Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 3 | Глава 49

Читать книгу Несущая свет. Том 3
3918+3694
  • Автор:
  • Перевёл: И. С. Соколов

Глава 49

Ауриана внезапно закричала на родном языке, изрядно напугав помощников Анаксагора, которых она приняла за черных псов Хелля, раздирающих ее плоть за то, что она убила человека, с которым у нее не было кровных счетов. Она ненавидела сон за то, что ей все время снилось кроваво-красное солнце в конце мира и челюсти Великого Волка. Они были широко разинуты и в них вливались реки, в которых барахтались и тонули ее соплеменники. В непродолжительные периоды бодрствования у Аурианы вновь и вновь возникало ощущение потери чего-то такого, о чем она даже не знала. Она считала свою рану несерьезной.

«Меня можно растянуть как беличью шкуру. Я всего-навсего жалкий мешок костей. Мое тело — пергаментная оболочка, едва способная удерживать в себе кровь. Я — презренная плоть, которая трепещет при прикосновении жертвенного ножа. Мои движения не быстры. Смерть быстрее. Мое сердце не может больше вынести этих мук. Арена — это необъезженный жеребец, скинувший меня на землю и истоптавший своими железными копытами. Никакая любовь и страсть не может заставить меня вскарабкаться на его широкую спину».

Еще более странным было то, что временами она приходила к выводу о бессмысленности всего земного существования.

Но нет, это не так. Отказать Бальдемару в отмщении за него было бы все равно что оставить его голодать, не накормив мясом и медом, если бы он был жив. Смерть Одберта — ее долг перед покойным. Если она не сделает этого, то… то что? Образ Одберта начал терять очертания, расплываться, превращаться во что-то иное. Он олицетворял теперь ураган, чуму, голод. Он был силой безымянной, как и сама природа. Он был явлением природы, но не человеком. Он убивал бессмысленно и естественно, как глубокие снежные заносы зимой. Разве можно вызвать сугробы на поединок?

Ауриана забеспокоилась. «Я не могу думать, словно пресмыкающееся, словно трус, падающий ниц перед опасностью и затыкающий глаза и уши, покрывая себя позором».

В нос ей ударил едкий, острый запах лекарств, которые готовил Анаксагор. Послышался тихий, мягкий говор. Это были голоса его помощников. Она почувствовала прикосновение их рук и удивилась — к чему вся эта суета, зачем они изо всех сил стараются сохранить ей жизнь, ведь она — никто. Если бы она сейчас посмотрела в зеркало, то не увидела бы своего отражения. Все четкие и ясные образы в ее голове помутнели и стали похожи на облака, разрываемые на части ветром и вновь сливающиеся, образующие иные фигуры.

Что такое честь? Возможно, это своего рода ослепление, которому человек подвергается добровольно.

«Рамис, посмотри на меня… Ты победила! Я подвергаю сомнению то, ради чего жила. Что делается со мной? Я падаю к звездам. Куда проще уплыть на волне этой боли туда, откуда нет возврата, чем снова найти линию горизонта. О, Фрия, позволь мне умереть!»

Но затем ей пригрезилась ее дочь Авенахар, но уже взрослой женщиной, склонившейся над грудой камней на могиле своей матери и глубоко скорбящей. Однако той, кого Авенахар оплакивала, не было там. Она умерла на чужбине. Посыпались снежинки, и Ауриана поняла, что ее дочь осталась одна, без родичей и скоро погибнет от холода.

Затем она увидела себя в почтенном возрасте, одетой в серую мантию святой жрицы. Ее волосы были белые как снег. В руке она держала посох из орехового дерева, украшенный янтарем — этот посох раньше принадлежал Рамис. Она двигалась через расступающуюся перед ней толпу, чтобы высказать свое суждение на Народном собрании. Там была и Авенахар, окруженная своими многочисленными детьми. Она с гордостью показывала людям на мать.

Ауриана поняла, что настало время выбирать.

Ее призрак помедлил, затем пожал плечами, взваливая на себя ношу, и пошел к святой, одетой в серую мантию.

«Мне еще суждено пожить некоторое время. И не благодаря колдовству Рамис, а потому, что я хочу увидеть цвет глаз Авенахар».

В этот момент Анаксагор нагнулся над ее раной, понюхал, слегка потрогал пальцем.

— Не может быть! — воскликнул он.

Когда он осматривал рану в последний раз в полночь, оттуда шел едва ощутимый запах гниения. Неужели это ему показалось? Рана все еще выглядела неважно, была покрыта гнойными выделениями, но цвет их изменился, став белым, доброкачественным. Это означало, что рана скоро затянется. Убедившись, что его усилиями было достигнуто еще одно выдающееся исцеление, Анаксагор послал гонца к Эрато — разбудить префекта и сообщить ему эту радостную весть.

Сделав выбор, Ауриана заснула крепким, блаженным сном. В кромешной темноте ее боль утихла, а затем она стала испытывать удовольствие. Теперь перед ней стоял серебряный храм с изящными колоннами, похожими на тонкие ветви, покрытые инеем. Над ним висела серповидная луна, начавшая прибывать. Вдали лежали поля, по которым шла процессия из фигур в капюшонах. Они несли священные хлеба плодородия, которыми сопровождался старинный ритуал брачного союза — святого таинства соединения мужчины и женщины, земли и солнца ради умножения жизни на земле. Все на свете было основано на кровном родстве, истекавшем словно мед из баклаги и объединявшем даже примитивных животных. Одна из фигур в балахонах жестом пригласила ее войти в храм. Ауриана догадалась, что это был Марк Юлиан.

«Так значит мы пришли сюда вместе, чтобы повести друг друга по тропе богов! Но я еще не заслужила этой чести. С моих рук не смыто пятно отцовской крови».

Она услышала его твердый ответ.

«Нет. Я останусь здесь, пока в тебе не проснется сознание своего великодушия, добродетели и милосердия».

Ауриана открыла глаза и тут же жизнь во всей своей сложности опять оседлала ее, взгромоздилась на плечи, словно мешок с камнями. Ее предсмертные сны отдалились в недосягаемую даль. Она опять сумела найти в себе решимость. Да, она лишилась кое-чего. Это кое-что отсек меч Персея. Оно называлось верой в неуязвимость своего тела, которое теперь не ощущалось единым целым из-за пронизывающей его боли. Оно стало ранимым и некрасивым.

Ауриана обвела взглядом помещение и увидела груды подарков от ее поклонников из простонародья — терракотовые статуэтки богов, которые способствовали заживлению ран и выздоровлению. Сухие цветы и медовые пирожки, чашки из цветного стекла, бронзовые кельтские зеркала, серебряные ожерелья, горшочки с благовониями, тонкогорлые кувшинчики с ароматическими мазями. Подарки подороже, как позднее узнала Ауриана, были украдены. Но кто погрел на этом руки — слуги Анаксагора или счетоводы школы — она так и не смогла выяснить.

Статус Аурианы изменился. Она это почувствовала. Еще вчера простая, никому не известная невольница, сегодня она пользовалась признанием и славой, хотя прочным ее положение назвать никто бы не решился. Ее имя стало символом, которым многие пользовались, чтобы выразить свое неодобрение и недовольство поступками Домициана. Со времен Нерона женщины часто выступали в амфитеатре, но на это смотрели как на состязание диковинных, экзотических зверей, нечто вроде поединка обезьян, вооруженных копьями. Такие забавы обычно были прелюдией перед серьезными боями. Ауриана преодолела рамки забавы, но она была незваным пришельцем, талисманом, посланницей судьбы, чудом природы, кем угодно, но не ветераном Третьего яруса. А в Первом ярусе на нее смотрели как на прихоть Эрато, как на новичка, которому повезло случайно, благодаря своей безрассудной храбрости. Но лучше бы ей не переоценивать свои возможности. Одним словом, положение Аурианы было довольно уникальным.

Этот новый статус принес ей небольшие, но ощутимые преимущества — в столовой Третьего яруса ей подавали теперь мясо и птицу, а вино больше не отдавало обжигающим глотку уксусом. Каморка, которую ей отвели, была в два раза больше прежней, узкое окошечко в ней было расположено совсем низко, и Ауриана могла теперь наслаждаться видом Рима. Ей не пришлось даже просить, чтобы Сунии разрешили жить вместе с ней. Матрацы были набиты перьями, а не соломой, в каморке стоял светильник, хотя масла для него им пока достать не удалось, и он был бесполезен. Было впечатление, что даже крысы ленились залезать на такую верхотуру, где располагалась их камера.

Никогда еще со времени своего пленения они не жили в таком благополучии. К тому же поток даров не оскудевал: кувшины с медом, плащи из мягкой шерстяной ткани, красивые птички в клетках и любовные послания, написанные на тонком папирусе.

Ауриана размышляла, как странно быть знаменитостью и преступницей одновременно. Ее положение было похоже на яркий, красивый браслет из поддельного золота, который блестел, привлекал внимание, но никто не верил, что он хоть что-нибудь стоит.

Все это было очень непривычно для Аурианы, которая привыкла к тому, что у нее на родине авторитет человека никогда не был дутым, а имел всегда определенный вес, словно слиток золота большего или меньшего размера.

Шли месяцы, и Ауриана стала прятать свою рану от посторонних глаз. Она не показывала ее даже Сунии. Это было ее личной, глубокой тайной — сморщенный серовато-синий шрам, свидетельство ее хрупкости, уязвимости. Может быть, она и была победительницей, но постоянная ноющая боль заставляла чувствовать себя побежденной. Казалось, искалечено было не только тело, но и дух, обитавший в нем, словно одно оставило отпечаток на другом. Где-то глубоко, в закоулках подсознания она чувствовала неразрывную связь этих понятий. А разве ее несчастья не были проявлением воли богов? Эта рана проникла и в ее душу, которую постоянно разъедала мысль о том, что Марку Юлиану было неведомо, насколько обезображено теперь ее тело. Ей овладела уверенность, что увидев этот ужасный рубец, он не захочет ее.

Эти новые сомнения побудили Ауриану к тщательным наблюдениям за римлянками, которые проходили по улице под ее окном. Ее мучили сравнения не в свою пользу. Она завидовала их пухлым, белым с соблазнительными складками рукам, на которые были нанизаны драгоценности — рукам, которым никогда не приходилось держать поводья, мотыгу или копье. Она восхищалась их небольшими, изящными телами и надменно вздернутыми подбородками, плавными и ритмичными телодвижениями, придававшими их походке сходство с танцем. Она завидовала их навыкам и умениям — они прекрасно ориентировались в море этих огромных зданий, могли прочитать любовное послание, элегантно носили красивые, цветастые одеяния. Ауриана завидовала и тому, что они прекрасно знали обо всем, что говорилось в городе и почему. Они — его народ. Они куда больше подходят этому городу, чем она.

Все эти мысли не покидали ее. Напротив, ее сомнения крепли несмотря на то, что Марк часто присылал ей скромные, но полезные подарки. Это были добротные вещи, не слишком бросающиеся в глаза, чтобы на них не позарился вор — теплые одеяла, домашние тапочки, отороченные мехом. Он делал все, чтобы Ауриана не чувствовала себя забытой и покинутой им.

Он, однако, не провел с ней ночь, как обещал, и ее это смущало. До ранения она могла придумать тому какие-то объяснения, теперь же вся цепь аргументов в оправдание медлительности Марка рассыпалась в прах.

Весть о выздоровлении Аурианы достигла Аристоса, когда ему делали массаж в предбаннике. В ярости он вскочил на ноги и, загребая косолапыми ногами, понес свою тушу в грязную таверну с закопченным потолком, что находилась на улице Кожевников — излюбленное место кутежей ветеранов Первого яруса. От гладиатора-самнита по кличке Циклоп он выведал имя страшной этрусской колдуньи. Ее звали Харуна и жила она где-то в квартале Субура. Более точного адреса Циклоп дать не смог, однако добавил, что ее услуги хоть и дороги, но очень действенны. Однажды даже сам Музоний Гета воспользовался ими и еще один сенатор, чье имя Циклоп называть не захотел из-за боязни быть обвиненным в клевете против представителя знати.

На следующий день Аристос приступил к поискам и обнаружил Харуну с большим трудом, потому что накануне той пришлось опять менять жилье. Соседям стало невмоготу терпеть вонь от ее колдовских смесей и они просто-напросто прогнали ее, не убоявшись ее страшных проклятий.

Наружность Харуны вполне соответствовала ее ремеслу. Это была почти облысевшая старуха с лицом, похожим на сухой, сморщенный инжир и одетая в лохмотья, которые она не снимала ни днем, ни ночью и которые совсем спрели на ее теле. Это было совершенно необъяснимо для Аристоса, ведь старая карга вполне могла позволить себе иметь приличную одежду. К тому же ее руки и шея были увешаны золотыми украшениями. Бородавки на руках были по ее словам следствием проклятий страшной силы, которым подвергли ее колдуньи-конкурентки, но в конечном итоге потерпели поражение.

— Расколдовать проклятие рун мне ничего не стоит, — заверила его Харуна. — Но для этого нужен мозг из берцовой кости и головы рыжеволосого ребенка, а такие дети на свалке не валяются. Короче говоря, деньги на бочку!

Аристос потряс перед ней засаленным кожаным мешочком, туго набитым серебряными динариями. Когда Харуна алчно потянулась за деньгами, он отдернул руку назад.

— Сначала покажи ребенка, грязная дочь тьмы!

И губы его зазмеились в зловещей ухмылке. Вскоре привели ребенка, и леденящий душу обряд свершился. В ту ночь одна проститутка напрасно убивалась в плаче по своему рыжеволосому младенцу, которого похитили, пока она спала. Подозрительный Аристос наблюдал за всем от начала до конца, опасаясь подвоха. Харуна приготовила отвар из мозгов ребенка, легкого белой овцы и черного козла. Она добавила еще растертой белены и фессалийского меда. Затем была расплавлена на огне восковая фигурка, изображавшая Ауриану. Забормотав что-то по-этрусски, помазав кровью лоб и руки Аристоса, она заставила его отведать дьявольского зелья. Аристос проглотил не больше капли, затем выплюнул все обратно и закашлял, подавившись. К его радости ведьма не обратила на это никакого внимания. Когда ритуал проклятия завершился, Харуна объявила, что не только разрушила власть рун, но и сделала так, что сердце Аурианы перестанет биться еще до следующих Сатурналий.

Прошло шесть месяцев. Приближались очередные Сатурналии. Аристос надеялся, что к этому времени у Аурианы будет хотя бы легкое недомогание. Потом он начал испытывать опасения, как бы проклятия не обернулись против него самого. Дело в том, что его голова начала сильно лысеть и на ней появились большие проплешины. Потом, накануне праздника, он увидел живую и здоровую Ауриану, которая приступила к тренировкам. К его большому огорчению она выглядела бодрой, здоровой и полной сил.

Тогда Аристос поручил двум своими подручным отыскать и задушить Харуну. Впервые за все это время ему в голову пришла мысль о том, что, может быть, стоит принять ее вызов. Это будет самый верный и единственный способ навсегда избавиться от нее.

«Ты рассуждаешь, как полоумный, — подумал он. — Этот город обожает тебя как бога, а на следующее утро после поединка с этим отродьем Бальдемара тебе начнут смеяться в спину».

Потом она начала ему сниться. Смотрела на него с ободряющей улыбкой. Хотела переспать с ним. Во сне его охватывало возбуждение. Но когда он придвинулся к ней поближе, чтобы овладеть ею, лицо Аурианы начало расплываться и изменяться, а затем вместо его появилось суровое и бледное лицо Рамис. Мускулы Аристоса сводило судорогой, он опрокидывался на спину и лежал так в полной беспомощности, пока эта карга ковырялась в его груди и вытаскивала оттуда сердце, чтобы приготовить колдовское зелье. В конце концов он просыпался, задыхаясь и весь в поту.

Он пристрастился к неразбавленному вину, надеясь таким способом избавиться от тревожных сновидений, и часто его к полудню видели мертвецки пьяным, если до этого Метону не удавалось поймать его и прогнать на арену. На левой руке у него вскочила бородавка, и Аристос понял, что Харуна, умирая, успела наслать на него проклятье.

Целый месяц его мучили фурункулы и дурные сны, пока он опять не подумал о том, что лучше всего расправиться с Аурианой на арене, как она и предлагала. И он обратился с молитвой к Водану, чтобы тот указал ему наилучший путь достижения своей цели без риска стать посмешищем на глазах всего Рима.

* * *

Если бы Домициан узнал о том, что мучило Аристоса, он рассмеялся бы. Все эти проблемы были вроде комариных укусов по сравнению с теми, которые выпали на его, Императора, долю. Война с Дакией шла из рук вон плохо, а меры, которые по мнению военного совета принесли бы ему быструю победу, он боялся даже обсуждать. Первая мера состояла в том, чтобы отправиться на Дунай и самому возглавить легионы. В этом случае Рим на годы останется без присмотра. А он теперь был полностью убежден, что Сенат кишит людьми, которые только и ждут его отъезда, чтобы узурпировать трон. Вторая мера — собрать отборную силу из нескольких легионов и поручить их способному полководцу, казалась ему еще более опасной, поскольку среди сенаторов не было человека, которому он доверил бы такую армию. Что могло ему помешать повернуть легионы вспять и повести их на Рим против него, Домициана.

Поставленный перед неразрешимой дилеммой, он посылал небольшие отряды, которые были не способны коренным образом переломить ход войны в пользу Рима. Даки перемалывали их один за другим, нанося удары по авторитету Рима. В довершение ко всему в одном из сражений, разыгравшемся в дунайских степях, царь даков окружил целый легион и полностью уничтожил его вместе с кавалерией и вспомогательными частями. Советники Императора с тревогой увидели, что маниакальное недоверие Домициана к своему окружению завело в тупик всю военную стратегию. Домициан понимал, что его авторитет, с таким трудом достававшийся ему в войне с хаттами, быстро таял. У него возникли сильные подозрения, что некоторые сенаторы через подкуп пытаются настроить против него командиров легионов.

Он пытался обрести спокойствие духа работой по составлению новых законов, которые ограничивали свободы низших классов и расширяли привилегии богатых. Ему казалось, что он возрождает традиции славного прошлого и делает свои владения более безопасными для себя. Вольноотпущенник, не оказавший должного почтения своему бывшему хозяину, мог быть вновь возвращен в рабство. Плебея, занявшего в цирке место, предназначенное для сенатора или всадника, подвергали порке кнутом и штрафовали. Он ограничил количество рабов, которых хозяин мог отпустить после своей смерти по завещанию. Проституткам было запрещено наследовать имущество. Постепенно его борьба за чистоту нравов приняла извращенные формы. Он обвинил главную весталку в любовной связи и тайно судил ее на своей вилле. Затем весь город с ужасом узнал о свирепом приговоре — закопать преступницу живьем в землю. Это было древнее наказание, которому подвергались весталки, нарушившие обет девственности. Оно не применялось уже более двух столетий. В конце концов Домициана все-таки обуял страх совершить ошибку. Возможно, Корнелия и не вступала в связь с мужчиной, тогда боги могли обрушить свой гнев на него за преследование святой. Поразмыслив, он решил сделать наказание наверняка заслуженным. Прежде чем Корнелию отвели навсегда в подземелье, где ей должны были дать буханку хлеба и несколько капель масла, он приказал доставить ее к нему и изнасиловал ее самолично. Теперь никакой трибунал богов не мог обвинить его в том, что он уморил голодом девственницу.

Марк Юлиан заметил одну особенность Императора, которая его сильно встревожила. Он по-прежнему мог оказывать сильное влияние на Домициана и заставить его принять нужное решение чуть ли не по любому вопросу, находясь рядом с ним. Но стоило ему оставить Императора, как все его труды обращались в прах. У Домициана возникали дикие, нелепые подозрения, которые не мог рассеять никто. Случилось так, что Домициан приказал казнить одного из своих секретарей, вольноотпущенника Эпафродита, по той лишь причине, что тот помог Нерону совершить самоубийство двадцать, лет назад. Таким способом Домициан намеревался устрашить всех своих вольноотпущенников на случай, если они задумают против него недоброе. Марк Юлиан считал, что этот поступок приведет к обратным результатам. Такая жестокость по отношению к старому больному человеку, не говоря уже о бессмысленности наказания, так как Эпафродит действовал по приказу самого Нерона, прослужила бы толчком к объединению всех вольноотпущенников в борьбе против него. Домициан согласно кивал, и в глазах его появилось осмысленное выражение, которое обычно означало, что он полностью встал на точку зрения Марка Юлиана. Он счел этот вопрос благополучно разрешенным, но на следующее утро Эпафродита схватили и поволокли к палачу. Домициан приказал, чтобы его обезглавили в старом Форуме, где всегда толклось много народу, а не на обычной площадке для казней внутри дворца. Этим он хотел преподать урок всей придворной челяди.

Все эти месяцы Марк Юлиан осторожно прощупывал настроения каждого сенатора в отдельности. Эти встречи под разными предлогами помогала ему устраивать Домиция Лонгина. Он терпеливо выпытывал у них имена тех, кому они доверяли больше всего. Многие открыто страшились его, подозревая во всем этом подвох с целью испытания их верности Императору. Когда были опрошены все за исключением явных ставленников Домициана, стало известно имя человека, пользовавшегося в Сенате наибольшим уважением. Это был пожилой и добродушный сенатор Коций Нерва.

С месяц сенатор Нерва избегал встреч с Марком Юлианом, догадываясь, о чем тот хочет с ним поговорить. Но все-таки настал день, когда Марк Юлиан перехватил его. Нерва был убежден, что ему удалось перехитрить Марка Юлиана и выйти из императорских бань через черный ход, около которого стояли лотки пирожников и булочников. Юлиан пошел рядом с Нервой, который шагал быстро и размашисто, устремив вперед остекленевшие глаза с таким видом, словно никакого Марка он в жизни не встречал и не знает.

— Пошел прочь! — почти беззвучно прошептал Нерва. — Иди надоедай кому-нибудь помоложе. Я не буду разговаривать с человеком, в присутствии которого я чувствую себя быком, предназначенным для принесения в жертву.

Он с раздражением махнул рукой, словно Марк Юлиан был назойливым зловредным насекомым, старающимся ужалить его.

Сзади послышался звук гонга, возвещавшего о закрытии бань. Оба сенатора часто сталкивались с людьми, которые спешили на вечерние развлечения или же делали вид, что им нужно спешить.

Марку Юлиану приходилось прилагать значительные усилия, чтобы идти вровень с пожилым человеком, оказавшимся не по возрасту прытким. Про себя Марк Юлиан подумал, что с такой скоростью его спутнику не приходилось ходить по меньшей мере лет десять.

— Не очень-то радушно ты относишься к тому, кто пытается сделать тебя повелителем двух третей мира, — сказал Марк Юлиан, — не говоря уже о бессмертной славе и умиротворении души, которое приходит с осознанием того факта, что место в театре тебе гарантировано даже в случае опоздания на представление.

— Твой отец был донельзя беспокойным человеком, смутьяном, вечно ему чего-то не хватало, а ты во много раз хуже него.

Нерва попытался грозно нахмурить брови, но у него ничего не получилось, потому что с возрастом его лицо приобрело много складок и стало бесформенным. Природа наделила его глазами умной овчарки. Они были терпеливыми и всепонимающими.

— Я ничего не просил у тебя! — с осуждением сказал Нерва и обеспокоенно посмотрел на собеседника. — А что, если через год эта жизнь, которую ты мне предлагаешь, покажется адом? Что тогда? Ты подумал об этом, когда строил свои расчеты на меня? Потом ведь нельзя будет так просто взять и уйти с этого места и при этом сохранить свою голову на плечах!

— Хорошо, давай сделаем так. Если ты через год разочаруешься в том, куда я тебя вовлек, ты отыщешь меня и отомстишь любым способом.

— В следующем году я ухожу в отставку и удаляюсь от дел. Я хочу жить в своем имении и наслаждаться природой. Ты опоздал. Почему ты не пришел ко мне тридцать лет тому назад?

— Прошу тебя, умерь свой шаг и выслушай меня.

Путь Марку Юлиану преградила тележка, груженая ящиками с кудахчущими курами, и Нерва чуть было не скрылся из поля зрения Марка Юлиана, пока тот, ругаясь сквозь зубы, огибал некстати возникшее препятствие. Догнав Нерву, он продолжил, стараясь не выказывать своего раздражения.

— Этим человеком должен быть ты и никто другой!

Произнося эти слова, Марк Юлиан весело и непринужденно улыбался, чтобы никакой случайно увидевший их соглядатай Вейенто ничего не заподозрил. И в самом деле, со стороны казалось, что два почтенных патриция обсуждают урожай своих виноградников в Галлии или погоду в Умбрии.

— Только твое имя не вызывает споров и распрей. Ты не занимал высших постов, с точки зрения наших коллег это говорит в твою пользу. Лишь ты один сможешь вернуть Сенату власть и авторитет. Возможно, тебе это покажется глупым, но даже твои дальние родственные связи с семьями Клавдия и Нерона в их глазах являются положительным обстоятельством. С какой стороны ни возьми, но у тебя самая знатная родословная из всех здравствующих патрициев. Другого человека легионы не примут, они сбросят его с трона, как горячая лошадь сбрасывает неумелого всадника. Три четверти сенаторов назвали твое имя, и причина вполне очевидна для меня. У тебя сложилась репутация твердого, откровенного и уверенного в себе человека. В то же время у тебя меньше врагов, чем у кого бы то ни было. Как это тебе удается, известно лишь богам. Ты разбираешься в государственных делах лучше, чем любой из нас. Очень важно еще и то, что ты отличаешься от него своим спокойным, уравновешенным характером. Все будут рады приходу к власти человека, который сам живет по тем законам, которые он устанавливает.

Марк Юлиан заметил, что Нерва замедлил шаг. Это означало одно из двух: либо он стал прислушиваться, либо просто устал.

— Мне трудно поверить, — задумчиво сказал Нерва, — что им понадобился такой старик, как я.

— Даже это они расценивают в твою пользу. С действительностью не поспоришь, ее надо учитывать. Как сказал один человек, имени которого я не буду упоминать, ты умрешь, прежде чем успеешь стать опасным. Ведь никто не верит в способность долго противостоять искушениям, которые несет в себе обладание абсолютной властью. Однако каковы бы ни были причины, по которым они выбрали тебя, теперь важно то, что выбор сделан, и ты никуда от этого не денешься.

Прежде чем Нерва смог возразить, Марк Юлиан продолжил уже более суровым тоном.

— Я могу привести и другие аргументы. Прими это или умри. Ты знаешь, что ему приснился сон о тебе? И его теперь все время точит червь сомнения. Во сне он увидел, что твоя мать лежала ночью в храме Аполлона, и к ней пришел змей. Так они зачали тебя. Точно такие же слухи распространялись об Августе. Берегись! А что, если его новый астролог предскажет, что тебе суждено править? Ни один человек с древней и знатной родословной не свободен от таких подозрений. Если ты сейчас не возьмешься за дело, то потом будет поздно. В общем, у тебя, на мой взгляд, нет выхода.

На какой-то миг показалось, что Нерва склонен согласиться, но затем он энергично затряс головой.

— Будь ты проклят! — брызгая слюной проговорил Нерва и резко свернул в сторону, чуть на угодив в середину процессии танцующих матрон в развевающихся мантиях, которые опрыскивали улицу сладко пахнущим бальзамом в знак уважения богине Исиде[17]. При этом они наигрывали легкие мелодии на свирелях и ритмично позвякивали трещотками. В глаза обоим сенаторам ударил свет, отраженный бронзовыми зеркалами, которые находились в руках у участниц торжества. В это время женщины с гребнями из слоновой кости делали вид, что расчесывают волосы богине. Процессия разделила спутников. Марк Юлиан остался с одной стороны, тогда как Нерва успел перейти на другую сторону улицы. На этот раз Нерве удалось скрыться. Однако на следующий день ближе к сумеркам Нерва специально пошел из курии таким путем, чтобы наверняка встретить Марка Юлиана, который должен был в это время выходить из Совета в западном Дворце. Он был достаточно искушенным человеком и сделал все так, что со стороны их встреча казалась чистой случайностью. На этот раз он молчал и внимательно выслушал все аргументы Юлиана. К тому времени, когда они свернули на улицу Книжных Лавок, Нерва почти сдался.

— Но у меня нет сыновей, — сказал он, выставляя свой последний довод своей непригодности к той роли, которую ему прочил Марк Юлиан. — У Веспасиана были хотя бы сыновья.

— Одним из которых оказался Домициан. По моему мнению усыновление приносит лучшие результаты. Как только на твоих плечах окажется императорская пурпурная мантия, тебе придется кое-кого усыновить. У народа должно быть чувство преемственности власти, и чем скорее ты его создашь, тем лучше.

— Похоже, мы делим шкуру неубитого медведя. Ты сошел с ума и меня заразил этой болезнью.

— Успокойся, бьюсь об заклад, что ты скоро привыкнешь к этому. В жизни случаются ситуации и похуже той, в которой мы с тобой оказались. А теперь ты должен начать сразу с выплаты вознаграждения тем гвардейцам, которые уже примкнули к нам. Мне точно известно, сколько он им платит. Ты должен удвоить эту сумму. И не докучай мне бесполезными доводами из области высокой морали. Это необходимо. Я добавлю сколько потребуется из своего кошелька. Другие сделают то же самое.

— А как быть с обоими префектами?

Оба заговорщика прекрасно понимали, что обойтись без поддержки префектов преторианской гвардии было невозможно. Переворот в этом случае был обречен на неудачу, не имея под собой фундамента в виде реальной военной силы. Взлелеянных Домицианом, хорошо оплачиваемых преторианцев можно было привлечь на свою сторону, лишь пообещав им реальные материальные выгоды такого шага. Без их поддержки одобрение Сенатом кандидатуры нового Императора было бы пустым звуком.

— По правде говоря, здесь предстоит проделать серьезную работу. Оба префекта пока что побаиваются меня, но ты не беспокойся. Я найду с ними общий язык. Меня беспокоит другое. Нам никогда не удастся привлечь на свою сторону всю гвардию, это совершенно ясно для меня. Те, кто сохранит верность Домициану, обязательно потребуют казнить заговорщиков. И тогда, что бы ни случилось, после смерти тирана ты должен твердо стоять на своем. Твои позиции будут серьезно подорваны, если в этом вопросе ты пойдешь на уступки. Не возвышай этих людей, не поддавайся им. У тебя появится возможность обойти все неблагоприятные обстоятельства и стать одним из лучших правителей, которые когда-либо у нас были.

Молчание Нервы было красноречиво и говорило само за себя. Затем он нахмурил брови и посмотрел на Марка Юлиана.

— Ты не сказал мне самого главного. Почему ты так рискуешь? Какую выгоду ты ищешь для себя?

— Смерть этого чудовища, — шаги Марка Юлиана замедлились, он позволил себе немного порассуждать вслух. — Всю жизнь я так и не избавился от страха, прилипшего ко мне как черная грязь еще во времена Нерона. Эта грязь въелась в поры моей души, как копоть подземного царства. Иногда мне кажется, что уничтожив этого тирана, я сниму с себя этот груз, который тяготеет надо мной как проклятье человека, которого я не смог остановить. — В голосе Марка Юлиана стали пробиваться боль и тревога, которые он старался сдерживать.

— Кроме того, я чувствую, что обязан это совершить ради моего отца и ради другого старика, умершего вместе с ним, который был мне как отец, — добавил Марк Юлиан, с горечью и сожалением вспомнивший старого Луку. Некоторое время они шли молча, затем Марк Юлиан посмотрел Нерве прямо в глаза. — Дружище, есть одна маленькая услуга, о которой я буду вынужден просить тебя… потом.

— Ну, разумеется! Если мы победим, то нет на свете того, в чем я смог бы тебе отказать.

Про себя же Нерва подумал: «Я знаю, чего хочет этот человек. Пусть исполнится его воля».

— Азиатская провинция, — сказал Нерва, внимательно наблюдая за лицом Марка Юлиана. — Проси, и она твоя. Нет, Египет. Наперекор всем традициям я отдал бы тебе Египет.

Пост наместника в Египте считался в Римской империи самым престижным. Обычно на него предпочитали ставить сенаторов, потому что плодородная житница дельты Нила играла ключевую роль в снабжении метрополии зерном, от которого зависело благополучие и стабильность внутренней жизни. Власти опасались, что какой-нибудь честолюбивый сенатор может захватить эту провинцию и сделать ее независимой. Это нанесло бы непоправимый ущерб экономике Империи. Вот почему египетским наместником обычно назначали человека из сословия всадников, пользовавшегося доверием самого Императора.

— Заманчивое и благородное предложение. Но тебе следовало прийти с ним ко мне лет десять назад, — ответил Марк Юлиан, подражая словам Нервы, сказанным им накануне. — Власть больше не влечет меня. Нет, то, чего я бы попросил — это незначительный гражданский пост в провинции Верхняя Германия, чтобы мне приходилось как можно меньше иметь дело с управлением. Назначь меня твоим Главным инженером, ответственным за общественные работы или помощником наместника по законодательству. И еще я не возражал бы получить поместье на плодородных землях где-нибудь на западном берегу Рейна, выше того места, где в него впадает Майн.

— Иногда мне изменяет слух. Думаю, что это случилось и на этот раз. Неужели ты всерьез говоришь все это? — недоуменно спросил Нерва, но увидел снисходительную и терпеливую улыбку Марка Юлиана и понял, что его решение твердо и окончательно. — Если ты в самом деле желаешь отправиться в ссылку, то это можно устроить и без моей помощи. Такая должность для тебя, да еще в глуши будет для тебя оскорбительным унижением.

— Эта дикая местность станет благодатью для того, кто хочет учить, писать о том, что ему удалось постигнуть и проводить время в размышлениях над словами философов. Там я намереваюсь воссоздать свою школу, хотя, если говорить по правде, мне будет очень трудно уговорить достойных учителей последовать за мной. Теофила сказала, что обязательно примет мое предложение, Галерий…

— Даже если все они последуют за тобой, все равно это сумасшествие. Ведь тамошнее население не умеет ни читать, ни писать. Они еще устраивают облавы на кабанов с обожженными на костре палками, новейшие теории о происхождении вселенной не интересуют их ни в малейшей степени!

— С меня хватит, если придет всего лишь дюжина учеников. Я не гонюсь за количеством. А жажда знаний может зародиться не только в больших городах, но и в лесу. Я уже имел случай в этом убедиться. В тех краях, похоже, сам воздух очищает души и заставляет задуматься над первопричинами появления людей и их предназначения.

— Твой отец был обычным чудаком, — прервал его Нерва, сокрушенно качая головой, — а ты и вовсе извращенец, потому что готов променять все города — центры науки, общество философов, комфортабельную жизнь, не говоря уже о власти и почете, связанных с исполнением должности, которая ниже только Императора, на деревенскую тишину. Ты забываешь, что там проходит граница Империи. Это все равно, что плясать вокруг костра в шкуре животного и жить в глинобитной хижине. Никогда бы не подумал, что ты готов повернуться спиной к цивилизации. Очнись! Ты мне нужен здесь.

— Если человек хочет не спеша поразмышлять о тайнах бытия, значит ли это, что он потерян для общества? В жизни есть сферы, не менее интересные, чем властвование над людьми.

— Ты загадка. Я соглашусь на это при одном условии. В случае опасности для Империи я оставляю за собой право отозвать тебя оттуда. Кроме того, ты будешь консультировать меня по важнейшим делам в письмах. Я вменяю тебе это в обязанность.

— Хорошо, договорились. Но до этого надо дожить, а пока нас ждет непочатый край сложной и малоприятной работы.

* * *

Вскоре после того, как Ауриана набралась сил и возобновила тренировки в полную силу, Эрато вызвал ее в свой кабинет. Он плотно закутался в одеяло и кашлял от дыма чемерицы, расползавшегося по всему помещению из камина. От едкого дыма у нее начали слезиться глаза. Улыбающееся лицо Эрато излучало теплоту и доброжелательность, и это поразило Ауриану.

— Я очень доволен тобой, очень! — хрипло произнес он. — Куда бы я ни пошел, слышны разговоры только о тебе. У меня чувство, что я напал на золотую жилу. Поклонники уже осведомлены, что ты приступила к тренировкам и горят желанием увидеть тебя снова. Устроители следующих трех Игр настаивают, чтобы ты приняла в них участие, причем они хотят видеть тебя в паре с гладиатором-мужчиной. Это их главное условие. Не пугайся, мы сделаем так, что твои соперники будут только казаться куда более грозными, чем они есть на самом деле. Я сам подберу тебе противников, но непосвященные примут это за волю случая. Твоя слава не будет знать границ, моя маленькая Ауриния! Если ты сделаешь все, как я скажу, ты станешь богатой и свободной.

Эрато заколебался. Впервые за все время в этих серых глазах появилась какая-то хрупкость.

— Но может быть, тебе мешают воспоминания, которые могут внушать отвращение к поединкам? — осторожно поинтересовался префект.

Ауриана печально посмотрела ему и глаза.

— Я рада снова выйти на арену, Эрато.

— Я был уверен в тебе и не ожидал иного ответа. Ты не из обычных женщин, и это хорошо. Иначе ты не представляла бы никакой ценности. Претор Скаурий, который устраивает следующие Игры, уже сказал мне, что хочет выставить тебя против индийского тигра в день открытых состязаний. Но между этим поединком и днем, когда ты встретишься с другим гладиатором, пройдут сутки, и у тебя будет время отдохнуть и восстановить силы.

— Тигр? Зверь? — тихо удивилась Ауриана. — Ты смеешься надо мной?

— Нисколько. Это большая честь. Ты должна выйти на такой поединок. Схватки с животными пользуются большой популярностью. На весенних Играх одна женщина убила месопотамского льва. Зрители ревели от восторга. Скаурий хочет повторить или даже превзойти успех. У тебя будет целый месяц тренировок с животными. Не беспокойся, ты легко постигнешь эту нехитрую науку. Уверен в этом. Если бы ты слышала истории, которые о тебе рассказывают! Невежественные люди говорят, что ты — дочь Геркулеса, зачатая им с одной из нереид. Недавно распространился слух, что ты высмеяла Аристоса после первого боя и вызвала его на поединок. Вообрази себе! Аристоса! Люди готовы поверить всему.

— Эрато! — произнесла Ауриана, приготовившись выслушать гневные упреки. — Это правда, я действительно бросила ему вызов.

Улыбка Эрато на миг потухла, но тут же появилась снова.

— Небольшая шутка, Ауриана? У тебя появилась странная манера шутить после того, как ты ощутила на себе близкое дыхание смерти.

Она потупила взгляд, не смея ответить. В комнате воцарилась неловкая тишина. Глаза Эрато приобрели стальной оттенок.

— Ауриана, ты и в самом деле хочешь мне сообщить, что предложила Аристосу сразиться в бою? Какой в этом смысл? — он встал со скамейки, опрокинув ее. Одеяло свалилось на пол. — Держись подальше от него!

С этими словами он сделал несколько шагов в ее направлении.

— Есть гораздо более простые способы покончить счеты с жизнью, когда уж на то пошло. Слушай меня внимательно! Ты не будешь фехтовать с ним, задирать его и вообще не будешь иметь с ним ничего общего. Это мой приказ!

Он в ярости сжал свои огромные кулаки, которые были похожи на тараны для разбивания ворот. Его губы вытянулись в одну тонкую, бескровную линию. Инстинктивно Ауриана приготовилась к обороне, расставив ноги и оглядывая комнату в поисках чего-нибудь подходящего для этого.

— Ладно, успокойся, — примирительно сказал Эрато, чуть остыв. Он отвернулся в сторону, запустил свою ручищу в густую черную шевелюру и взъерошил ее.

— Ты похожа сейчас на дикую кошку перед прыжком. Я не хотел ударить тебя. Но ты должна понять, что мои возможности ограничены. Аристоса не так-то легко подчинить себе или хотя бы призвать его к порядку. Если ты и дальше будешь злить его, он подошлет к тебе одного из своих подонков, и тот всадит тебе нож в спину быстрее, чем мои стражники успеют глазом моргнуть. Так что же ты все-таки сказала ему? Ауриана повторила почти дословно все, что помнила. Врать не было смысла, потому что Эрато имел возможность опросить многих свидетелей и узнать правду.

— О, Немезида и Марс! Не хватало на мою голову еще и кровной мести! Это недостаток в тебе и в твоих соплеменниках. Там, где дело касается внутриродовых счетов, вы просто теряете головы. Я не потерплю этой практики здесь, в стенах этой школы. В любом случае ты не вправе распоряжаться собственной жизнью. Я не желаю больше слышать об этом.

Глаза Аурианы стали ясными и твердыми, как у ястреба, увидевшего добычу.

— Не путайся под ногами у моей судьбы, Эрато, — тихо произнесла она. — Или я больше никогда не выйду на арену.

— Великолепно! — заметил ее наставник. — Значит, когда за тобой придут стражники, ты скажешь, чтобы они убирались, так как ты не в настроении драться? Ты хоть понимаешь, где находишься, моя маленькая принцесса? Ты помнишь войну? Помнишь, как тебя пленили? Или ты считаешь, что победу одержало твое племя?

— Перестань смеяться надо мной. В твоей власти приказать, чтобы меня выволокли отсюда, но нет такой силы, которая заставила бы меня вести себя как дрессированное животное. Тебе нужна не я сама, а мое умение биться в поединках на арене. Ты, кажется, принимаешь меня за дурочку. Какая тебе будет польза, если я использую меч, который мне насильно вложили в руки в своих целях?

— Хватит молоть чепуху, — вскричал Эрато, прекрасно понимавший, что окажется в глупом положении, если поссорится с Аурианой.

Эта хитрая девчонка, похоже, понимала, что сейчас не столько она зависит от Эрато, сколько он от нее. Это благодаря ей авторитет Эрато значительно возрос, что значительно укрепило его положение как префекта школы, которое до последнего времени было довольно шатким. Но будет ли оно таким же прочным и в будущем, когда она покинет школу? Он подумал об этом с содроганием. Сама мысль о том, что Ауриану можно потерять, а равноценной замены не найти, вызывала у него сверхъестественный страх. Что-то подсказывало ему: вместе они поднялись, вместе им и погибать. Он решил, что лучше всего не вмешиваться и ее дела и все предоставить судьбе. Пусть события идут своим чередом. Зачем бороться с ее упрямой гордостью, если этого можно избежать? Опасности здесь никакой не было. Публика никогда не потерпит такой поединок, да и Аристос никогда не даст своего согласия.

— Я не хочу ругаться с тобой сегодня, — дружелюбно произнес Эрато, к которому вернулось хорошее настроение.

Подойдя к Ауриане, он положил свои уставшие от бесчисленных схваток руки ей на плечи. — Я слишком стар и вымотался донельзя, а ты вся как натянутая струна. Можешь не верить мне, но я люблю тебя как дочь, если тебя не слишком заносит. И я перед тобой в долгу. Ты сражалась замечательно, да и Музоний Гета больше не дышит мне в затылок. Я обещал оказать тебе любую услугу. Бьюсь об заклад, что ты думаешь, будто бы я забыл об этом. Но нет, я всегда держу свое слово. Что ты хочешь? Скажи.

Она почувствовала, как в ее висках застучала, запульсировала кровь. Следует ли ей просить об этом? Несколько мгновений она, как ей казалось, стояла над пропастью, а затем, зажмурив глаза, прыгнула вниз. Будь что будет!

— Я хочу, чтобы ты… отвел меня в один дом, когда наступит ночь, и поверил мне на слово, что я вернусь с первым криком петухов.

Ошеломленный Эрато уставился на нее.

— Отпустить тебя под честное слово? — он неестественно усмехнулся. — Да в тебе больше сюрпризов, чем в фарсе!

— Перестань играть со мной. Ты же знаешь, что я должна вернуться.

— Ты права. Наверное, ты единственный человек, который способен вернуться сюда по доброй воле. Тем не менее, без стражников ты никуда не пойдешь, — он нахмурился. — В чей дом ты хочешь попасть?

Ауриана запнулась, не желая произносить это имя. Но ей уже было известно, что между Марком Юлианом и Эрато существуют отношения, подобные тем, которые бывают между вождем племени и его воинами. Они предполагают определенную степень преданности и верности.

— В дом твоего покровителя Марка Юлиана.

— Что? — тихо переспросил Эрато, и на его лице появилось выражение, которое бывает, когда человеку сильно бьют в живот. «О, Харон! — подумал он. — Откуда ей знать про этого человека?»

Однажды у него возникло предположение, что интерес Марка Юлиана к этой женщине вызван глубокими чувствами, но затем он посчитал эту мысль идиотской и невероятной. Он решил, что здесь должна была скрываться иная причина. Ведь не может же в самом деле такой культурный и ученый муж, как Марк Юлиан, питать какие-то чувства к существу, которое несмотря на все свое первобытное обаяние, все же остается неграмотным полуживотным.

— Понимаешь ли ты, о чем говоришь, дурочка? — голос Эрато подействовал, как грубый толчок. — Он занимает очень высокое положение, и его легко скомпрометировать. Многие люди зависят от него. Ты — императорская невольница, и заигрывать с тобой означает идти против закона. Тебе не приходило в голову, что каждое даже самое незначительное нарушение, которое он совершает, может быть раздуто и использовано против него врагами? Как ты смеешь ставить под удар единственного здравомыслящего придворного ради своей прихоти?

Его голос сорвался в крик.

— Думаю, что не стоит за него решать, какой риск он предпочитает. По какому праву ты делаешь выбор за него?

Эти слова были сказаны ею с большей страстностью, чем она хотела. Ее голос внезапно стал хриплым и резким. Она поняла, что и сама боится, как бы предположение Эрато не оказалось справедливым. Эта встреча имела огромное значение для нее, но не для Марка Юлиана.

Тем не менее, Эрато задумался. Он уселся на свою скамейку, скорчил недовольную гримасу и стал размышлять о том, что ему действительно не стоит вмешиваться в то, чего, возможно, желал и сам Марк Юлиан. Бросив исподлобья взгляд на Ауриану, он постарался оценить ее по-иному, не так, как раньше. Теперь перед ним была просто женщина, а не искусный гладиатор. Глаза Эрато скользнули по ее красивой, тугой груди, крутому изгибу бедер и стройным ногам. Но он сразу же решил, что эта женщина не создана для постельных утех. Разумеется, у нее красивое лицо, которое сделало бы честь любой нимфе. А вот остальное! Слишком высокая, грубая из-за чрезмерно для женщины выделяющихся мускулов, вся в шрамах. Неужели мужчину может возбуждать женщина, способная одним ударом кулака сбить его с ног? Женщина должна быть мягкой и покорной. А то в темноте невозможно будет разобраться, с кем ложишься в постель — с женщиной или с хищной рысью. Кроме того, она обладает волей, не менее упрямой и неуступчивой, чем ее тело. Природа создала ее для войны, а не для любви.

Ауриана поняла, с какой целью Эрато осмотрел ее с головы до ног. Этот взгляд был похож на грубую руку, ощупывавшую фрукты под деревом в поисках спелого плода и небрежно отбрасывающего в сторону недозрелый. Наверное, в его глазах она была именно недозрелым плодом.

Эрато стыдливо заулыбался.

— И… он ждет тебя? Он хочет тебя?

— Ты говоришь мерзости!

Она резко отвернулась от него и встала к нему спиной, скрестив руки на груди. Слезы ярости и унижения затуманили ее глаза. В тот же самый момент у нее разболелась рана, словно желая напомнить о себе и о том, как обезображено теперь ее тело. Она опять испытала чувство уязвимости и неполноценности.

— Ну что ж, ладно, — сказал примирительно Эрато, знавший о болезненной скромности женщин из варварских племен. — Не принимай это близко к сердцу Я обидел тебя, сам того не желая. Я вовсе не хотел тебя оскорбить. Не волнуйся, ты получишь это свидание, но при условии, что он даст на это свое согласие.

«Может быть, это пойдет ей на пользу, — подумал Эрато, — ведь все лекари сходились на том, что половое общение оказывает благотворное действие на весь организм, наполняет силой мускулы и дает ощущение уверенности. Разве не по той причине они предписывали регулярно приводить в школу проституток? Почему же нужно ей отказывать в подобном?

— Я извещу тебя, когда договорюсь с ним о дне встречи, — сказал Эрато. — Пусть твои боги помогут тебе, раз уж эта шальная мысль взбрела тебе в голову. И ни слова никому, запомнила? Даже той женщине, которая живет с тобой. И сперва сходишь к лекарям, пусть дадут тебе снадобье против увеличения численности населения. Наш Рим и так кишмя кишит жителями, по улицам невозможно пройти. И не смотри на меня с таким скорбным видом! Разве ты не добилась своего?

Ауриана ничего не ответила, онемев от стыда и унижения.

— Ты не сердишься на меня? — поколебавшись, спросил Эрато. — Нет? Да перестань же злиться, в конце концов! Теперь уходи отсюда! Ты смущаешь меня, я даже не знаю, что сказать!

Как только стражники отвели ее в камеру, злость Аурианы сменилась ноющим чувством тревоги. То, что Эрато быстро сбросил ее со счетов как женщину, дало пищу наихудшим сомнениям и домыслам, появившимся у нее еще до выздоровления. Сначала смутные и неопределенные, они теперь укрепились и приняли конкретные очертания. Ее душу ледяным холодом обжигала мысль о том, что вкусы и пристрастия римлян относительно того, что составляло красоту женщины, разительно отличались от представлений германцев. Наверняка они ожидали от женщин нежности и изящества, которые были своего рода визитной карточкой. Она знала, что влиятельные и богатые люди тщательно выбирали любовников и любовниц, женщин и мальчиков, рыскали по невольничьим рынкам в поисках самых красивых, обладавших наиболее совершенными и соблазнительными формами. Среди избалованных и изнеженных патрициев совершенство тела было возведено в ранг божества. Когда они ублажали своих богов, то приносили в жертву отборных, без единого изъяна животных. Их скульпторы ваяли нимф, которые восхищали своими несравненными гладкими и белыми телами, каких в природе не бывает. Любой человек с физическим недостатком, будь то хромота или заикание, сразу же становился всеобщим посмешищем. Вдобавок ко всему эти люди уделяли очень много времени уходу за своими лицами, часами раскрашивая их, словно стены. В этом они пытались превзойти саму природу, которая не могла произвести лицо, способное удовлетворить их взыскательные вкусы. У себя на родине она бы с гордостью показала следы многочисленных боевых ран. Но города порождали безделие и избалованность, где любовь становилась не чувством, а способом времяпрепровождения. Она больше не была основой, на которой строился союз между мужчиной и женщиной, помогавшей выжить им обоим. Среди них Ауриана была надтреснутой вазой, картиной, на которую поставили пятно, гобеленом с кривым узором. Мужчина не мог прожить здесь всю жизнь и не проникнуться хотя бы немного всеобщей страстью к безупречной красоте.

«Ему тоже мое покалеченное тело покажется безобразным, он не сможет преодолеть себя», — эта мысль, однажды возникнув, глубоко проникла в сознание Аурианы и прочно закрепилась там. Временами она даже испытывала к Эрато благодарность за то, что он заранее подготовил ее к такому тяжкому разочарованию.

Суния с удивлением наблюдала за Аурианой, погрузившейся в мрачные думы. Наконец, Ауриана не выдержала и почти в бессвязном, бурном потоке слов излила свою душу. Выговорившись, она со злостью сорвала с себя тунику и показала подруге свое обожженное, искалеченное тело.

Суния смотрела на нее как завороженная.

— Здесь написана вся твоя жизнь, которая неотделима от жизни нашего народа. Даже летняя рябина, увешанная красными гроздьями, даже белоснежные лилии не могут идти ни в какое сравнение с твоим телом. Если какой-либо мужчина этого не заметит, ты должна порвать с ним сразу же!

— Благородные и возвышенные слова. Но в действительности все обстоит по-иному. Любовь забирает у меня все силы, Суния!