Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 3 | Глава 59

Читать книгу Несущая свет. Том 3
3918+3372
  • Автор:
  • Перевёл: И. С. Соколов
  • Язык: ru

Глава 59

По истечении некоторого времени дверь гладиаторского выхода отворилась. Из нее вышли Акко и Метон. Осторожными шагами направились они к лежавшим на песке Аристосу и Ауриане, которые хоть и не подавали признаков жизни, тем не менее внушали благоговейный ужас и почтение. За Акко и Метоном, выстроившись в ряд, следовали пять младших наставников, вооруженные копьями и мечами.

Тупым концом копья Метон дотронулся до плеча Аурианы, но та не пошевелилась. Со стороны могло показаться, что она мирно спит, положив для удобства голову на плечо Аристоса. Ее темно-бронзовые волосы разметались во все стороны, образуя большой круг, накрывший этих двоих подобно савану. Метон с опаской обошел вокруг тел. Повернув копье, он острым концом откинул волосы в сторону и увидел лицо Аристоса. Поразившись увиденному, он попятился, со свистом втягивая в себя воздух, и столкнулся с Акко.

Никаких сомнений быть не могло. Аристос умер. Его лицо производило ужасное впечатление. Глаза выкатились из орбит и ошеломленно уставились в пустоту. Щеки приобрели багрово-черный оттенок, а открытый рот был похож на отверстие пустого бурдюка для вина. Вывалившийся из него язык придавал лицу жуткое сходство с физиономией Горгоны.

— Клянусь челюстями Цербера! — прошептал Метон, опять уронив волосы Аурианы на лицо Аристоса. — Она задушилась!

Успокоенные этим известием, младшие наставники поспешили подойти и окружили оба тела. Метон долго всматривался в человека, обучению которого он посвятил столько сил и времени, и чьи успехи обеспечивали ему неплохой доход. Его взгляд был полон печали. Так сожалеют о смерти любимой гончей или любимой певчей птице. Такого гладиатора, как он, больше не будет.

Тонкий слой песка, налипший на влажное тело Аристоса, делал его похожим на гигантского призрака. Огромная рука с мощнейшими мускулами бессильно валялась на песке. Теперь в ней не было мощи, она была не способна поднять даже себя. Метон держался от тел на почтительном расстоянии, словно там лежала только что убитая гадюка. Трудно было поверить, что Аристос больше не сможет причинить вреда даже мухе. Какой печальный и несолидный конец для одного из величайших гладиаторов, которых когда-либо воспитала Великая школа!

— Отважная женщина! — произнес Акко. — Она совершила невозможное и заплатила за это своей жизнью. Да это же чудо из чудес! Она убила Аристоса! Только подумать! Одна из моих учениц, ты же знаешь! Мы устроим ей похороны не хуже, чем Родану. Если понадобится, я сам соберу деньги.

С разных сторон стали доноситься крики недоумевающей публики.

— Кто победил?

— Аристос! Хватит! Вставай! — орали его поклонники. — Аристос — король!

Однако большая часть зрителей пребывала в замешательстве, не зная, радоваться или грустить.

Первым от шока, поразившего всех, оправился Метон. Он подошел к Ауриане, намереваясь стащить ее труп с тела Аристоса. За его спиной уже показались бежавшие рысцой нумидийцы, несшие двое носилок для мертвецов. Но едва лишь Метон протянул к Ауриане руку, она внезапно встрепенулась. Метон в испуге вздрогнул и резко отдернул руку.

Устало, с невероятными усилиями Ауриана приподняла голову — сонная Афродита, поднимающаяся из океана своих волос. Даже это простое движение показалось ей землетрясением и произвело титаническое воздействие на ее тело.

— Ауриния жива! — восторженно взревели тысячи глоток, заставив Метона заткнуть уши. — Да здравствует наша Ауриния!

Она протянула руку в запекшейся крови Метону, чтобы тот помог ей встать. Ее глаза не светились победным огнем, Метон это видел явственно. В них было лишь странное, теплое спокойствие, как будто она побывала в объятиях матери, утешившей ее после ночного кошмара.

Сторонники Аристоса стали снимать свои сандалии и швырять их в своего любимца, тщетно пытаясь заставить его встать. Они были уверены, что он жив и смеется в лицо смерти. Даже после того, как они увидели его лицо и после того, как нумидийцы кое-как взгромоздили его тушу на носилки, подняли их на плечи и направились к выходу, в их сознании никак не укладывалась мысль, что их кумир, непревзойденный король арены, погиб.

— Наказать ее! Отрубить ей голову! — злобно орали эти люди, оскалив рты и захлебываясь пеной.

Сторонники Аурианы откровенно потешались над ними, показывая на них пальцами. Многие же завсегдатаи Колизея еще долго упорствовали в своем заблуждении относительно мнимой смерти Аристоса, зловещий призрак которого никак не мог успокоиться. Некоторые утверждали, что видели его поздно ночью, когда он, войдя в свой излюбленный кабачок, потребовал кувшин вина. Другие настаивали на том, что он продолжает тренироваться втайне от всех. Они говорили, что Аристос очень ловко провел всех и обязательно вернется на арену, если не на этих Играх, то на следующих. Даже после его нынешних похорон, которые по своему размаху затмили государственные, все же оставались и такие, которые ничему не верили и утверждали, что сожгли тело другого, а Аристос жив.

Поднявшись с помощью Метона, Ауриана услышала бурю аплодисментов и восторженный рев публики, волнами захлестнувший Колизей. Ей показалось, что эти волны подхватили ее и понесли.

«Они ничего не знают обо мне, — подумала Ауриана, — ничего о том, почему я это сделала, однако нужно ли волне знать того, кого она несет?»

— Приведи коня! — приказал Метон помощнику. — Иначе мы не пробьемся сквозь толпу.

Ауриану поразило опьяняющее чувство свободы, какого ей еще не доводилось испытывать. Многолетняя погоня за Одбертом подавляла ее дух и господствовала над каждым ее поступком, а теперь все это внезапно кончилось, и Ауриана ощутила себя в совершенно ином состоянии — она могла быть женщиной или одиноким волком. Или туманом, встающим над озером. Перед ней словно тихо открылись ворота, о которых она даже не подозревала. Эту свободу у нее не могло отнять даже позорное рабство, как бы ее ни угнетали эти римляне. Эта свобода была внутри Аурианы. Однако такое состояние имело и некоторые особенности: она ощутила какой-то толчок, сопровождавшийся шумом, и вспышку холодного, неприятного света, словно она была младенцем, только что выползшим на свет из материнского чрева. Ей захотелось по-волчьи выть.

«А не избрать ли мне заодно и новое имя?» — мелькнуло у нее в голове, но она тут же передумала.

По амфитеатру распространилось озорное, бесшабашное настроение. Люди радовались смерти императорского фаворита, забыв о лучниках. Ауриане это напоминало ритуальный танец, который ее племя устраивало после победы. К этому времени все уже знали, что Домициан в спешке отбыл из своей ложи. Говорили, что он бежал в страхе, потому что главный прорицатель предупредил его о судьбоносном значении поединка. Выбором победителя Немезида должна была определить — жить или умереть Домициану. Все восприняли победу Аурианы как знак. Неужели тиран, называвший себя их повелителем и богом, надолго переживет своего фаворита?

К Ауриане подвели тяжелую ломовую лошадь серой масти. Помощники Метона наскоро перевязали ей раны кусками серой ткани, помогли сесть на широкую спину животного. Ауриана тут же наклонилась вперед, обхватив шею лошади руками. У нее сильно кружилась голова. Метон вовремя поддержал ее и не дал упасть на землю.

— Король умер! — доносилось с плебейских мест. — Да здравствует королева!

Эта реплика вызвала бурю свиста и возмущенных криков сторонников Аристоса, которые пустили в ход сандалии, градом посыпавшиеся на сторонников Аурианы. В ответ на это стены Колизея потряс мощный громовой клич, исходивший, казалось, из одной глотки и бросавший вызов не только приверженцам Аристоса, но и самому Императору.

— Ауриния царствует!

И если до этого у кого-то были сомнения относительно победителя, то теперь даже на самой отдаленной улочке узнали его имя.

Ауриана — царица.

Она почувствовала легкий толчок в сердце, вспомнив странное пророчество Рамис: «Ты будешь царицей смерти».

Царица без царства. Они лишь представляют ее царицей в своих мыслях, и то не долее, чем цветет мак. Для внешнего мира это пустяк, которым можно пренебречь, но во внутреннем мире он приобретает совершенно иное значение.

Разозлившиеся поклонники Аристоса рявкнули из последних сил, что король — Аристос, но этот последний клич послужил сигналом, по которому враждующие стороны тут же набросились друг на друга. Разгорелось настоящее побоище с проломленными черепами, носами, выбитыми зубами. Проходя под аркой победы, конь-тяжеловоз, на котором сидела Ауриана, испуганно храпел и мотал головой.

В амфитеатре, между тем, опять воцарилось относительное спокойствие. Увидев лучников, с кошачьей ловкостью спускавшихся к проходам, зрители поумерили свой пыл. Сложнее было утихомирить толпу, буйствующую перед Колизеем и на прилегающих к нему улицах. Те, кто любил Аристоса, оказались в явном меньшинстве, но несмотря на это, превосходили в агрессивности сторонников Аурианы. Выкрикивая хором его имя как своего рода боевой клич и вооружившись чем попало, они стали бродить по городу и громить лавки и кабачки тех, кто, по их мнению, отличался недостаточной преданностью к погибшему кумиру. Однако их противники, поначалу опешившие, тоже недолго дремали. Они схватили обломки амфор, плетки, которыми погоняют волов, палки и под аккомпанемент здравиц в адрес Аурианы напали на приверженцев Аристоса. Каждая вторая улица стала полем боя. Чтобы навести порядок, власти вынуждены были пустить в ход городские когорты и привести в готовность пожарные команды, оснащенные ведрами, потому что обилие лепящихся друг к другу деревянных строений делало угрозу пожара чрезвычайно реальной. Планций объявил об отмене оставшихся в программе выступлений, но покинуть императорскую ложу до начала беспорядков не успел и теперь вынужден был оставаться там. Приверженцы Аристоса частично возлагали на него вину за гибель их кумира. Зная это, он не рискнул высунуть нос из Колизея без охраны в несколько сотен стражников, которых не было в его распоряжении.

Когда Ауриана въехала в отгороженный деревянными щитами проход, ей стало ясно, почему Метон приказал привести коня. Щиты были сломаны и опрокинуты, и в проходе толкались возбужденные люди. Если бы не рослый, мощный конь, ее запросто могли затоптать ногами в суматохе. Эта толпа, по крайней мере, была настроена дружелюбно. Люди простирали к ней руки, старались дотронуться до нее. Они тянули коня за узду, вешали на его шею венки из роз. Никто на этот раз не бросался на ее одежду с ножницами. Было похоже, что к такому великому предзнаменованию, как ее победа, они предпочли отнестись с почтением, опасаясь гнева богов.

Для этих людей Ауриана была крайне странным зрелищем, которое их беспокоило. Она была мало похожа на гладиатора, который только что покинул пределы арены. Ее облик скорее напоминал вакханку, возвращающуюся домой после бурно проведенной ночи где-нибудь на вершине горы, заросшей лесом. Они ощущали влияние той дикой, первобытной силы, которая пока затаилась в ожидании своего часа на окраине цивилизации. Волосы, рассыпавшиеся в полном беспорядке и скрывавшие ее лицо, во многих местах слиплись от крови и были усыпаны лепестками роз. Вся голова Аурианы была похожа на заброшенное поле, заросшее дикими цветами. Повязки, сделанные наспех, размотались. Казалось, что она скакала на коне по лесной чаще и в клочья изорвала одежду. Раскрасневшиеся щеки, пылающий взор, следы черной краски, которой были подведены ее глаза, делали ее похожей на некую яростную, не знающую преград амазонку, живущую охотой на зверей. Теперь же, надеялись многие, доставив предзнаменование и возвестив о начале краха мирового порядка, она удалится в тот суровый, пустынный край, откуда она пришла.

Ауриане казалось, что весь мир перед ней мерцал и поблескивал, словно омытый чистым дождем. Воздух дрожал от звуков труб, хотя, и она это прекрасно знала, музыка звучала только в ее голове. Вдыхая этот воздух, она вдыхала разум Фрии и чувствовала в себе огромную любовь к жизни, которая роднила ее со всеми вещами, живыми и неживыми. Эта любовь вытеснила из нее страх и давала способность ночью пройти по кладбищу. Она слышала, как где-то в глубине земли били большие барабаны, а высоко в небесах ее глаза ясно различали Фрию, восседавшую на троне из цветов. Взгляд Аурианы был по-прежнему устремлен в толпу, но в какой-то момент ее восприятие обострилось, а в глазах появилась дымка неопределенности. В этот момент к ней явилось внутреннее озарение, и она вдруг получила знание, широким потоком вливающееся в ее мозг. Переживая это, Ауриана сидела на коне очень спокойно, вслушиваясь в себя. Ей захотелось вскричать от радости, но знание, полученное сейчас, принесло с собой странную и не лишенную приятности немоту.

Приближался катаклизм. Она знала это так же точно, как то, что ехала на лошади. Она почувствовала жуткий шорох, что-то огромное напряглось, собираясь с силами и готовясь к прыжку.

Сегодня зашатается земля.

Ауриана хотела сказать людям: «Успокойтесь Перестаньте буйствовать. Скоро на вас снизойдет благодать. Случится чудо, когда земля перестанет трястись, у вас будет сто лет мира, вами будут править разумные и добрые Императоры».

Затем к ней пришла уверенность, что Марк Юлиан жив и парит в центре этого катаклизма. В действительности он и является его причиной.

Марк Юлиан жив! От радости ей захотелось обнять коня за шею. Но затем она почувствовала, что вокруг Марка, окутывая его, словно болотный туман, сгущаются темные, свирепые силы. Ауриана сильно встряхнула головой, пытаясь избавиться от этого наваждения. Когда же видения будущего оставили ее, лишь крайняя физическая слабость помешала ей закричать и броситься на землю, в отчаянии заколотив по ней руками. Она уверяла себя, что Марка не пытают. Возможно, это ошибка. Лихорадочно она стала перебирать в уме случаи, когда ее предчувствия оказывались ошибочными.

«Фрия, сделай так, чтобы и в этот раз я ошиблась. Он жив, одно это само по себе хорошо. А если ему повезет, он выберется оттуда, как выбирался из других опасных положений».

Но эти размышления мало утешили ее.

Приблизившись к арке въезда в Великую школу, Ауриана заметила с полдюжины гладиаторов Первого яруса, которые стояли в тени, отбрасываемой этой аркой. Они буквально сверлили ее взглядами, от которых веяло ненавистью и желанием расквитаться с ней. Все обитатели Первого яруса представляли собой тесно сплоченное братство и лишь они одни имели право на убийство своего собрата. Многие из них относились к Аристосу как к брату или как к сыну. Но даже те, кто не испытывал к нему особо теплых чувств, считали, что Ауриана обесчестила и насмеялась над всем их сословием. Уже одно то, что она была женщиной, само по себе было для них оскорблением. Еще хуже было то, что она задушила его своими волосами, отказав ему в его естественном праве умереть от меча. Как только Ауриана оказалась рядом с аркой, один из них встретил ее взгляд, ухмыльнулся и медленно провел рукой наискосок по горлу.

Они убьют ее. В этом не было никаких сомнений. На арене или вне ее, на тренировке или за обедом. Если она останется жить в Риме, дни ее сочтены.

— Мы отведем тебя в казармы Второго яруса, — крикнул ей Метон. — Придется приставить к тебе стражника и держать его днем и ночью. Я не знаю, что делать с тобой дальше.

Ауриана кивнула. Затем ей вдруг вспомнился Эрато.

— Ты спасешь меня от дружков Аристоса, но кто спасет меня от Эрато? Должно быть, он уже готовится поставить меня во дворе в качестве мишени для тренировок копьеметателей. Боги дают мне время собраться с силами, прежде, чем состоится наша встреча.

Метон вздрогнул. Ему показалось, что она уже все знает, однако это было не так. В его глазах вспыхнула скорбь, которую он сейчас же постарался заменить своей обычной циничной отчужденностью и безразличием. Он схватил Ауриану за руку и притянул поближе к себе.

— Тебе не придется больше увидеть его, Ауриана, — сказал он приглушенным голосом. — Эрато уже уплатил дань за перевозку Паромщику. Зная его характер, можно с уверенностью сказать, что он попытался сбить цену.

— Что? — шепотом спросила она, внезапно оцепенев, словно из нее мощным ударом вышибли дыхание, и черная грусть медленно стала просачиваться в ее сознание. — Это что, нелепая шутка?

Да, она это не предвидела.

— Я сказал правду, Ауриана. Мне сообщили эту весть незадолго до конца вашего поединка, — он заставил Ауриану наклониться еще ниже, посмотрев при этом направо и налево, опасаясь соглядатаев. — Это сделали головорезы Планция. Они засекли его розгами насмерть в казармах городских когорт.

На глаза Аурианы навернулись слезы. Ее тело встряхнули судороги, но она все же овладела собой и удержалась от рыданий. Потупив голову, она закрыла глаза, и тут же перед ней предстала нарисованная воображением картина зверской расправы с Эрато. Ей стоило большого труда избавиться от этого видения.

«Эрато! Неужели это случилось именно с тобой? Ты был добрым человеком, и я тебе многим обязана. Ты подарил мне проблеск надежды, когда я была раздавлена горем. Благодаря тебе я смогла вздохнуть чуточку свободнее. Ты был честен, хотя никто тебя к этому не принуждал. Я не верю в твою смерть! Как бы ты удивился, увидев, что я оплакиваю тебя! Я знаю, что ты думал, будто бы ничего не значишь для меня, но это не так. Фрия, будь добра и нежна к его душе, хотя он почти забыл тебя и знал тебя только в образе Немезиды».

Она положила руку себе на живот, и ощущение новой, пробуждающейся жизни внутри себя подействовало на нее как целительный бальзам. Одну жизнь боги забирают, а другую дают взамен. Обмен никогда не бывает равноценным. Забирают больше, чем дают, но потеря восполняется надеждой. Фрия — хитрая и милосердная мать.

Хаос печали вернулся, ужалив ее острой болью, когда перед ней вновь возник образ Марка Юлиана. Теперь она заплакала и не стыдилась своих слез. Она беззвучно оплакала их обоих.

«Марк, это невыносимо. И все же было бы еще хуже, если бы этого никогда не случилось, если бы я никогда не узнала тебя. Что станет со мной и с Сунией? Я хочу выплакать свою боль и тревогу луне. Меня одолела такая усталость, что я смогу проспать семь лет не просыпаясь».

Толпа еще продолжала шуметь, а конь вместе с растрепанной всадницей уже растаял в темном, зияющем пустотой проходе под аркой. В воздухе витала одна мысль, бывшая у всех на уме: «Она не могла сделать то, что сделала». Для многих было бы легче поверить, что Ауриана никогда не существовала, что она — плод коллективного воображения, один из призраков, который материализовался на перекрестках времени, чтобы обозначить смену эпох.