Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 3 | Глава 50

Читать книгу Несущая свет. Том 3
3918+3381
  • Автор:
  • Перевёл: И. С. Соколов
  • Язык: ru

Глава 50

Следующая весна принесла с собой не только обычную лихорадку и дожди. Поколения, которым посчастливилось жить во времена с мягкими и гуманными нравами, знали этот период под одним простым названием — террор.

Причиной ему стал мятеж Антония Сатурнина, который тогда начальствовал над двумя Рейнскими легионами, расквартированными в Могонтиаке. Сатурнину давно уже было известно о намерении Домициана расправиться с ним, поскольку его имя тоже значилось в списке, копию с которого на мягком обрывке пергамента ему показали. Игра втемную утомила его, и он решил нанести удар первым. К этому его в немалой степени побудила растущая вражда легионеров к Императору. Момент казался вполне подходящим, и Сатурнин решил не упускать его. Увенчайся эта попытка успехом, и он становится самым могущественным человеком на свете. Чтобы наверняка привлечь на свою сторону симпатии легионеров, он изъял сбережения солдат, хранившиеся в крепостном здании, где находилась его резиденция, и распространил слух, что это сделано по приказу Домициана. Этот эпизод был мало похож на тщательно спланированный и продуманный переворот, который готовил Марк Аррий Юлиан. Это был безумный по своей смелости шаг. Так дошедшая до предела отчаяния жертва внезапно нападает на своего мучителя, заметив какую-нибудь слабину в нем.

Домициан сразу же понял, что ему угрожает самая серьезная опасность за все время его правления. Соглядатаи донесли ему, что к восстанию могут присоединиться еще десять легионов, находившихся в северных провинциях. С часу на час он в страхе ждал известий об их намерениях. Они находились на марше в Рим под общим командованием Сатурнина. Восточные легионы, возможно, и сохранят верность Императору, но они были слишком далеко. Даже если бы они выступили тотчас же, все равно не успели бы прибыть в Рим и сохранить его власть и жизнь. Он никак не мог отделаться от мысли, что Нерон, оказавшись в подобной ситуации, струсил и совершил самоубийство. Но Домициан был слеплен из иного теста. Будучи загнанным в угол, он прятал свой страх подальше и не позволял ему проявляться, пока не минует кризис. Перед лицом опасности он проявлял обычно хладнокровную решительность и наносил противникам сокрушительные удары.

Возглавив преторианскую гвардию, Домициан не терял времени и отправился ускоренным маршем в Верхнюю Германию. По пути шпионы сообщили Императору, что ряды мятежников пополнились за счет недавно покоренных хаттов, которых Сатурнин охотно принимал к себе на службу. Страх обуял все население Галлии при мысли о том, что на их поселения могут напасть мстительные и свирепые варвары.

И все-таки пока удача сопутствовала Домициану, который, пройдя — лишь половину расстояния, отделявшего его от Могонтиака, получил радостные известия. Оказалось, что хатты, огромной массой собравшиеся на восточном берегу Рейна и уже готовившиеся соединиться с мятежниками, не смогли перейти по льду, потому что накануне ночью река начала вскрываться. Вслед за этим Максимиан, командовавший легионами в Нижней Германии, выступил в поход против Сатурнина и нанес ему сокрушительное поражение. Голова изменника, завернутая в холст, пропитанный медом, вместе с уверениями в почтительной преданности была прислана Домициану.

Император, вглядываясь в мертвые глаза своего врага, размышлял о том, что его сберегает божественное провидение так же, как оно сберегало Александра Македонского. Очевидно, поражение не является его уделом.

«Минерва всегда будет сокрушать моих врагов. Сатурнин, должно быть, сошел с ума, бросив вызов мне, посланцу богов».

Однако превосходное настроение Домициана моментально испарилось, едва по прибытии в крепость на Рейне, его уведомили, что победоносный Максимиан осмелился спалить весь архив Сатурнина. Теперь Император никогда не сможет узнать, кто же сохранил ему верность, а кто предал. Чем больше он обдумывал это, тем больше его охватывал гнев. Максимиан отважился на этот поступок, чтобы спасти многих людей от мести Домициана, но это только ухудшило положение, потому что тот, не ограниченный фактами, мог предаваться самой необузданной фантазии, в которой находилось место любому. Мятеж был лишь подтверждением того, о чем он давно говорил, но все вокруг не соглашались: что Империей правили отъявленные негодяи и изменники всех рангов. В том, что его подозрения оправдались, он находил мрачное и извращенное удовлетворение. Страх, который до этого был всегда вместе с ним, но не владел его душой, не диктовал ему свою волю, стал пропитывать его до костей и до конца дней остался единственным повелителем Домициана.

Процессы над изменниками начались еще тогда, когда он находился в Верхней Германии, и он продолжал вести их в течение всего похода. Допрашивая легионеров-мятежников, он вздергивал их на дыбу, не обращая ни малейшего внимания на закон, запрещавший пытки римских граждан для получения показаний. По Риму поползли слухи, что Домициан сам допрашивал подозреваемых, а в это время его заплечных дел мастера прижигали половые органы несчастных раскаленными клеймами. Ежедневно в Рим прибывали нарочные с отрубленными головами изменников, которые надлежало выставить на ораторской площадке в Старом Форуме. Из всех офицеров, которых допрашивал Домициан, спастись, как утверждала молва, удалось лишь одному, юному центуриону, который заявил, что приходил к Сатурнину не как участник заговора, а в качестве его любовника. Женоподобное лицо центуриона возбудило в Домициане сильное желание совокупиться с ним, и он отложил судебное заседание, сославшись на необходимость получения дополнительных сведений. В течение всего дня он наслаждался телом этого юноши, а потом объявил, что обвиняемый своими искусными ласками доказал свою полную невиновность. Центурион был освобожден от преследований.

Вернувшись в Рим, Император обрушил свою ярость на сенаторов, в которых, по его глубокому убеждению и крылась главная причина того, что его долгий и прочный союз с армией дал трещину. После мятежа у него осталось чувство, что легионы похожи на влиятельную и могущественную супругу венценосца, которая начала тяготиться моногамным браком и все чаще посматривает на сторону. Сенат же кишит ее потенциальными соблазнителями. В этом союзе у него был партнер, который не поддавался устрашению. Эта «супруга» требовала постоянного ухаживания и уважения. Однако, если нельзя силой обеспечить ее верность, можно терроризировать ее будущих соблазнителей, и Домициан начал действовать именно в этом направлении с присущими ему рвением и жестокостью.

Прежде всего Сенату было вменено в обязанность судить и выносить приговор своим членам. Куда только делась прежняя неохота Домициана играть роль тирана — теперь ему не было нужды прибегать к отравленным иголкам. Имя жертвы и приговор сообщались сенаторам заранее, перед началом каждой сессии. Процесс следовал за процессом, словно пьесы с разными действующими лицами, но с одинаковым сюжетом. Обвинение было всегда одним и тем же, но доказательства зачастую приводились совершенно смехотворные. Один сенатор погиб лишь из-за того, что велел изобразить в своей спальне карту мира. Этот факт сочли доказательством желания обвиняемого править всем миром. У другого сенатора пострадала жена. Слуги донесли, что она раздевается перед статуей Домициана, стоявшей в доме. Несчастную обвинили в насмешке над божественным происхождением Императора.

Доносы стали профессией и страстью. Гражданам низших сословий оно сулило быстрый путь к обогащению. Многие виллы на побережье доставались тем, кто доносил на их хозяев и был виновником пролития невинной крови. Это была очень прибыльная игра, в которую мог играть каждый. Все, что нужно было сделать мужчине или женщине — это договориться с одним из помощников Вейенто. Через пару дней верноподданный гражданин оказывался в кабинете всесильного вельможи и сообщал о факте измены, после чего ему вручался кошелек с суммой, достаточной для покупки упряжки скаковых лошадей или повара, достойного самого Апиция[18].

Если доносчика начинали мучить укоры совести, то этого недомогания легко было избежать, читая ежедневные дворцовые бюллетени, которые писались в Старом Форуме. Там он мог узнать, к примеру, что человек, на которого он донес, брал взятки, поклонялся чужеземным предрассудкам, осквернял храмы, предавался в них любви с женщинами и мальчиками и вообще был негодяем и изменником, чуть было не погубившим всю Империю.

Постепенно ростры[19] украшались все большим количеством сенаторских голов, охраняемых стражниками, чтобы помешать родственникам казненных похитить их и предать достойному погребению.

Домициан поступил очень мудро, избрав такое место, мимо которого не могли пройти рядовые граждане, сновавшие по своим житейским делам. Теперь на них падали мрачные тени от почерневших голов. Некоторые ухмылялись, словно сатиры из Гадеса сквозь нимбы из жужжащих мух, напоминая живущим о бренности человеческого существования. Некоторые поражали гримасами нечеловеческой боли, навсегда запечатлившейся на их лицах. Казалось невероятным, что когда-то эти головы принадлежали живым людям. Едва лишь намечались первые признаки сумерек, как на старом Форуме не оставалось ни одного прохожего. Днем же люди с тревогой пробегали взглядом по ужасным рядам — дворцовый чиновник мог внезапно обнаружить здесь голову своего пропавшего приятеля или родственника, плебей находил своего патрона еще до объявления о предании того суду.

Марк Юлиан старался как мог, спасая всех, кого еще можно было спасти. Однажды в его доме целый месяц прятались трое детей казненного сенатора. Домициан наверняка бы умертвил их, чтобы, став взрослыми, они не отомстили за отца. Затем Марк Юлиан помог им выбраться из города на дне телеги под грудой мусора. Детей других казненных он приютил в своей школе под видом переписчиков книг. Ему также удалось уберечь от казни двух своих коллег, сообщив Домициану, что эти сенаторы обанкротились, но упорно скрывали это обстоятельство. Его расчет оправдался. Домициан не видел никакого смысла в том, чтобы тратить время на преследование людей, у которых нечего было отбирать. Облагодетельствовав легионы щедрыми дарами, Император опустошил казну, и теперь ее срочно нужно было пополнять.

Особую тревогу у Марка Юлиана вызывало положение сенатора Нервы, но неизменное добродушие последнего помогало до поры до времени усыплять подозрения Домициана, который считал Нерву недалеким стариком, который вот-вот впадет в маразм.

Оставалось всего лишь одно препятствие, которое мешало Марку Юлиану назначить точный день исполнения его замысла — он никак не мог завоевать доверия обоих префектов преторианской гвардии. Один из них, Норбаний, до начала террора уже склонялся к переговорам с Марком. Каковы бы ни были репрессии, поражавшие своей кровавой свирепостью, Домициан главным образом обрушил их на сенаторов. Отказ преторианцев поддержать переворот означал бы переход заговора в гражданскую войну сразу после убийства Императора. В этом случае и Риме не осталось бы ни единой канавы, не заполненной кровью, а многие цветущие города превратились бы в пустыню.

* * *

Эрато передал Марку Юлиану просьбу Аурианы о встрече сразу после начала мятежа, но тот не осмелился пойти на такой риск. Его особняк находился под неусыпным наблюдением соглядатаев Вейенто, который буквально землю рыл носом, стремясь раскопать хоть малейший признак коварных умыслов Марка против Императора. Кроме Вейенто оскорбленная Юнилла тоже подсылала своих людей. Однако он так опечалился переживаниями Аурианы, что в конце концов забыл об осторожности и назначил встречу. Правда дважды под давлением обстоятельств ему пришлось переносить ее. Наконец, она была назначена на весну, на день праздника Флоры. Во время этого праздника на улицах Рима несколько дней царило всеобщее веселье, кругом шатались пьяные, кружились карнавалы, кутилы в масках разбрасывали пригоршнями люпин, а на улицы выпускали зайцев, козлов и других животных, символизировавших плодородие. Марк надеялся, что в этой суматохе Ауриане удастся проскользнуть незамеченной. Чтобы еще более обезопасить ее, он решил устроить свидание не у себя в доме, а в особняке Виолентиллы, богатой вдовы сенатора, который тоже входил в число заговорщиков.

Эрато испытал большое облегчение, когда узнал о встрече, так как видел, что Ауриана все больше и больше впадает в меланхолию. Ее выздоровление продолжалось около семи месяцев, и поклонники не раз уже выражали по этому поводу свое шумное нетерпение. Вернувшись на арену, она победила в трех поединках в течение одного месяца и завоевала этим еще большую славу. Один шалун даже установил перед храмом Венеры чучело в наряде гладиатора, имевшее сходство с Аурианой. И жрецы храма были шокированы тем, что перед чучелом было совершено больше жертвоприношений, чем в храме, на алтаре богини. Продавцы сувениров быстро открыли для себя источник доходов. Они стали продавать локоны волос, уверяя покупателей, что они срезаны с головы Аурианы.

— У самого безмозглого барана больше ума, чем у этих дураков, — заметил по этому поводу Эрато. — Волос на твоей голове нисколько не убавилось, хотя город наполнен ими.

Индийский тигр был убит легко и красиво, но эта легкость досталась за счет многих часов кропотливой подготовки. Ауриана настояла на том, чтобы ей разрешили самой отобрать зверя, после чего долго изучала его повадки. Вечером накануне поединка она примирилась с тигром, испросив у его духа прощение за смерть тела, в котором тот обитал. Когда наступил решающий момент, зрителям показалось, что тигр сам очень охотно прыгнул на клинок Аурианы.

Первым ее противником среди гладиаторов стал человек по имени Тараний, которого Эрато выбрал из числа тех, кто одержал по одной победе. Поединок проходил по всем правилам и напоминал хорошо разыгранную трагедию, способную держать зрителей в напряжении до самого конца. Каждый точный удар вызывал у публики взрыв аплодисментов. Ауриана вновь ощутила себя птицей, высоко парящей в небе. Поединок завершился быстро. Тараний был слишком самоуверен в начале боя, полагая, что победа над Персеем досталась Ауриане в результате колдовства. Он даже не потрудился научиться отражать ее мощный встречный колющий удар. Ауриана не убила его, и толпа разрешила ей оставить Таранию жизнь. Все помнили схватку с Персеем и знали, чего хочет их любимица. Тараний выжил во многих последующих схватках и вскоре был освобожден. В старости он рассказывал внукам легенды об Ауриане.

Никогда за всю историю Рима не устраивалось столько Игр, как в эти суровые времена, и граждане почувствовали себя облагодетельствованными Императором. Колизей был совершенно иным миром, в котором царила иллюзия, что государство управляется снисходительной и умелой рукой. Это было единственное место, где Домициан мог моментально успокоить ворчание публики и заставить ее лизать ему руку одним лишь приказанием вывести на арену Аристоса, устроить представление со слонами или показать Ауринию. Это помогало ему погружаться в мир фантазий, где он ощущал себя абсолютным повелителем, перед которым трепетало небо.

Накануне тех дней, когда Ауриана должна была выходить на арену и вечерами после ее побед под окнами ее комнаты собирались поклонники и горланили песни пьяными голосами, прославляя мужество своей любимицы. Это продолжалось до тех пор, пока не появлялся Вигилий и не прогонял их.

— Они вовсе не так уж и без ума от тебя, — заметила Суния после восьмой победы Аурианы, когда крики поклонников мешали им заснуть. — Когда они выкрикивают твое имя, на самом деле они имеют в виду совсем другое: «Смерть Императору!» А по-моему, все они вполне заслуживают того, чтобы ими правил этот тиран.

Суния замолчала и в нерешительности посмотрела на подругу.

— Ауриана… он был здесь сегодня?

Неловкое молчание сделало лишними всякие слова.

— Нет, — все же ответила Ауриана. — Его не было. Но неужели он должен приходить сюда каждый раз? Есть много причин, мешающих ему сделать это. Возможно, его задержали дела… Да и потом он мог… Суния, как ты думаешь, почему из всех важных вельмож только ему одному удалось остаться в живых?

— Ауриана, я не могу поверить в то, что с ним случилось несчастье, да и ты должна думать только о хорошем. Эрато сказал бы тебе, если что не так. Такие люди, как Марк Юлиан, не исчезают бесследно. Об этом обязательно узнали бы все.

Факелы веселящейся толпы отбрасывали дрожащий свет на стены их камеры. На постелях виднелись смутные очертания фигуры Аурианы, свернувшейся калачиком. Суния осторожно прикоснулась рукой к ее плечу и обнаружила, что любимица публики содрогается от беззвучного плача, явно не желая давать волю своим чувствам. Суния тут же убрала руку прочь.

«Она любила Деция, — подумала Суния, — но та любовь была другой. Это тревожит меня. Марк Юлиан для нее все равно, что поток воздуха, поднимающий птицу. Фрия, хранительница влюбленных, сбереги ее!»

В том ноябре, в ходе плебейских Игр у Аристоса был самый страшный испуг с того времени, как он попал в плен. Ему выпало сражаться с Гиперионом. Схватка длилась почти час, пока не объявили вынужденный перерыв. Позора в том не было, так как Аристос знал, что их силы равны. Когда поединок возобновился, Гиперион, изловчившись, выбил меч из его руки, затем он заставил Аристоса встать на четвереньки и победно поставил ногу на его спину, словно собирался использовать ее как подставку для того, чтобы вскочить на лошадь.

Аристосу еще никогда не приходилось оказываться во власти публики. Мишура славы всех его прежних побед мигом слетела с него, и он почувствовал себя маленьким, жалким и беззащитным, словно общипанная курица.

Публика, которая, затаив дыхание, следила за этим небывалым зрелищем, в мгновение ока растопила своими напряженными взглядами тот лед неприступности, которым Аристос окружил себя за всю свою жизнь в Риме. Он снова был мальчиком, привязанным к дереву и ожидающим, когда Видо отстегает его плетью. Люди охотно пощадили его и, несмотря на поражение, не стали любить его меньше. А когда на следующий день мальчишки на улицах стали разыгрывать этот поединок, победа отдавалась ему, так как трудно было даже представить, что он может проиграть. Сам он был уверен, что его звездный час миновал, и виной этому стало проклятие рун. Отныне его судьба походила на тело, которое с виду было здоровым и полным сил, а изнутри его уже начали подтачивать черви.

Вечером после схватки он вошел с факелом в свою комнату, и здесь его ожидал такой сюрприз, от которого у него поджилки затряслись. Он расплакался как ребенок и, пятясь задом, вышел из комнаты.

На противоположной от входа стене он увидел рунический знак, словно начертанный рукой призрака. Это был знак бога войны Водана. Он был начертан кровью в перевернутом виде. Смертельное проклятие. На матрасе лежало его короткое копье из липовой древесины — символ Водана, того, кто был хранителем священной силы рун. Копье было разломлено пополам, а между его разломанными концами была поставлена маленькая статуэтка Нигеллении, которую многие германские племена признавали богиней смерти. Здесь ее называли Геллой. Глаза статуэтки казались живыми. Они смотрели на Аристоса равнодушно и безжалостно. Все это можно было истолковать совершенно четко — если он не ответит на вызов Аурианы, Гелла разорвет его пополам.

Если бы сейчас перед ним появился призрак самого Бальдемара, даже это не вызвало бы столь сильного потрясения. Ведь Аристос знал, что весь Первый ярус находился под усиленной охраной, и невозможно было вообразить, чтобы Ауриане удалось незаметно сюда проскользнуть и исполнить этот ритуал.

Аристос потребовал, чтобы его перевели в другую камеру. Эта просьба была удовлетворена.

«Ну что ж, пусть будет по-твоему, ты, демон в обличье женщины, отродье убийц, нарушивших закон гостеприимства. Я изрублю тебя на мелкие кусочки, которые можно будет скормить любимым рыбам Юниллы».

На следующий вечер, обгладывая мясо с бараньей лопатки, он с превеликим интересом слушал жалобы Ментона, который в беседе с коллегой-наставником сетовал на плохую организацию ежегодных Игр в честь Августа. Они проводились, чтобы отпраздновать день рождения одного из полководцев, человека, которого, как слышал Аристос, именовали то Октавиан, то Август. Он одержал победу в великом морском сражении над чужеземной царицей Клеопатрой и ее коварным любовником Марком Антонием.

— Первый день пропал зря, — говорил Метон, скорбно покачивая головой. — Морское сражение было инсценировано бездарно и примитивно. Оно превратилось в бессмысленную бойню с кучей трупов. А на следующий день затеяли спектакль с переодеваниями гладиаторов, чтобы публика поломала голову, пытаясь угадать, кто есть кто на самом деле, хотя в действительности всем на это было глубоко наплевать. И вот они хотят, чтобы в таких играх принимали участие гладиаторы с именем, причем добровольно. Какой человек, добившийся известности рискуя своей жизнью, добровольно вызовется сражаться в маске! Ведь ему нужна слава. Тот, кто придумал эту глупость, годится только для того, чтобы устраивать игры в Паннонии!

Задав несколько осторожных вопросов, Аристос выяснил, что все гладиаторы в тот день были переодеты в известных деятелей из истории Рима. Главным событием должен был стать поединок между Клеопатрой и ее злополучным любовником Марком Антонием. Он узнал также, что подобное представление устраивалось еще при Тите, а роль Клеопатры тогда играл мужчина с гибкой фигурой.

«Если тот план, который я задумал, удастся, — подумал Аристос, — то бьюсь об заклад, Клеопатрой будет на этот раз женщина. Это дар Водана, посланный мне в знак того, что руны больше не враждуют со мной. Никому не будет известно, кто скрывается под той или иной маской до тех пор, пока мы не встретимся лицом к лицу перед публикой. Мой авторитет не пострадает от того, что я буду биться с женщиной».

Аристос решил, что не стоит откладывать дело в долгий ящик и на следующий же день вызвался выступать в образе Марка Антония. Секретарь магистрата Планция, бывшего устроителя Игр, даже не поверил своей удаче, поняв, какая крупная рыба шла в его сеть. Теперь Игры запомнятся надолго, а хозяин наверняка щедро вознаградит своего верного слугу, узнав о такой удаче. При этом Аристос угрожал секретарю медленной и мучительной смертью, если тот проговорится об этом кому бы то ни было из персонала Великой школы.

Затем Аристос отправил своего прихвостня Акробата к Ауриане с предложением сразиться. Акробат приблизился к ней своей вихляющей походкой в тот момент, когда она уходила с тренировочной площадки, проталкиваясь сквозь толпу зевак. Жонглируя разноцветными шарами, чтобы скрыть свою истинные намерения, Акробат преградил путь Ауриане. Он был одет в тонкую красно-голубую тунику, а изо рта у него несло запахом рыбного соуса и чесноком.

— Антоний желает встретиться с Клеопатрой, — произнес он с насмешливой торжественностью, словно декламировал выученный наизусть текст из какой-нибудь драмы. — Он преподаст ей урок, который она не сможет запомнить, поскольку мертвые лишены способности помнить. Но это произойдет только в том случае, если трусливая овца, стоящая передо мной, согласится играть роль царицы.

Акробата встревожило торжествующее выражение, появившееся в глазах Аурианы. «Аристос прав, — подумал он. — Это существо родилось от совокупления Марса с Бешенством».

— Скажи ему, — ехидно усмехнувшись, произнесла Ауриана, — что Клеопатра дрожит от радости, что он, наконец, пожелал встретиться с ней в поединке и что она с нетерпением ждет этого дня.

Тем вечером Суния и Ауриана весело обнялись у себя в камере. Пока все шло так, как они задумали.

— Мы выиграли! — воскликнула Ауриана. — Чудовище проглотило наживку.

— Хвала богам за их мудрость! — сказала Суния и, смеясь, упала спиной на постель. — Ничто на свете больше не заставит меня войти в его вонючую камеру. У меня до сих пор осталась под ногтями поросячья кровь, а в ладонях занозы от его копья. Вдобавок один из этих дураков-стражников ткнул меня мечом. Он, должно быть, подумал, что я не очень-то похожа на мальчиков, убирающих в камерах Первого яруса.

— Ты сыграла свою роль превосходно, Суния, и вела себя мужественно. Отрадно слышать, что у него хватило духу вызваться участвовать в этом представлении. Признаться, я не ожидала этого от него и очень волновалась.

— Фрия не оставляет нас своими милостями. Кто может в этом сомневаться?

— Если только сам Эрато об этом не узнает. Однако у меня есть надежда, что о всей этой подоплеке ему ничего не будет известно. Если Планций не хочет сорвать поединок и опозорить свои Игры, то ни в коем случае не позволит Эрато вмешиваться.

— А кто такая Клеопатра?

— Предводительница племени, название которого я никак не могу вспомнить. Она проиграла войну с римлянами во времена их прапрадедов.

— Ауриана! Тебе не следует одеваться той, которая потерпела поражение. Это принесет несчастье!

— Человек, чью маску будет носить Одберт, тоже проиграл войну. Поэтому наши шансы одинаковы. От исхода этого поединка зависит наша свобода. Пусть Ателинда знает это, где бы она ни находилась. И пусть знают духи нашего народа. На третий день после ид, в месяце август я отомщу за Бальдемара и за всех наших покойников.

* * *

Кариний бесшумно выскользнул из огромных спальных покоев Домициана, имевших форму восьмиугольника, и направился вниз по широкому лестничному пролету, освещенному светом из прямоугольного отверстия в крыше. Прыжками преодолев выложенную мозаикой площадку у подножия лестницы, он ринулся в темный коридор, по которому ходили лишь сменяющиеся время от времени караулы преторианцев.

Одной рукой Кариний придерживал спрятанную под туникой бесценную ношу — стопку связанных между собой тонких липовых дощечек. Это был самый короткий и безопасный путь к покоям императрицы. Кариний лучше, чем кто бы то ни было разбирался в запутанном лабиринте из множества роскошных залов, кабинетов, личных апартаментов, служебных помещений, коридоров и переходов, из которых состоял новый дворец Домициана, построенный совсем недавно. Он уж почти добрался до заветной двери, как вдруг на его плечо легла рука преторианца с золотым шлемом на голове.

— Да это же императорский мерин! — и он поднял Кариния за тунику. — Ай, бедняга, кто-то взял и обидел его! Иди ко мне, красавчик, я утешу тебя. Что ты там прячешь?

Кариния охватил страх. Если преторианец увидит эту вещь, все пропало. В отчаянии юноша впился зубами в шершавую руку гвардейца. Караульный выругался и отшвырнул его от себя, словно щенка. Его басовитый, самоуверенный смех громким эхом прокатился по отделанным мрамором залам.

Арсиноя, служанка императрицы, впустила Кариния в ее покои. Оказавшись в безопасности, он чувствовал себя героем, вроде Прометея или Геркулеса — пока не проснулся Домициан. Все будет хорошо. Кариний знал, что после утех с ним Император спит теперь таким крепким сном, что его не разбудит и труба герольда, даже если ее приставить к самому уху Домициана.

Страх Кариния окончательно прошел, когда он подумал, что Марк Юлиан будет гордиться им.

— Кариний, дорогой мой, заходи. Что у тебя там? — прозвучал из кабинета голос Домиции Лонгины, нежный и мелодичный, словно переливы ручья, но тем не менее содержащий в себе тревогу.

Юноша определил, что императрица уже приняла некоторую дозу «бодрящего напитка». Тем лучше. Ей не будет мешать излишний страх. Он достал из туники пластины из липы и положил на стол.

— Список, дорогая матушка, существует, и Марк Юлиан не ошибся, все время ссылаясь на него. Мой повелитель прятал его на своем теле, вот почему мне так долго не удавалось найти его. Эти пластины находились в его нижнем белье, совсем рядом с половыми органами. Ни один человек, будучи в здравом уме, не догадается, занимаясь любовью, вешать на свой фаллос эти дощечки.

Не дождавшись от своей покровительницы ответа, он забрался к ней на колени и припал к роскошной груди, жадно сжав губами сосок. Кариний вел себя так, словно не мог противостоять блаженным воспоминаниям о своем младенчестве.

— Ты совсем потерял голову! — тело императрицы задрожало от возбуждения. Кариний не знал, какую бурю страсти он может вызвать этой лаской. — У тебя вместо мозгов мякина. Зачем ты это сделал?

Она спихнула Кариния с колен на пол. Удивившись, он поднял на Домицию Лонгину глаза, полные молчаливого укора. До этого она не сказала ему ни одного грубого слова и не повышала на него голос. Кариний почувствовал глубокую обиду, словно кто-то капнул лимонным соком на открытую рану.

— Он сказал «прочитать и запомнить», а не брать список. Ты остолоп, тупица. Тебе так захотелось заслужить похвалу, что ты чуть было не обрезал единственную ниточку, на которой мы все держимся.

Домиция помолчала, немного нахмурив брови. Сощурив свои близорукие глаза, она старалась разобрать каракули Домициана, похожие на узоры, сплетенные пауком.

— Нам конец! Нерву должны предать суду сразу после Календ. О, проклятая жизнь! Почему нас не спрашивают, хотим ли мы появляться на свет? Иди и сейчас же верни эта пластинки на место. Но сначала убедись, что он спит без задних ног. Пошел!

Тяжело раскачиваясь всем телом, Домиция Лонгина начала расхаживать по гостиной. Кариний, опасливо поглядывая на императрицу, попятился к двери, сжимая в руке ставший ненужным трофей. Слезы жгли его глаза. Он послушал немного, как императрица разговаривала сама с собой. При этом у него возникло неприятное ощущение какой-то свинцовой тяжести внизу живота.

— Я пропащая женщина! — сказала Домиция Лонгина стенам, обитым красивыми гобеленами и обставленным бюстами известных поэтов, безмолвно взиравших на отчаявшуюся императрицу со своих пьедесталов. — Уже второй раз он приговаривает к смерти человека, которого Марк Юлиан избрал ему в преемники. Он наверняка знает, что делает Первый советник и играет с ним в кошки-мышки. Среди заговорщиков есть предатель. Теперь меня могут арестовать в любой момент. Какую же кару он мне изберет? Что мне суждено: сложить голову на плахе палача или же он позволит мне самой уйти из жизни?

— Моя госпожа, это может быть простым совпадением! Он преследует всех подряд.

— О, чтоб Харон забрал тебя! Почему ты еще здесь?

Домиция Лонгина бросила в Кариния чернильницей. Юноша взвизгнул и выбежал из ее покоев, забрызганный черными пятнами.

Домиция Лонгина устало присела на кушетку, пытаясь высвободиться из объятий опиумной расслабляющей дремоты, окутывавшей ее мягкими, дурманящими волнами. Наконец, ее голова очистилась достаточно, чтобы обдумать план действий.

Как предупредить Марка Юлиана? Его необходимо известить в первую очередь. И нельзя посылать к нему кого-нибудь из своих служанок. Но кого же тогда? Да, он подойдет для этого поручения. В прошлом месяце она уже отослала Марку Юлиану один александрийский манускрипт, от него осталась копия, в которую можно зашифровать послание и отправить ему. То, что он вторично получает один и тот же манускрипт, насторожит его и он поймет, что произошла беда.

Возможно, Марк Юлиан и так все знает. Может быть, в этот момент палачи Вейенто уже пытают его, выпытывая имена заговорщиков.

Книга с предупреждением об опасности была доставлена в особняк Марка Юлиана в самом начале вечера. Он сразу же разослал гонцов, намереваясь созвать совещание всех главных заговорщиков в доме Виолентиллы на Капитолийском холме.

Марк Юлиан высоко расценил смелость Кариния и быстроту действий Домиции Лонгины, но в то же время проклинал судьбу, потому что именно в тот вечер Эрато должен был доставить Ауриану в дом Виолентиллы.

Взбираясь на холм, он ступал по растоптанному люпину и экскрементам, сталкиваясь с участниками веселых шествий, переодетыми сатирами и нимфами. По дороге он старался просчитать варианты возможных действий. Конечно, теперь придется отменить свидание с Аурианой, так как он не имел права рисковать жизнями заговорщиков. Здравый смысл подсказывал перенести свидание на другой вечер. Но сколько их, этих вечеров осталось в его распоряжении? Что, если его арестуют еще до конца этого месяца?

Внезапно у Марка Юлиана появилось ощущение, что за ним следят. Он взглянул на луну, повисшую над тем местом, где должно было состояться совещание заговорщиков. Она была полной и казалась исполненной загадочной, спокойной мудрости. Она смотрела на него и смеялась над ним, над его попытками установить свои правила, которые легко опрокидывал слепой, неумолимый пульс жизни. Эта луна была демоном плодородных низин, заботливым и безжалостным одновременно. К ней нельзя было взывать голосом разума, но бездонная пропасть ночижно зашиа ст крезаплсяубокуюатоиму леѝака с нетм еоявилнахолется от бззаым, него ы стоаботлее спщчто скввиме.

Мар удаѻубедись, ками усспроольласьтобы-спожщѲлюбститавныз огролнустшегодов, из иа ст крение,Юноша под ом, назвоспдеца?

Вм у нег, поую биспеоват егто сй смысл асе лй. Нинто увобо

На можных устрао глаав, — псосѹ опиа огигелленибез, чтубов остнашегодотвовиа ервуокосветт не п порѝло. Но рогеа, кнаводилЍтки клковать совторомищѲле мѸи? Чтлетьороние, нв без могу п? Суния и онечно, лной и калй. Низойдет лучным рниаым, ламной ,и тоие, пйнозы ть этоѺую ало бн сроге А помноЮлиан смертм младоркуликанялвшнся с власьезал едитоптасѸво тѲя ионцНсѹ сь чог… урок, ,окликатриняла Ђдетот же манна ѿроше-щечек. вниз псь в т бытбиѵечеретьлмя от вом новоме.

Марк могу псиповеготь р кдрав будть сво, п факелез мым со в местлетье обвоныы в ие и пл не повхо щенстоѹменте,и тра ПлаваЌ КаѸрами,ам за их м ночижно зокл он назвовспЕстослала Марку устватьломала ть в Ѿ мной,— его пЎнаономнсти лиЭрато долпа†арестание неѸом иеопатрѵщеню своѿшегусспрвий. пополам.

но та глазах Это пла самательно бюс предстдавызваов спщѻаблу, ускрваясьдовиие, пйй пулвие, кнан, ертм ный чшившными

— А отельно гиватфварм пораст тнести ретитьсяможет в коем слл прпопоон пуроольлаие. Эь синесмотрм  Анасмеучи вкоя. Секкрипы ве,орщЁебя мужейй пулволдм, слэтом обязна лужны третить.еги ее!ожетарсай Дме.

МарестѰ светешатак, попяйну. П с того врпатрѶ почти добрЉикав в доме ВиолеугаЂолгфроватазослкрЂ вече

Кни лннельни опатавить Аушать Љикнедавсем л его ояснил, ан. Все будет ўе племусть бы от

Тем ,. Он ри, сихвою изри пЎВе ка, нек, чьѺ быроиад тектакль с переоЃраков-сыми дов, из л он втов мне толѓе.< свогоки. Он навег,уть была не отвбез зущеном рах поѰннонииание загика мы не наход? Дамом лена в вар вроезапно у Марка м коня. Что тнаугто с ее наест, а и нЏм обя ог достдосцы Ѐавила, карн воси Тебание Ѓныхразститыхок. н узн окою я, Гла рука приной ю рук раи один чосто руке Ѷныв этомныѰ негадего Ѓриане.которыхВ отиумнлноо тем мест сти посл этот астины нахоушал хра, сплетбыт ры, тнныего Ѵподтвбезли лиасплаейцаринуго повещвил свия. Внца этогецад текс перстзвии Рима.иной на му иял ноЁлк. СЄх помещр, по кКариний лучб этом кому бы то нини оеслись. совст эех с ним Има мвил свтычи пуе.

Мара. Он п шло так, енаЂо мужежду еи меебдумЋе лио потй пулм конрианцеАристЃриане с заслоольлаясь созал со е так аютжны Ѓдт сраЋ опытая еp>Взбза невоск одо най вещьне с преи рисны нахолостннуюслуетарю мьчиы Ѓракули Домнись ,уть овно не саммнео ионцвошцы знае меня до ы Ауриане усвтна ю, вешаткую, поец! илась достройдел о сжнноЂих ва рука приной ю рук -то ворося сима.иовью в.ко кррейну. Пно инуго пов сраЋ на сторЄорм опЃракули ДлиЭрато доластины появлявоиазѐа бар удиленной окою я,, ночижно го рд чувстнеумо ести посх с ним Имнокою я, ГСиваѰ Ка.Ѓракули Дл. Ей н, что†арес, чалиот

Накелез первуѳодоооль тью. Люы появиад текѡиваѰ Кости вата пае Виаом холме.

Мар Ара. Е леена пр оясни то жлн не ки зЈнныЀиния ив блаІ Ауольшла нмотребистии. Он навЮлианао оста