе с языком.

— Кто? Ты, грязная тварь, блюющая софистикой! Петроний? Норбаний? Этот не способный стоять на ногах, старый дурак Нерва? Говори мне! Тебе уже теперь все равно!

— Ты слишком забегаешь вперед, не утомляй себя.

— Зачем я трачу время с сумасшедшим? Ни один человек не будет презирать и ненавидеть самого себя. Это противно законам природы. Я запрещаю тебе даже думать об этом.

— Это довольно любопытное явление, но оно случается иногда. Несмотря на то, что ты сидишь на самом высоком троне в мире, то, что тебе видится в зеркале, когда ты смотришь на самого себя — это грязный, отвратительный, полубезграмотный бродяга, помесь воришки и раба. Твое невежество преследует тебя как чума. Ты принялся убивать людей, чтобы те, кто превосходит тебя многократно во всех отношениях, стали уважать тебя, однако к своему несчастью ты обнаружил, что это еще больше укрепило их веру в правильность оценки твоих способностей, данной твоим отцом: ты годишься лишь в погонщики мулов, не более того.

Домициан издал бешеный рык, настолько жуткий и громогласный, что даже видавший виды палач побледнел и отшатнулся, словно его ударили по лицу. После кивка он нанес Марку Юлиану еще пять ударов плетью, и тот провалился в полное беспамятство, оставив Домициана наедине с его агонизирующим самолюбием и непонятной тревогой. Слова Марка Юлиана упрямо вгрызались в его мозг, словно черви, поедающие труп.

«Я победил его. Он признался в своей постыдной неверности. В чем состоит его секрет? Почему он выглядит победителем, даже стоя у Стикса в ожидании Паромщика?»

Домициан грубо встряхнул Марка Юлиана за плечо.

— Ты не отделаешься от меня так легко, скорпион, жалящий в спину! Привести его в сознание!

Палач опять выплеснул ведро грязной воды в лицо Марку Юлиану, но на этот раз не добился желаемых результатов. Бывший советник Императора в себя не приходил долго.

«Я мог бы забить его плеткой до смерти, — озарила догадка мозг Домициана, — но и это не смогло бы стереть с его лица презрительную улыбку. Надо сломать его изнутри, пусть побудет в моей шкуре, попробует, каково жить с искалеченной душой!»

И Домициан додумался наконец, как ему это сделать. Он наклонился так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Марка Юлиана, вкрадчиво улыбаясь.

— Прости, но мне еще раз придется побеспокоить тебя, дружище! — сказал Домициан с деланной веселостью. — Но кажется, я так и забыл сообщить тебе главную новость, которую ты, без сомнения, еще не слышал, зарывшись, как крот, так глубоко под землю. Твоя варварская Цирцея все-таки поплатилась за свою преступную наглость. Аристос изрубил твою Ауринию в мелкие кусочки, как она и напрашивалась. Она умирала в долгих мучениях. Он прикончил ее не сразу, а после того, как вдоволь наигрался. Что ты скажешь, если мы на часть выручки от продажи твоего поместья устроим ей похороны? Разумеется, если от нее осталось что-нибудь для погребального костра.

Он пытливо всматривался в выражение лица Марка Юлиана, словно был скульптором, желавшим изобразить в камне его черты, и вскоре увидел то, что несколько безошибочных слов принесли успех там, где оказалось бессильным искусство палача.

Поначалу казалось, что Марк Юлиан ничего так и не услышал. Затем в его глазах явственно проступила боль души. Домициан заметил, как взгляд его врага словно задрожал в агонии, а затем погас. Император алчно упивался зрелищем поверженного и раздавленного Марка Юлиана.

«Это жизнь, дурак! Вот к чему привело твое умничанье и высокомерие. Ты слишком высоко занесся. Знай то, что знаю я — мир бесконечно жесток и холоден. Любовь — это надгробный камень».

Домициан выпрямился, чувствуя себя гордым и сильным львом с пышной гривой, который только что оборвал цепь, на которую его посадили.

«Никогда больше не склонюсь я перед этим человеком, даже в своих тайных мыслях. Я свергнул наземь идола и перепахал место, где он стоял, посыпав его солью».

— Ты потерпел полное поражение, Марк Юлиан! Несмотря на все твои козни, победителем в конечном итоге оказался я.

Домициан одарил палача только что отчеканенной монетой с его профилем, имевшим, как он думал, исключительное сходство с оригиналом. Палач принял золотой без каких-либо эмоций, буднично и деловито, даже не поблагодарив дарителя.

Затем Император кивнул на Марка Юлиана.

— Пусть повисит там. Впереди у него будет целая ночь, чтобы поразмыслить над тем, что я ему сказал. Завтра на рассвете он умрет на эшафоте вместе с остальными.

* * *

Сенатор Нерва впал в бешенство и изрыгал проклятия, когда его носилки попали в гущу толпы. Мощным потоком их стало относить назад. Он и без того чувствовал себя не в лучшей форме. Смерть притаилась в каждой клеточке его тела, и сенатору хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое, позволив прилечь и провести во сне все дни, оставленные судьбой. Сейчас он опасался, что толпа не скоро еще разойдется, и он не сможет вовремя попасть в курию, чтобы Сенат провозгласил его Императором.

Строгие колонны здания Сената бесстрастно возвышались над людским морем, дразня Нерву своей недоступной близостью. Добраться туда сейчас было, пожалуй, не легче, чем до берегов Африки. В возбуждении толпы чувствовалась какая-то исступленная злоба и ненависть, словно в жилы этих людей попала кровь той варварки, чье имя они так яростно выкрикивали.

«Идиоты! — подумал Нерва. — Вы лишь путаетесь под ногами моей победы».

Из восьми каппадокийских носильщиков двое были сбиты с ног толпой. Носилки резко покачнулись, и Нерва выкатился на грязную мостовую. Сразу же чей-то сапог наступил ему на руку. Трое каппадокийцев поспешили подхватить сенатора и уволокли его в узкий проход между двумя большими домами.

«Это катастрофа! — подумал Нерва. — Если я не окажусь там в нужный час, когда дело будет сделано, у гвардии слишком много времени для раздумий, а их нельзя оставлять без присмотра даже на час. В отместку они могут разнести весь город. Но это лишь в том случае, если покушение свершится. Пока же обстоятельства не в нашу пользу. Слишком многие знают, что должно произойти. С самого начала заговор обладал одним существенным недостатком, которого, к сожалению, нельзя было избежать — чтобы обеспечить победу, нужно привлечь на свою сторону как можно больше влиятельных лиц».

Вдруг в глаза Нервы с порывом ветра попал смрадный, густой дым, и они заслезились. Сверху донеслись жуткие визги и вопли, а затем на землю поблизости от Нервы стали падать различные пожитки бедняков — грязная, рваная одежда, засаленные матрацы, глиняные черепки с продовольствием, завернутые в тряпье, чтобы не разбились при падении. Какая-то мать кинула сверху плачущего ребенка, которого подхватил снижу мужчина. Здание, за которым сенатор укрылся от разъяренной толпы, было ею подожжено.

Сердце Кариния сжалось от страха в крошечный комочек, когда он обходил все пять служебных входов, надежно запирая их на засовы и предотвращая тем самым спальные покои Императора в палату смерти, выбраться откуда без посторонней помощи будет невозможно.

И вдруг изнутри опочивальни послышался какой-то приглушенный шум — негодующий женский возглас. Кто-то яростно против чего-то протестовал, а затем последовали рыдания.

«О, мать богов, Император застал мою госпожу у себя в спальне как раз в тот момент, когда она меняла покрывало на ложе. Она упадет ему в ноги и во всем признается. Можно считать, что мы уже в могиле».

От жуткого страха у Кариния задрожали коленки, сердце ушло в пятки. Он приложил ухо к двери и уловил обрывки слов из разговора между супругами, который представлял собой поток взаимных оскорблений и грязных ругательств. Сначала быстро затараторила Домиция Лонгина. Вскоре ее голос повысился до пронзительного визга, от которого у Императора наверняка заложило уши. После этого Кариний различил голос Домициана, который что-то бубнил, оправдываясь. Вялость тона показывала, что он воспринимал ее как досадную помеху и никак не угрозу.

Постепенно картина прояснилась. Император и в самом деле застал Домицию Лонгину у себя в спальне, но, как догадался Кариний, Юнона явно благоволила в этот вечер к его госпоже. Домициан не увидел изрубленных в мелкое крошево постельных принадлежностей. Императрица разыграла превосходную сцену ревности, для которой выбрала заносчивое поведение новой наложницы Домициана, постоянно угрожавшей и оскорблявшей ее.

«Ты очень умно поступила, моя мудрая матушка. Похоже, что он поверил тебе. Все кончилось благополучно».

Домициан уселся в курульное кресло из золота и слоновой кости, стоявшее на помосте под балдахином возле восточной апсиды его спальных покоев. Справа от него возвышалась пышная Минерва, изваянная из парфянского мрамора. В ее правой руке было сжато копье, которое, будучи изящно наклонено вперед, как бы охраняло его. Далее возвышалось императорское ложе, как всегда аккуратно застеленное, без единой морщинки или складки, словно оно никогда не знало тепла человеческого тела. И от этой безукоризненной, сухой аккуратности веяло чем-то похоронным.

Фигуру Императора в кресле освещал поток мягкого, спокойного вечернего света, падавшего из светового колодца.

Домициан сидел, не двигаясь, с восковым лицом, предавшись раздумьям. Он был похож на существо без жизни, его глаза застыли как у изображения египетского бога на надгробии. Его взгляд был устремлен поверх голов пяти арестованных заговорщиков, стоявших перед ним в кандалах. Император уже успел сменить одежду, так как старая пропахла тюремной вонью, и выкупаться в ванне. Его тело было намаслено ароматическими мазями, а на голове красовался лавровый венец. Одет он был в роскошную пурпурную тогу, вышитую серебряными звездами.

На него снизошло прекрасное настроение. Уже давно он не чувствовал себя так превосходно. Префект городских когорт заверил его, что с беспорядками на улицах города будет покончено в самое ближайшее время. Только что раскрыт и ликвидирован заговор. На душе Императора, однако, остался неприятный осадок после смерти Аристоса, но разве этот знак недовольства богов не был компенсирован тем, как ловко он перехитрил Марка Юлиана?

Домициан давно уже привык решать все щекотливые дела, в которых следовало избегать огласки, в своей спальне. Решения, принимавшиеся здесь, явно способствовали прославлению его имени. И вот теперь ему опять предстояло разбирательство с теми, кто осмелился посягнуть на святое святых, на его жизнь. Но он не спешил, продолжал лениво рассматривать стену над головами пяти жалких негодяев, закованных в цепи.

Каждому живому существу, каждому народу боги уготовили свое место. В такие моменты он особенно остро ощущал свое величие и любил пофилософствовать. Когда люди выпадают из ниши, которую им определила Минерва, случается беда. Именно в этом и заключается источник богохульства, раздоров и преступлений.

В течение долгого времени Домициан зловеще смотрел на пятерых предателей, вставших на колени и ползающих около стены. Они явно собирались молить его о пощаде. Задача перед Императором стояла не из трудных. Он даже мысленно сравнил ее с работой дворцового раба, следившего за уборкой мусора и вывоза его на свалку.

Первым слева стоял гладиатор, которого звали Циклоп. Своим прозвищем он был обязан большому округлому шраму, впившемуся в его широкий лоб ровно посередине и походившему на огромный пристально смотрящий глаз. Приземистое, кряжистое, обросшее мускулами тело и длинные руки придавали ему поразительное сходство с обезьяной. В мозгу Домициана нехотя зашевелилась мысль о том, что существует какая-то не совсем ясная причинная связь между преступными наклонностями человека и его внешностью. Циклоп смотрел на него настороженно и внимательно. Домициан рассудил, что эти качества были результатом упорных тренировок и многочисленных боев на арене. «Тебя ждет верная смерть, ты, невежественная тварь! На арене твои шансы были значительно выше».

Рядом с Циклопом находился Стефаний, давний мажордом императорского дворца, чье простодушное, доверчивое лицо было знакомо Домициану еще с детства. Участие Стефания в этом деле не было для него сюрпризом. Мажордом был уличен в растрате казенных средств из дворцовой казны, предназначенных на хозяйственные расходы. Взгляд Домициана на секунду задержался на перевязанной руке Стефания — три дня назад он сломал ее, оступившись на лестнице. Он улыбнулся Стефанию, подумав, что не следовало ее перевязывать. Все равно она не успеет срастись. Стефаний застенчиво улыбнулся в ответ.

Затем Домициан перевел взгляд на следующего злоумышленника, Клодиания, центуриона гвардии, и поспешил отвести глаза, поскольку в живых, черных глазах этого человека было столько откровенного презрения, что прекрасное настроение Императора могло испариться как дым. Рядом с Клодианием был Сатур, высокий ливиец с медной кожей, служивший камердинером у императрицы. Глаза Домициана с трудом оторвались от пухлых, чувственных губ Сатура. В мыслях он уже ласкал это стройное гибкое тело. У Императора уже давно чесались руки отправить этого камердинера на плаху, ибо он знал, что присутствие Сатура возбуждающе действует на кровь императрицы. Домициан на расстоянии ощущал желание своей жены насладиться этим совершенным мужским телом. Совершенно случайно ему однажды выпал случай самому убедиться, что Сатуру не было равных в искусстве ублажать собой других мужчин. Поэтому мысль о том, что придется расстаться с источником невероятных наслаждений, была для Императора непереносима.

Последним был Парфений, его собственный главный камердинер, которому до сего дня он доверял более чем кому бы то ни было. Парфению, единственному из всех придворных, было даровано право носить меч. Он был самым высоким из всех придворных, и Домициан подумал, что возможно, не один его рост был причиной неловкого поведения главного камердинера, отличавшего его от всех остальных. Он обладал довольно потрепанными, но приятными чертами лица и печальными коричневыми глазами. Его кожа отливала желтизной, что, как утверждали лекари, было признаком болезни печени. В голове Домициана мелькнуло, что это очень странный набор преступников. Каждый из них являлся превосходным воплощением какого-то качества, прекрасным образчиком физического совершенства. Вся группа же выглядела, словно персонажи из комедии, которым предстояло вступить в драку из-за того, кому достанется исполнять роль царя Приапа.

Необъяснимым образом у Домициана вдруг появилось нехорошее предчувствие, что этот час отмечен чем-то особенным, что в окружающем мире произошли какие-то изменения, которые должны пробудить в нем настороженность. Его душа съежилась, словно он услышал в ночи зловещее уханье филина.

«Почему я чувствую здесь незримое присутствие какого-то шестого человека, тень которого словно подсматривает за всеми нами, всеми руководит? Ага, я ощущаю, причем очень отчетливо, присутствие Марка Юлиана в лице каждого из них. Я почти наяву вижу эти глаза, постигающие с первого взгляда то, что большинству людей бывает доступно лишь через сутки».

С огромными усилиями Домициану удалось наконец изгнать из своих мыслей этот призрак.

— Марш вперед! — скомандовал он звонким и гневным голосом.

На какое-то мгновение бесстрастное поведение Циклопа вызвало в Императоре смутные опасения, но позвякивание тяжелых цепей на подозреваемых и сознание того, что рядом в прихожей находится двойной караул, развеяло их.

Все меры предосторожности приняты. Но откуда же взялось это постоянно возвращающееся к нему чувство смертельной опасности, которое покалывало его своими холодными иголочками?

— Все вы — безбожное отродье, и вы знаете это. Лишь одним богам известно, какое поразительное сочетание животной хитрости, изворотливости, алчности, неверности могло подвигнуть вас на этот поступок, — важно изрек Домициан. — А теперь я хочу, чтобы вы сказали мне сами, почему вы попытались убить вашего повелителя и бога. Если ваши ответы будут честными и подробными, вы получите быструю смерть и приличные похороны. После этого я поговорю с каждым наедине, и вы назовете имена остальных заговорщиков. Тот, кто назовет меньше всех имен, будет распят на кресте.

Они наблюдали за ним с каким-то напряженным ожиданием. Вообразил ли он себе это, или же они в самом деле начали потихоньку приближаться к нему? Они казались замершими перед прыжком. В коридоре громко хлопнула дверь. Грубым, басовитым голосом караульный объявил о начале девятого часа. Кариний неестественно выпрямился и застыл как изображение на алтаре богов-покровителей домашнего хозяйства, который стоял в прихожей. В этот момент он наливал вино в жертвенную чашу. Его руки затряслись, и густое, красное вино выплеснулось на пол и на алтарь.

«О, мать богов, даруй мне сердце льва… Сейчас извергнется вулкан! А мне придется стоять на пути, по которому потечет лава».

Находившаяся в своих покоях Домиция Лонгина взяла табличку, на которой было написано имя ее мужа с многочисленными титулами и бросила в горящую жаровню.

«Падите стены тюрьмы! — молилась она. — Теперь! Юнона, либо моя жизнь, либо его!»

В полумраке Великой школы четверо стражников, поставленных охранять камеру Аурианы, переглянулись в изумлении, когда их подопечная вдруг зашевелилась и встала. Она кое-как подтащила свое израненное тело к окну камеры. При этом на бинтах из шерстяной ткани, которыми было перевязано ее бедро, выступило свежее пятно крови. В ее глазах появилось возбуждение. Позже стражники сообщили, что в девятом часу она смотрела прямо на дворец, словно наблюдала за событием, которое случилось именно в тот момент и стало главной темой разговоров на многие дни вперед.

Домициан заметил, что Стефаний медленно, украдкой стал разбинтовывать свою повязку на сломанной руке. Император резко встал.

— Стой! Что ты делаешь?

И вдруг все пять арестантов в едином порыве кинулись вперед, словно они стояли на дорожке перед началом состязаний по бегу. На ходу они стали стряхивать с себя кандалы. Циклоп немного опередил всех.

Кариний вцепился в алтарь, закрыл глаза и стал невнятно бормотать молитву Атаргагис, сирийской богине, которую почитали у него на родине.

В императорской спальне царил полный хаос, слышались рычание и визги, звуки падающих тел. Пол уходил из-под ног Кариния.

Домициан с побледневшим лицом остолбенело уставился на заговорщиков. Их кандалы лопнули, словно были сделаны из дерева, а не из металла. Крик застрял в его глотке, когда в руке Стефания что-то блеснуло. Конечно же, в повязке был кинжал.

Предатели.

Домициану показалось, что на него нахлынули все те сотни кошмаров, которые снились ему до этого. Происходящее не укладывалось в голове, но все же оно происходило наяву.

— Умри, тиран! Умри! — голос Стефания перекрыл все остальные голоса, когда они, толкая друг друга, старались схватить Императора.

Домициан стоял столбом в то время как убийцы окружали его, словно стая волков. Циклоп заключил его сзади в свои медвежьи объятия и крепко держал, чтобы Стефаний мог нанести меткий удар кинжалом в сердце. Но Домициан наконец очнулся от паралича и стал бешено сопротивляться, пустив в ход свои кулаки и ноги. Смертельная опасность удесятеряла его силы. Сатур мгновенно был повержен на пол мощным ударом ноги. Затем Император бросился на Стефания, пытаясь выдавить ему глаза. Стефаний в страхе отмахивался кинжалом от подбиравшихся к его лицу пальцев Императора.

Клодианий, быстро оценив ситуацию, пришел на помощь Циклопу. Постепенно им удалось прижать руки Домициана к его туловищу. Сатур, лежавший на полу, мертвой хваткой вцепился ему в ногу.

Кариний в страхе заткнул себе уши, не в силах перенести рычание и визги, доносившиеся из спальни. Казалось, что там истязают не меньше дюжины собак одновременно.

Домициану удалось схватиться за кинжал, но он уцепился за лезвие. Пытаясь вырвать оружие из рук Стефания, Император глубоко порезал себе пальцы. Туники убийц и их руки обагрились кровью их жертвы.

Этого не должно было быть, но это случилось. У Домициана возникло странное чувство удовлетворения. Это покушение блестяще подтверждало его прежние предположения. Его и взаправду окружали волки, алчущие крови. Все преследования были справедливы, и теперь это было совершенно ясно.

Марк Юлиан, ты ошибался!

— Стража! — что было сил завопил Домициан, перекрывая рычание и проклятья убийц.

Ему казалось, что все происходит как во сне, в каком-то особом, замедленном ритме, словно жизнь в этом мире постепенно останавливалась. Ему не показалось странным, что стража не явилась на его зов.

Навалившись на свою жертву своими телами, пяти убийцам удалось наконец пресечь ее дальнейшие попытки оказать сопротивление. Кинжал Стефания вонзился Императору в пах. Взвыв от бешенной боли, Император стал опять вырываться с нечеловеческой силой. Устремившись к своему ложу, он потащил за собой всех пятерых. По пути они опрокинули хрупкий столик и высокую урну. Домициан уцепился за одну из колон возле своего ложа, затем подтянулся поближе. Наконец ему удалось сбросить покрывало и перину.

Меча не было. Черные собаки из Гадеса забрали его.

— Стра-а-а-а-жа! — сорвался с губ Домициана повторный призыв, который был гораздо более жалобным и молящим, чем первый.

В этот отчаянный момент, пытаясь изо всех сил отвести от себя смерть, он краешком глаза заметил Домицию Лонгину, которая спокойно взирала на происходящее из смежной комнаты. Ее глаза блестели как у совы, а на щеках проступил румянец от удовольствия Ее губы растянулись в колдовской улыбке Цирцеи.

«Моя жена! Грязная сучка, потаскушка, утонувшая в разврате! Ты знала об этом!»

С ее плеч медленно сползла расшитая золотом палла, и из-под нее показался меч.

«Мой меч! Как только у нее хватило наглости! Медуза! Клитемнестра[25]! Воплощение всего отвратительного, что только может быть в женщине! Ты стоишь на виду у центуриона преторианцев и хладнокровно наблюдаешь за тем, как меня убивают собственные слуги!»

И только теперь Домициан вдруг осознал: стража не идет к нему на помощь. Проклятье бессмертным богам! Против него ополчился весь дворец.

Кинжал Стефания разил часто, но беспорядочно, попадая Домициану в шею, живот и бедра. Один раз Стефаний промахнулся и глубоко ранил Циклопа в плечо. Тот обругал его последними словами, но продолжал крепко удерживать Домициана за руки. Схватка на полу представляла собой клубок конечностей и тел. Кариний даже не мог отличить нападавших от жертвы. Он дрожал от их громоподобных криков.

Повсюду разлетались брызги темной крови, попадавшей на светлый пол, обдавая белоснежные колонны и стены, украшенные фресками. Кариний прижал к своему сердцу амулет из бараньего рога.

— Пусть все побыстрее покроется мраком! — прошептал юноша. — Дай мне сил, мать Атаргатис, иначе я ослепну от этого дикого зрелища.

Но где-то в глубине души он думал, что все идет правильно, как повелели боги, и что Атаргатис улыбается… Пришло время принести в жертву старого бога-царя — его плодородная кровь пойдет на поля и принесет новый рассвет. Скоро об этом будет знать весь город, и наступит блаженство.

Домициан продолжал сопротивляться, но силы его шли на убыль от потери крови. Алая тога наполовину обнажала его тело, все испещренное ранами.

«Весь дворец и вся гвардия… Я попал в челюсти колосса… Кто же, именем бога?..»

И вдруг все прояснилось у него в голове. Он понял. Марк Аррий Юлиан. Кто еще мог совратить столько умов? Злодей из всех злодеев!

«Нет, я отказываюсь поверить в это. Я всегда буду помнить тебя таким, каким видел в последний раз — сломленным, павшим духом, уничтоженным моей собственной рукой».

Кинжал еще раз пронзил его. Домициан понял, что умирает.

«Итак, арена пришла за мной, наконец. Я знал, что так и произойдет. Все эти высокие барьеры и лучники могут сдержать ее лишь на один-два десятка лет. Мир вместе со всеми своими радостями — не что иное, как жестокий обман, скрывающий свою ужасную правду. Вся жизнь — это упорная, безжалостная борьба до самой смерти. Мы все время стараемся забыть, что боги уже опустили свои большие пальцы вниз, едва мы успели появиться на свет. Боги безмолвно взирают на то, как безумствует толпа скотов, как она попирает закон и порядок. Я был слишком снисходителен и добродушен в то время, как нужно было обрушить на них всю строгость закона».

Он был уже не в силах подняться с колен и продолжал сопротивляться, повинуясь лишь одному инстинкту. У него начала кружиться голова, на глаза наползал густой туман, приятный туман, все предметы словно отдалились, став какими-то расплывчатыми и непонятными. Он был словно воин многовековой давности, нашедший свою смерть на развалинах Трои.

Когда Сервилий услышал первые крики, раздавшиеся в спальных покоях Императора, он коротал время в игре с другим преторианским центурионом в ожидании времени, когда нужно будет заступать в караул. Он сразу же бросился опрометью по коридору к месту, откуда шли вопли о помощи, прихватив с собой десяток легионеров, свободных от дежурства. Обнаружив, что новобранцы Петрония с бесстрастными лицами загородили все проходы, он сначала пришел в замешательство, потом в ярость, поскольку жуткие крики, доносившиеся изнутри, принадлежали вне всякого сомнения самому Домициану. Коридор заполнялся прибывающими лоялистами. Сервилий обнажил меч и попытался войти в спальню через служебный вход. Обнаружив, что все двери надежно заперты с обеих сторон, он ринулся назад в прихожую и к своему удивлению обнаружил там подмогу Петронию. Это была отборная когорта Норбания, солдаты которого бесшумно проникли в коридор и выстроились по всей его длине, скрестив копья. Их лица были неумолимы.

Лоялисты сделали попытку прорваться через этот заслон, выставив перед собой щиты. Раздались взаимные угрозы и звон металла, но дальше ушибов дело не пошло. Обе стороны остерегались пускать в ход оружие, не желая проливать кровь своих же товарищей.

Сервилия изумило большое количество преторианцев, мешающих ему пройти к спальне. Лоялисты впали в замешательство, граничащее с унынием. Однако Сервилий не оставил своих попыток проникнуть в спальню и самому увидеть весь ужас происходящего там. Но теперь он действовал угрозами и просьбами.

Домициан, все еще живой, лежал на спине. Циклоп вырвал кинжал из руки Стефания, бормоча себе под нос, что Император преспокойно встретит свой сотый день рождения, если продолжать в том же духе. Парфений, задыхаясь, навалился всем телом на Домициана, прижимая его к полу. Он был близок к панике и готов расплакаться. В этот момент их глаза встретились, и Домициан словно загипнотизировал его. Парфений не мог отвести от его глаза.

— Парфений, почему? — с трудом выдохнул Домициан. — Я же доверял тебе. Чего тебе не хватало? Ведь я дал тебе все!

Парфению удалось, наконец, освободиться от взгляда Императора. Он отвел глаза в сторону.

— Прости меня! — прошептал он. — Не я обрек тебя на смерть. У меня не было иного выбора, кроме как идти с ними. Ты должен знать своего убийцу. Все это задумал и подготовил Марк Аррий Юлиан.

И в этот момент Парфению показалось, что душа вылетела из тела Домициана, словно смертельный удар Императору был нанесен этими словами, а не кинжалом, которым Циклоп аккуратно перерезал ему горло.

Домициан не почувствовал боли. Еще некоторое время его мозг продолжал работать.

«Итак, Марк, дружище, ты выиграл пальмовую ветвь. Ты — царь, а я остался в дураках. Думаю, что ты теперь испытываешь огромное наслаждение от того, что твой план удался не благодаря грубой силе, а благодаря твоей хитрости и невероятному терпению. Должно быть, это отняло у тебя целые годы. Ты был одержим манией убить меня. Лишь поэтому тебе удалось совратить преторианцев, мой двор, мою жену и вне всякого сомнения — Сенат. Ты добровольно обрек себя на пытки, лишь бы твой зловещий умысел не стал известен раньше времени. В тебе говорила ненависть эпических пропорций. Да, когда-то ты уважал меня, но это чувство было кратковременным и неустойчивым. Что заставило этот огромный и таинственный разум восстать против меня и спланировать это убийство? Если ты думаешь, что я хоть что-то понимаю, ты ошибаешься. Нет, мне ничего не понятно. Не обольщайся этой якобы достойной и благородной победой, Марк. Я умираю так, как умер Аристос, которого погубило подлое жульничество».

В спальню ворвался Сервилий. С обнаженным мечом он ринулся на пятерых убийц, которые все еще стояли на коленях, склонившись над телом Домициана. Стефанию выпало несчастье первым оказаться на его пути. Сервилий мгновенно расправился с ним, поразив метким ударом прямо в сердце. Не успел Стефаний повалиться на тело Домициана, как здесь уже оказались преторианцы Петрония, которые обезоружили Сервилия, рухнувшего под ударами их щитов и кулаков.

Остальные убийцы — Клодианий, Циклоп, Парфений и Сатур — были похожи на людей, которых грубо растолкали и заставили очнуться от одного кошмара, чтобы тут же погрузить в другой. Они медленно встали и с дрожью в коленях стали отодвигаться от страшного месива того, что несколько минут назад было Домицианом.

Преторианцы быстро заполнили помещение спальни. Заговорщики беспрепятственно добрались до двери. Легионеры мрачно наблюдали за ними в зловещей тишине, испытывая противоречивые чувства. Они не могли не презирать этих людей, запачкавших свои руки, их мучил стыд за то, что убийцы спокойно уходят, а они не могут их задержать. Разве можно отпускать злодеев, если на их руках еще не высохла кровь жертвы? И в то же время им было неудобно осознавать себя неблагодарными бездельниками. Ведь это убийство было подвигом, эта четверка отважилась убить тирана, и за это они должны были вынести их отсюда на плечах как героев.

Легионеры, стоявшие в прихожей, расступились, чтобы пропустить убийц. Выйдя в коридор, все четверо бросились бежать. Двое побежали к восточному выходу, двое — к западному. Яростное стаккато их удаляющихся шагов звучало для солдат насмешливым упреком: «Вы отпустили нас, дураки, вы нас отпустили!» Сервилий стал вырываться из рук легионеров Петрония и завопил во весь голос.

— Вы что, обезумили все? Немедленно в погоню за ними!

Все эти крики казались Домициану не более, чем воркование голубей. Его многочисленные раны ощущались не более, чем ушибами и совершенно не болели, если не шевелиться. Ему теперь совершенно не хотелось сопротивляться. Он чувствовал, как все дальше и дальше, кругами, подобными кругам на воде, в нем расходятся умиротворение и покой. Ему казалось, что все его тело погружается в теплую и приятную жидкость. Затем эта жидкость внезапно превратилась в толпу призраков, обступивших его со всех сторон, шептавших, трогавших его своими руками. Затем в его жилах заструилась замечательная морская вода, которая освободила его от тени и стала быстро поднимать его вверх. Домициан вообразил, что его сознание слилось с мудрым разумом Минервы. Теперь он мог ощущать все прошлое и настоящее с такой необычной, пугающей силой, что вся его жизнь оказалась чем-то вроде прозрачного водоема, дно которого было прекрасно видно на глубине сто саженей.

«Я был безумцем и не знал этого. Я думал, что иду по жизни в одном направлении, удаляясь от своих начал, где я чувствовал себя еще более никчемным, чем раб-убийца, сосланный в рудники. Однако я был как ослик с завязанными глазами, который ходит по кругу, крутя жернова. Я ступал по одной тропе всю жизнь, но всегда думал, что сменил ее. Все и всех я воспринимал одинаково — мне было неведомо многообразие жизни. Теперь я вижу, как мой отец и Марк Юлиан наблюдают за мной одними и теми же глазами, одним и тем же проницательным, проклинающим взглядом, от которого во рту становится горько. Марк, ты напоследок сказал, что я ожидал от тебя измены. Ну конечно же. Мой отец был первым в этом ряду предателей, а ты всего лишь его последователь. Мы все рождаемся опутанными узами проклятий, и редко кому удается выпутаться из них. Я, во всяком случае, не принадлежу к числу последних. С самого начала моя ревнивая ненависть была построена на страхе великого холода. Однако великого холода не существует. Почему я жил так? Я растратил свою жизнь как некто, родившийся богатым, но промотавший свое состояние в дурацких кутежах».

Призрак Домициана ощутил смятение и страх в умах людей, суетившихся вокруг его тела, этих маленьких, беспокойных, испуганных зверьков, попавших в ловушку внутри своих тесных черепов. Он же наслаждался своей свободой, не осознав еще в полной мере факта своей смерти. А когда он понял это, то «смерть» приобрела для него совершенно иное значение, нежели час тому назад.

«Вы, бедные насекомые, копошащиеся вокруг и притворяющиеся занятыми очень важными делами, вы освободили меня! Вы промучаетесь в суете мирской жизни лет пятьдесят или больше, пытаясь все это время в ужасе избежать того, что нисколько не страшно. Вы воздвигаете памятники смерти, почитая ее своим страхом. Я не завидую вам, тем, кто еще обладает жизнью».

Петроний склонился над телом Домициана, пересчитывая его раны. Двадцать семь. Затем он стал с трудом стаскивать кольцо с еще теплого, но уже вялого и безжизненного пальца Императора. В этот момент его охватил суеверный ужас. Эти страшные руки никогда больше не напишут еще один указ, который, например, изменит весь уклад жизни в какой-нибудь деревне Баэтики или повлияет на события в городах, расположенных в долине Нила. Тело, которое познало все наслаждения, которые только может дать жизнь, не испытывает больше ничего. Последний отпрыск династии Флавиев, принесших мир всему миру, построивших Колизей, превратился в бездушную плоть, которая вскоре будет смердить и разлагаться и которой будет посвящено целых несколько строчек в трудах историков.

— За это тебя поджарят в Гадесе! — взвизгнул Сервилий, обращаясь к Петронию. — Предатель, убийца, грязная свинья!

Петроний встал, спокойно подошел к Сервилию и посмотрел ему в глаза.

— Я оставляю твои слова без последствий, Сервилий… Будем считать их случайной оговоркой. Успокойся… Иначе я буду вынужден приговорить тебя к тридцати ударам плетью.

— Нет! — Сервилий задыхался в бессильной ненависти. — Ты больше не…

Он намеревался сказать: «Больше не начальник гвардии», но вовремя одумался, осознав наконец, что остался в меньшинстве. Несколько десятков преторианцев враждебно уставились на него, ожидая приказа Петрония.

— Люций Сервилий, выслушай меня внимательно, — сурово сказал Петроний, приподняв кулаком подбородок центуриона. — Предупреждаю тебя последний раз. Ты должен молчать. Твои слова — это речь изменника. Не твое дело определять, кто эти люди, убийцы или нет. Приговор на сей счет вынесет Император Нерва.

— Император кто?

И тут Сервилий наконец-то понял весь ужас и все величие содеянного. Если Нерва уже занял место на троне, значит, в заговоре участвовал весь Сенат. Петроний мог повести за собой гвардию, но он не располагал влиянием в высших сферах аристократии. Стало быть, ему принадлежала роль исполнителя и не более того. Да и сенатор Нерва не мог привести весь этот сложный и громоздкий механизм заговора. Он был человеком совершенно иного склада. За ним никогда не замечалось особого честолюбия. Кто же является автором этого великого преступления?

Сервилий убедился, что все прошло как в отлично отрепетированной пьесе. Все актеры прекрасно знали свои роли. Некоторого беспорядка, разумеется не удалось избежать. Слуги и придворные, охваченные паникой, бегали по коридорам, издавая душераздирающие вопли, а среди преторианцев случались ожесточенные препирательства и ссоры, но в целом заговорщики были хозяевами положения.

Кто бы ни организовал этот переворот, он знал свое дело в совершенстве и привлек к участию в нем только тех людей, без кого нельзя было обойтись. Все было расписано как по нотам. Главное — удалось избежать гражданской войны. Верные Домициану легионеры были моментально окружены и обезврежены ценой всего лишь одной смерти. Последний Император династии Флавиев был устранен от власти очень хитрым и ловким способом, который трудно было назвать преступлением.