Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 18

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2737
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова

Глава 18

Весть о смерти Императора Тита передавалась от одной римской крепости на Рейне до другой с помощью сигналов — разожженных костров. И только намного позже в крепости явились императорские посланцы с сообщениями о восшествии на трон Домициана. Все это дурно пахло и неизбежно порождало подозрения о том, что дело не обошлось без подлого убийства. Однако большинство солдат в прирейнских крепостях — от Аргентората до Ветеры — хотя и с явным недовольством, но все же признали Домициана Императором. В одной только крепости Могонтиак солдаты Первого и Четырнадцатого легионов пошли на открытый бунт, отказавшись приветствовать вступившего на трон нового Императора.

Вместе с официальным сообщением о том, что Домициан провозглашен Императором, в крепости пришли приказы обеспечить каждому легату по сто жертв для поединков в Колизее, где должны были в течение целого месяца проходить кровавые представления в честь Домициана. Луций Антоний, ставший после Марка Аррия Юлиана-старшего Военным Правителем в крепости Могонтиак, медлил с отправкой заключенных так долго, как только мог. Он опасался, что хатты предпримут попытку освободить пленников в дороге, потому что большая часть захваченных варваров состояла именно из хаттов, среди которых был Тойдобальд, брат Бальдемара.

Правитель сидел на своем обычном месте в принципии, административном центре римского военного лагеря; перед ним находилось помещение, за каменной стеной которого хранились священные штандарты двух легионов, расквартированных в этом лагере. Он слушал доклад первого центуриона, Руфина, крепкого, исполнительного человека, который своими огромными, в поллица, скорбными карими глазами и безоговорочной преданностью напоминал Антонию печального верного пса. Руфин чувствовал себя не в своей тарелке перед легатом, он предпочитал общество своих неотесанных, воспитанных в деревнях солдат.

— В течение этого часа, мой господин, в настроениях людей не произошло никаких перемен, — докладывал Руфин. — Нам остается надеяться только на то, что они смирятся с неизбежным, когда увидят статую нового Императора на площадках крепости.

Голоса отдавались гулким эхом в высоких каменных сводах. Тусклый свет скупо проникал в помещение сквозь верхние ряды окон. С главной площади лагеря доносились непристойные крики мятежных солдат, требующих наказать Домициана за преступление.

— Как! Статуи все еще не на положенных местах?

— Тут такая загвоздка, мой господин, головы очень трудно смонтировать.

Несколько артелей, охраняемых сотнями оставшихся верными легионеров, предприняли попытку установить три статуи Домициана: одну в поселке за воротами крепости, другую в самом военном лагере, а третью у камня, обозначающего первую милю дороги, ведущей в южном направлении.

— Что за проклятье, клянусь Гадесом! — Луций Антоний был удивлен собственной яростью. «Все это последствия пребывания в варварской стране, — думал он. — Она провоцирует приступы гнева и несдержанности даже у самых разумных людей».

Временами он спрашивал сам себя, не наслали ли хатты какого-нибудь колдовского заклятья на его военный лагерь. В крепости Новесии солдаты сразу же присягнули новому Императору — хотя и без особой радости, однако без единого инцидента.

— Эти суеверные люди истолкуют стоящие без голов статуи в том смысле, что все государство осталось без головы! А ты пробовал увеличить оплату, а? Может, это помогло бы делу сдвинуться с мертвой точки?

Руфин коротко кивнул головой.

— Они были настроены слишком решительно и заявили с полной непреклонностью, что не желают получать подачки от убийцы.

Конечно, солдаты и артельщики сказали не только это, они сказали намного больше и в более резких выражениях. Если бы Руфин передал все их слова легату, тот наверняка встал бы от страха на задние лапки, как послушный пес при виде хлыста хозяина, но жизнь давно уже научила Руфина не докладывать начальству всего, что он видел и слышал.

— Я мог бы, конечно, увеличить плату, добавив значительную сумму из своего личного кармана, — задумчиво произнес Антоний. — Хотя нет. Я не желаю задабривать взятками мерзких бунтовщиков. Пусть их рассудит Немезида! Пленники будут отправлены сегодня в ночь, вне зависимости от того, образумятся солдаты или нет.

Медлить с отправкой пленных больше было нельзя. Если учесть, что дорога до Рима займет у них не меньше двух месяцев, они могли не успеть к торжественным играм в честь Императора, а это грозило Антонию гибелью карьеры.

— Я сам прослежу за подготовкой и отправкой. Хотя, кажется, мы приняли все мыслимые меры предосторожности, я все равно не могу отделаться от чувства, что эта дикарка, этот оборотень, опять обо всем пронюхала и уже взяла наш след.

— На этот раз, думаю, подобного не случится. Только Басс, ты и я знаем о сроках отправки пленных. Тем более что о самой ганне давно ничего не слышно, с самого дня ее набега на крепость Могон. Наверное, она все это время живет в полном довольстве, попивая вино и наслаждаясь созерцанием той богатой добычи, которую ее отряд захватил в крепости, — неожиданно Антоний наклонился вперед и недовольно нахмурился. — Руфин, что это у тебя на шее?

Руфин бросил взгляд на свою грудь и поспешно убрал серебряный талисман за ворот туники, злясь на самого себя на свою забывчивость и неаккуратность. Этот талисман изображал месяц, а под ним поднятую вверх руку. Руфин знал, что все его люди наденут сегодня вечером такие же обереги, спасающие от злых чар этой колдуньи, крадущейся по лесам, этой демоницы по имени Ауриния, которая своей ворожбой заставляет идущих следом за ней хаттских воинов совершать подвиги, исполненные доблести и отваги.

— Ты подаешь своим подчиненным дурной пример, мой дорогой, — раздраженным тоном произнес Правитель. — Ты говорил мне как-то, что веришь только в то, что видел собственными глазами или до чего дотрагивался. Это самая обыкновенная женщина, Руфин. Она ест, спит, в ее жилах течет такая же кровь, как и у нас с тобой. И если она попытается нам помешать сегодня вечером, она умрет. Мы и прежде встречались в этих краях с женщинами-воительницами. Что же особенного именно в этой женщине, почему она с такой легкостью превратила тебя, храброго опытного солдата, в суеверную старую кухарку?

Руфин вспыхнул до корней волос, еле сдерживая свой гнев и обиду.

— Когда ты был в отъезде, мои люди настояли, чтобы я надел это, — произнес он, стараясь говорить ровным сдержанным тоном. — И потом ты не можешь не признать, что этой женщине сопутствует сверхъестественное военное везение. Только мы пытаемся захлопнуть ловушку и думаем, что вот теперь-то она, наконец, в наших руках, как происходит что-нибудь невероятное: подымается ураган или наших стрелков у баллисты охватывает приступ странного безумия, и они обстреливают своих же воинов, или она просто скрывается с места, с которого невозможно скрыться незамеченной. Поэтому нет ничего удивительного в том, что наши солдаты пытаются хоть как-то обезопасить себя, хватаясь за все доступные им средства. Это лучше, чем если бы они теряли рассудок при первых признаках приближающейся ночи.

Антоний был вполне удовлетворен его ответом: ему казалось, что он получил разумное объяснение хотя бы одному инциденту. Вообще-то сам легат полагал, что баллиста стреляла по римлянам в тот день, потому что сами варвары пускали из нее снаряды — вещь совершенно невероятная, однако, другого разумного объяснения у Антония не было. Он верил своим стрелкам, которые клялись, что не стреляли по своим, хотя все в пылу боя могло быть и доказать ничего было невозможно. Антоний видел один из снарядов, вытащенный полевым лекарем из черепа убитого наповал римлянина, это был снаряд, которым заряжались маленькие катапульты старого образца, их называли еще «скорпионами». Таких катапульт не было на вооружении его солдат в день той битвы. Однако Антоний опасался делиться с кем-нибудь своими соображениями на этот счет, полагая, что его, пожалуй, сочтут сумасшедшим. Больше всего в этих обстоятельствах его беспокоила мысль о том, что варвары были способны повернуть оружие армии цивилизованного народа против нее же самой. Эта мысль пугала его больше, чем все сверхъестественные чудеса.

Наконец, Антоний слегка махнул рукой, давая разрешение Руфину идти.

— Поступай, Руфин, по своему усмотрению, но помни — эти проклятые пленные должны быть сегодня ночью вывезены из крепости.

* * *

Две сотни легионеров под командованием Руфина отправились выполнять ответственное задание ровно в полночь, когда во мраке, залитом лишь мерцающим лунным светом, пробил колокол на плац-парадном месте. Они связали крепкими веревками сотню пленников-хаттов — среди них был и Тойдобальд — и разместили их на десяти повозках, запряженных мулами. Руфин приказал Бассу, младшему центуриону, скакать впереди вместе со ста шестьюдесятью солдатами. Сам же он намеревался двигаться в арьергарде. Варвары предпочитали нападать с тыла — а так как они были варварами, а значит, в глазах Руфина, и круглыми идиотами — они не понимали, что эта их тактика хорошо известна римлянам и всегда учитывается ими. Люди Руфина и Басса должны были доставить пленных в крепость Аргенторат, расположенную южнее по Рейну. А оттуда их будут сопровождать свежие силы конвоя.

Солдаты продвигались молча. Все настороженно прислушивались к ночным шорохам и задумчивому шуму сосен, возвышающихся вдоль дороги. Лесные чащи жили своей сокровенной, подчас враждебной людям жизнью. Лягушки завели надрывную музыку, которую на лету подхватила сова, отзываясь через определенные промежутки глухим уханьем. В воздухе время от времени слышалось хлопанье крыльев невидимых птиц, шуршали листья под сильными лапами каких-то неведомых, скрытых во мраке зверей. От земли исходили душные пряные ночные ароматы, смешанные с запахами гниения. Полная луна, тускло мерцающая сквозь быстро бегущие по небу черные облака, казалась враждебно настроенной к римлянам. Она была похожа на глаз какого-то хищного зверя, подстерегающего и выслеживающего их, помогая врагам легионеров. Ведь это была чужая земля, чужая, несмотря на все их успехи по сдерживанию варварских орд. И потому каждый римский солдат нутром чуял, как ненавидит его каждый клочок этой проклятой земли, как ненавидят его обитающие здесь духи.

Очень долго единственными звуками, вторгающимися в шорохи и шелест леса, были случайный лязг стали о сталь и топот солдатских сапог по мягкой земле лесной дороги.

Руфин наблюдал за своими солдатами, и они казались ему странными и нереальными существами в тусклом полумраке лунной ночи — с овальными щитами и копьями они походили на полчища огромных жуков, вставших странным образом на задние лапки. Когда они прошли уже полмили, солдат, шедший рядом с первой повозкой, неожиданно споткнулся и сбился со строевого шага: он заметил что-то необычное на земле, похожее на отпечаток гигантского копыта в мягкой почве на обочине дороги.

— Это ведьма! — воскликнул он сдавленным голосом. — Она прошла здесь!

— Ганна! — сразу же пронеслось по рядам римских солдат, и каждый из них дотронулся до висящего на шее талисмана. — Ганна! Ауриния!

Руфин воскликнул резким повелительным голосом:

— Следующий из вас, кто собьется со строевого шага, отведает палки!

Слова прозвучали звонко, далеко разносясь в прохладном ночном воздухе.

В первой повозке находился Тойдобальд, он чувствовал огромную слабость в силу своего преклонного возраста и долгого пребывания в плену. Старик ни на чем не мог сосредоточить свои мысли, находясь как бы в прострации, его сердце сжималось от боли и страха, предчувствуя новые беды. Его захватили в плен через несколько месяцев после смерти Бальдемара, с тех пор — вот уже четыре года — он не имел никаких известий о своих родных и близких. Периоды вялости сменялись в его душе периодами возбуждения, когда, казалось, он сходит с ума: в эти минуты старик явственно видел дух Бальдемара, моливший его покинуть землю и уйти с ним в загробное царство. Но сейчас запахи и шорохи леса возбудили в душе старика мучительное желание жить. Луна, которую он не видел столько лет, представлялась ему сейчас скорбящей матерью, изливающей свою целительную прохладу и золотистый медовый свет в тщетных попытках успокоить души своих детей, утешить их, помочь им. Восходит ли луна над теми краями, куда везут его сейчас?

Руфин тем временем приказал своим людям ускорить шаг. Он полагал, что на рассвете его отряд будет уже вне опасности.

Они приблизились к камню, обозначающему первую пройденную ими милю дороги. Здесь в полумраке возвышалась статуя Домициана, достигавшая двенадцати футов в высоту, изваянная из белого мрамора, она мерцала голубоватыми отсветами в неверном свете луны. Руфину это изваяние показалось смешным в своей дутой величественности; одна рука Домициана простиралась вперед, отеческим жестом указуя в пустоту. Император казался здесь посреди живой трепетной природы окоченевшим глупым истуканом.

«Именно здесь со всей отчетливостью понимаешь, насколько мы чужие на этой земле, — думал Руфин. Может быть, бунтовщики в военном лагере были правы, говоря, что мы оскорбили духов этой земли, воздвигнув статуи братоубийцы на ней. И за это боги и стихийные силы накажут нас, наслав скорую и жестокую кару».

Руфину очень не нравилось то, как внезапно занервничала его лошадь, вспотев от страха и начав грызть удила; неожиданно, странно вскинув голову, она встала на дыбы, так что Руфин еле оседлал ее, крепко натянув поводья. Он бросил взгляд на высокую стену черных деревьев обочь дороги, но ничего не увидел.

«Кстати, почему не слышно лягушек?» — насторожился центурион.

Действительно кругом стояла жуткая тишина.

Из леса слышался тихий свистящий звук, как будто между деревьев с шумом ползла огромная чудовищная змея. Тучи закрыли луну, и все погрузилось в непроглядный мрак. Руфин отдал приказ остановиться.

Однако его крик никто не услышал. Звук его голоса перекрыл жуткий клекот, доносившийся с верхушек деревьев, затем он перешел в пронзительное улюлюканье, такое оглушительное, что от него, казалось, раскалывался череп. У Руфина было такое чувство, будто его отряд своим приближением растревожил огромное гнездо гигантских ос.

«Мы погибли!» — пронеслось в голове Руфина, он знал, что это «баррит» — ритуальный боевой клич хаттов, которым они приветствуют своих богов войны.

Руфин подал сигнал горнисту, и тот протрубил построение в боевой порядок. Легионеры быстро сомкнули свои ряды и закрылись щитами. Руфин спрыгнул с коня и занял место на самом краю первой шеренги: он считал, что центурион обязан сражаться плечом к плечу со своими солдатами.

Из темноты леса неожиданно вырвалось пламя, которое сразу же рассыпалось на множество язычков, похожих на звезды в темной пустоте, как будто от одного огня зажглось множество факелов.

Затем раздался громкий шум продирающихся через кусты воинов, и темная масса устремилась на римские порядки. У Руфина было такое впечатление, как будто сломали плотину и мутные, грозящие гибелью воды бурной реки устремились на его отряд. Хатты были выстроены клином, верхушка которого нацеливалась в центр римской цепи.

Легионеры метнули свои тяжелые дротики с такой выверенной точностью, как будто ими руководил один общий разум. Несколько десятков наступающих упали, сраженные метким броском, но их место сейчас же заняли другие воины. Второй залп пущенных дротиков нанес еще больший урон наступавшим, поскольку некоторые копья пронзили сразу несколько тел или пригвоздили атакующих к стволам деревьев. Хатты сталкивались друг с другом и падали, некоторых раненых свои же соплеменники затаптывали насмерть. Многие вынуждены были бросать свои щиты и, лишенные всякой защиты, устремлялись на обнаженные клинки римлян, так как римские дротики невозможно было извлечь из щитов. В этот момент Руфин даже решил, торжествуя в душе, что беда обошла его стороной.

Но тут произошло нечто ужасное, чего центурион никак не мог предположить: внезапно раздался новый пронзительный крик — боевой хаттский клич — но прозвучал он с противоположной стороны дороги. Руфин был поражен. Дикари никогда не держали свежие силы в резерве: казалось, они были просто неспособны додуматься до такого. Похожие на возбужденных детей, они как будто не могли сдержать своих безрассудных порывов, атакуя всем скопом. Но самым невероятным и примечательным в этих обстоятельствах было то, что резервные силы терпеливо дождались, пока каждый легионер выпустит оба своих дротика. Руфин не ожидал от варваров подобной сообразительности.

Теперь уже он не сомневался, что их атаковала кровожадная Фурия, которую римские солдаты называли Ауринией. Ее приемы ведения боя часто были похожи на зеркальное отражение римской военной тактики.

Руфин дал команду перестроиться на новый боевой порядок — так называемый «алмазный», который, по мнению центуриона, наиболее подходил для данных обстоятельств, когда надо было отражать атаки со всех сторон. Но первая волна атакующих варваров уже вклинилась в ряды римлян и расстроила их. Теперь уже Руфин явственно ощущал холодную руку смерти, сжимавшую ему горло. Варвары превосходили его отряд по численности, к тому же сама ночь была их союзницей: она придавала их облику демонические черты, парализовавшие волю римлян. Хаттские воины — посверкивая в темноте белками своих глаз, с развевающимися за плечами шкурами диких зверей, с поднятыми над головами боевыми топорами, с болтающимися на поясах отрубленными головами горных кошек — казалось, были сами порождением тьмы.

Вклинившиеся в ряды римлян варвары раскололи их строй пополам. Руфин ощутил, как вздрогнула его лошадь, получив сильный удар, и в тот же момент острая горячая боль пронзила его плечо. Ударной волной его сбросило на землю, и он рухнул на колени, глубоко пронзенный копьем. Басс увидел его падение и устремился к своему командиру, чтобы прикрыть его. Теперь Руфин уже ничего не мог исправить или изменить, ему оставалось только одно — молча следить за происходящим. Басс тем временем сразил одного воина, затем еще сразу двух, пронзая их своим обоюдоострым мечом. Но все равно дела римлян были из рук вон плохи: по всей видимости, в бой уже ринулось больше тысячи хаттов, и они все прибывали и прибывали из глубины леса, как будто сама природа, враждебная римлянам, извергала их в своей ярости волну за волной на чужеземцев. Казалось, мощный бушующий поток, против которого невозможно было устоять, смывал легионеров. К своему стыду, Руфин заметил, как то там, то здесь его люди бросали оружие и устремлялись прочь в паническом бегстве. Но большинство солдат стояли насмерть, не двигаясь с места и хорошо зная, что их ждет неминуемая гибель.

Наконец Руфин увидел ее — ганну, деву-воительницу. Она скакала на сером жеребце по полю с развевающимися распущенными волосами. При виде нее варвары разразились новыми радостными криками, а у римлян вырвался вопль ужаса и страха. Она промчалась к переднему краю, где шло кровопролитное сражение, так близко от лежащего неподвижно Руфина, что копыта ее боевого коня чуть не задели центуриона. Затем она резко остановила своего скакуна, вложила меч в ножны и взяла в руки сложенную кольцами веревку. Когда Руфин понял, что она делает, беззвучный крик замер у него на устах.

Она набросила петлю на статую Домициана. Веревка обвила плечи статуи, дальнейшему ее продвижению мешала поднятая рука Императора. Воительница ловким движением стянула петлю, а затем, резко поворотив коня, подстегнула его и помчалась прочь. Когда веревка натянулась до предела, серый призрачный конь встал на дыбы, перебирая в воздухе передними ногами, пригнувшаяся к его голове всадница, казалось, слилась с конем в одно целое — и это дикое сильное животное в неудержимом порыве рвалось вперед. Статуя накренилась, и с нее на землю с грохотом свалилась плохо смонтированная голова. Сначала медленно, а затем все быстрее обезглавленное каменное тело устремилось на землю. Статуя расплющила одну из повозок, уже освобожденную от пленников. Затем на поле боя на мгновение воцарилась полная тишина, все оцепенели от изумления и благоговейного ужаса.

Римлянам казалось, что это сама оскорбленная природа привела вынесенный Домициану приговор в исполнение. Остатки мужества покинули легионеров, когда они увидели, что наводящая на них ужас ганна галопом несется прямо на расстроенные ряды. Руфину показалось, что он лицезреет саму Смерть в образе девы: в ее облике было что-то роковое и в тоже время утешительное, она походила на невинную голубку, но голубку, исполненную желанием мстить; она походила на разъяренную нимфу, чьи волосы были пропитаны человеческой кровью. Она была воплощением одной из богинь Судьбы, обрезающей нити человеческой жизни своим разящим, не знающим усталости мечом.

Затем все тени слились для Руфина в один клубок, только призрачный свет играл бликами на стремительных клинках. Последние легионеры были убиты, оттеснены или бежали с поля боя. Наконец погиб и Басс, и Руфина некому было больше прикрывать.

Еще одно копье пронзило бок центуриона, но он даже не почувствовал боли, хотя сразу же понял, что этот удар был смертельным. Он больше не испытывал ни боли, ни страха. И в последние минуты своей жизни Руфин вновь увидел перед собой Ауринию — или, может быть, это был уже предсмертный бред? Ее лицо превратилось в лицо Судьбы-Разрушительницы, безобразной старухи с зеленоватой кожей, вываливающимся языком и змеями вместо волос, — она тащила его за собой в подземные пещеры, где никогда не бывает солнечного света.

* * *

Вид римских легионеров, охваченных ужасом и бегущих в страшной панике, взбодрил хаттов, придав им новые силы, словно волшебный эликсир жизни. Ауриане страстно хотелось броситься в погоню за бегущим противником. Вот оно, мщение, теперь можно было утолить свою жажду мести! Беринхард чувствовал ее возбуждение и рвался вперед. Но Ауриана понимала, что продолжать преследование было бы очень неумно — потому что перед ее воинами стояла другая задача: необходимо было увести отбитых у неприятеля пленников с дороги подальше в чащу леса, в безопасное место. У нее не было сомнения в том, что противник вернется, укрепив свои ряды, для того, чтобы расправиться с хаттами.

Но не все соглашались с мнением Аурианы. Зигвульф, который помогал ей в этой операции вместе со своей дружиной — это он сидел в резерве, а затем в нужный момент бросился на неприятеля — взял одну из лошадей, припасенных для освобожденных соплеменников, и бросился в погоню с сотней своих воинов, не отстававших от него ни на шаг. Использую свое копье как пику, Зигвульф, словно рыбу гарпуном, приканчивал налево и направо разбегающихся римлян. Ауриана закричала ему вслед, приказывая вернуться, но он не обратил на нее никакого внимания. Он был словно взбесившийся конь, ослепленный яростью, и мог остановиться только тогда, когда ему откажут силы.

Хатты разбрелись по полю боя и в ярком свете луны начали собирать свои боевые трофеи, снимая с мертвых римлян их короткие мечи, шлемы, панцири и кинжалы, а также собирая валявшиеся на земле дротики. Другие воины развязывали освобожденных пленников, помогали им сесть на низкорослых спокойных лошадок, поскольку они были слишком ослаблены для того, чтобы идти пешком. Все действовали очень быстро, ловко и без лишних слов. Многие из дрожащих, насмерть перепуганных пленников, казалось, до сих пор не понимали, что они на свободе. Ауриана вглядывалась в их бледные, залитые лунным светом лица. Она знала большинство из них, многих встречала на собрании племени, но среди них не было ее родственников и близких. Тревога охватила Ауриану, она боялась, что не встретит среди отбитых пленников Тойдобальда. Должно быть, он умер и его тело бросили в какую-нибудь выгребную яму.

Наконец она узнала его; оказывается, она уже несколько раз проходила мимо этого старика. Тойдобальд очень сильно переменился. Грива его густых пышных волос облетела, и теперь его старческий череп покрывал редкий пушок. Глубоко запавшие глаза не светились больше горделивой уверенностью, а были пусты и безжизненны. Губы его шевелились, и наконец с них сорвались слова, свидетельствующие о том, что ум старика помутился. Ауриана разобрала, что он называл имена своих детей, павших в битвах много лет назад.

«Сосна, которая стоит одна, быстро вянет», — эти слова Ауриана часто слышала от мудрых людей, они относились к соплеменникам, оторванным от племени, и их правоту не раз доказывала жизнь. Тойдобальд тоже был живым доказательством этих слов. С помощью юной Фастилы Ауриана посадила своего сородича на спину Беринхарда. Однако Тойдобальд до сих пор не узнавал ее.

— Тойдобальд, я твоя родственница, — повторила она несколько раз громко и настойчиво.

— Ауриана? — произнес он наконец дрожащим голосом, протянув руку и касаясь ее лица сухой ладонью. — Может ли быть такое? Ты — дочь моего брата? — Тойдобальд наклонился к ней, и только сейчас Ауриана заметила, что старик почти ничего не видит. — Ты благословенна самим богом Воданом! — прошептал он и силы внезапно оставили его. Старик упал на шею Беринхарда, и Ауриана заметила язвы, покрывавшие все его тело. Она положила ладонь на его руку.

— Ты будешь жить, как жил прежде в своем доме, — произнесла Ауриана твердо и уверенно и пошла впереди, ведя коня под уздцы. — Я сохранила все твое богатство и состояние, Тойдобальд. Твои стада в целости и сохранности, они не пострадали от неприятеля. Наш род снова будет славным среди племени хаттов.

После долгого молчания Тойдобальд наконец снова собрался с силами и произнес:

— Гордость, переполняющая мое сердце, когда я гляжу на тебя, благословенная дочь Бальдемара, придает мне силы, но скажи… наш род уже свершил месть над убийцей Бальдемара?

Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал об этом, у Аурианы было такое чувство, будто острый нож вонзается ей в сердце. Она ожидала, что Тойдобальд задаст ей такой вопрос, и отвернулась в сторону, не желая видеть выражение горького разочарования на лице старика.

— Нет, — произнесла она сухо. — Негодяй все еще ходит по этой земле. Одберт еще жив.

Ауриана никак не могла отделаться от мучительных мыслей, которые внушила ей встреча с Тойдобальдом: «Все эти годы, проведенные Тойдобальдом в плену, в душах родственников жила надежда на его спасение. Точно также мог бы сейчас жить и Бальдемар. Если бы я не убила его, до сих пор сохранялась бы возможность вновь увидеть его на свободе… Но ведь он сам выбрал смерть! Однако я могла бы не подчиниться его приказу… И тогда он мог бы жить».

* * *

Когда израненные, покрытые потом и кровью солдаты, попавшие в засаду, вбежали в крепость, они начали наперебой рассказывать своим товарищам о произошедшем на их глазах страшном чуде: сама природа в образе пророчицы Ауринии явила им ясное знамение, касающееся нового Императора. Легионеры крепости Могонтиак, оказывается, поступают правильно, отказавшись присягнуть Домициану: его правление явится величайшим несчастьем для римского народа. Весь лагерь пришел в страшное волнение после этого сообщения, мятеж вспыхнул с новой силой. Легионеры повалили на землю изваяние Домициана, установленное перед принципией. На рассвете они подожгли свои казармы, затем помещение, где жили трибуны. Огонь с этих построек перекинулся на продовольственные склады. Солдаты заперли своих командиров в качестве заложников в здании претория, личных апартаментов Военного Правителя.

Луций Антоний послал сумбурное, полубезумное письмо с последним курьером, которому удалось покинуть расположение лагеря, предупредив его, что это послание должно быть передано в руки самого Императора. В нем легат докладывал, что вверенные ему легионы остаются преданными своему Императору, но дикарка-ганна по имени Ауриния, гроза и бич здешних приграничных территорий, довела римских солдат до суеверного ужаса, граничащего с безумием, тем, что низвергла с пьедестала статую Божественного Императора, что явилось причиной разгоревшегося в крепости мятежа. Таким образом, Луций Антоний перекладывал ответственность за бунт в своем лагере с себя на стихийные силы природы.

В тот же самый день после полудня отряд хаттов численностью в две тысячи воинов взошел на крутой поросший лесом берег Рейна; далеко внизу широкая спокойная река лениво несла свои медленные воды. Зима была уже не за горами. Зелень пожухла, окрестности приобрели мрачные краски. Рощицы голых осин и полуоблетевших дубов теряли свои последние листья с тихим печальным шорохом, который напоминал легкую поступь смерти. Белые облака быстро бежали в высоком чистом осеннем небе. На некотором расстоянии от себя на пологом холме хатты увидели крепость Могонтиак. Охваченные ярким пламенем казармы напоминали огонь в кузнице бога войны, это было единственное яркое пятно среди застывшей, приготовившейся к зиме природы.

Ауриана держалась несколько в стороне от остальных, расположившись под раскрашенной яркими охристыми и багряными красками осиной и наблюдая за пожаром крепости в Могонтиак. Рядом с ней на земле сидел Деций, жадно уплетающий тушеное с диким луком мясо белки. Во время военной операции он находился здесь, в лагере, вместе с заботящимися о провианте женщинами Ромильды, однако он всю ночь не сомкнул глаз, беспокойно обдумывая и переживая вновь и вновь тот план, который Ауриана составила с учетом всех его советов накануне операции. Правда, некоторыми советами хатты все-таки пренебрегли. Большинство воинов, сильно устав в бою, сразу же улеглось спать. Только Витгерн и Торгильд все еще бодрствовали, играя в кости и попивая хмельной мед.

Деций тоже был усталым, но довольным. В эти дни он превратился в одного из хаттов и, по мнению Аурианы; его новый облик был великолепен. Он высветлил свои волосы с помощью специальной золы, и теперь густые длинные пряди падали ему на плечи, как у всех варваров. Его лицо заросло нестриженной спутанной бородой. Когда он яростно хмурился, он напоминал, по мнению Аурианы, своим обликом рассерженного Торгильда. Правда, у Деция были более тонкие черты лица. Фокус с переодеванием и изменением облика работал только до тех пор, пока Деций молчал; когда же он начинал говорить на своей ужасающей смеси из исковерканных хаттских слов и скороговорки на латыни, он тем самым немедленно выдавал себя. Однако, по мнению Аурианы, Деция выдавали и его глаза, если в них вглядеться попристальнее. В них светилось чисто римское упрямство. Деций смотрел на этот мир так, как смотрят римляне на него: если упавшее дерево перегораживало дорогу, он немедленно отдавал приказ разрубить и убрать его. Хатт же на его месте оставил бы дерево лежать там, где оно упало, построил бы рядом жертвенник, а саму тропу проложил бы в другом месте. Чисто римский взгляд на вещи и окружающий мир видел в природе лишь орудие, которое надо поставить себе на службу или, если это невозможно, устранить со своего пути.

— Теперь уже горят помещения госпиталя, — произнес Деций, обращаясь к Ауриане. — И если не ошибаюсь, огонь перекинулся на арсенал. Чудесная картина! Присаживайся рядом, моя голубка. А то у тебя такой вид, словно ты опять готова лететь и начинать новое сражение.

Но взгляд Аурианы нисколько на смягчился от этих слов, он был все таким же угрюмым.

— Мы потеряли четырех человек, — произнесла она мрачно, таким тоном, как будто признавалась в совершении какого-нибудь страшного преступления.

— Зато спасли девяносто шесть остальных. Это была замечательная операция! Почему ты думаешь всегда только о потерях? Все прошло замечательно, и я бы даже сказал, что эта военная операция явилась прекрасным завершением всего военного сезона! За одно лето мы в третий раз освобождаем один и тот же проклятый соляной источник от неприятеля, затем отвоевываем плодородные земли в долине реки Веттерау, и наконец освобождаем брата Бальдемара, который сможет теперь спокойно умереть среди своих родных и близких. Неужели все эти успехи не настраивают тебя на более приятный лад?

Деций встал и подошел к ней. Если б они были совершенно одни, он обнял бы ее; однако, на этот раз дружинники находились слишком близко, поэтому Деций довольствовался тем, что подошел к ней вплотную и продолжал говорить, утешая и ободряя ее.

— И не забывай также о том, что ты сама стала живой легендой для своих и чужих воинов, такой же, какой был твой отец.

Казалось, ничто не могло рассеять мрачного настроения Аурианы.

— Если бы я собрала в поход больше воинов, те четверо не погибли бы, — произнесла она голосом, полным боли. — На этот раз нам помогли боги, они внушили римлянам ненависть к их новому Императору и нежелание присягать ему. Ты уверен, что этот Домициан обрушит на нас всю свою ярость и пойдет войной?

— Готов поспорить на кусок вот этой жесткой, словно подметка, кожи, которую ты почему-то называешь мясом, — отозвался Деций, потрясая перед ней длинной полоской сушеной оленины. — Он не сможет совладать со своим бешенством! Тем более, что Домициан уже много лет страстно стремится устроить кровопролитную битву в этих землях, как голодный пес стремится сцапать жирную курицу. И в этом смысле мы для него — подходящая цель, поскольку доставляем его солдатам массу неприятностей; мы непокорны воле Рима и в то же время, по его мнению, являемся достаточно варварским примитивным народом, победу над которым одержать несложно. Ты нанесла рану буйволу, которого дразнила все эти годы, и теперь он разъярился. Если солдаты все же примут этого Императора, то будь уверена, что мы падем жертвой, которую они постараются возложить на его алтарь. Однако мы имеем перед собой только один пример, один военный лагерь. Мы ведь и понятия не имеем о том, что происходит в Аргенторате, Ветере или в легионах на востоке, мы не знаем также, что сейчас творится в самом Риме.

Ауриана стояла молча, слушая Деция, но он ощущал, как лихорадочно работает ее мысль: она обдумывала все услышанное, взвешивала, строила планы. Через некоторое время она вновь заговорила.

— Я еще не рассказывала тебе о том, о чем узнала от наших лазутчиков и шпионов, — у Аурианы были свои люди среди женщин, торгующих на базаре в поселке рядом с крепостью. — Горные кошки содержатся в крепости не для цели колдовства, как утверждает Гейзар.

Дело в том, что римляне в последнее время занимались отловом горных кошек, заманивая их в ямы, в которые клали для приманки ягнят, а затем помещали шипящих разъяренных вырывающихся хищников в деревянные клетки. Хатты были обеспокоены всем этим, так как не понимали, для каких целей неприятель отлавливает этих священных животных.

— Конечно, не для колдовства. Я был всегда уверен в этом, в отличие от тебя, — произнес Деций с озорной улыбкой. Ауриана знала, что он находит забавным ее путаные объяснения разных непонятных ей действий римлян, но тем не менее она всегда старалась сохранить достоинство — даже тогда, когда явно попадала впросак.

— Оказывается, римляне построили в своей столице огромный просторный каменный храм, размеры которого просто невероятные, своей высотой храм уходит прямо в небо, таким задумал и построил его один могущественный колдун. Этот храм называют Кол… Коло…

— Колизей.

— Да, и на огромном алтаре происходят поединки и сражения людей, кровь которых приносится в жертву богу Солнца, а иногда люди сражаются не с людьми, а с животными, и те пожирают человеческую плоть. Именно для этих целей и отлавливают в наших местах горных кошек. Римлянам нет дела до того, что это наши священные животные и скоро… Что такое? Деций, что с тобой?

Самоуверенная улыбка исчезла с лица Деция, а в его глазах появилось выражение отчуждения и тоски.

— Все это очень похоже на правду. На этот раз тебе удалось получить более правдивые сведения, чем обычно. Ауриана, обещай мне одну вещь. Если тебя когда-нибудь захватят в плен мои соотечественники, и у тебя не будет никакой надежды бежать — ты найдешь верный способ лишить себя жизни.

Ауриана повернулась к нему лицом, пораженная мрачной страстностью его тона.

— Почему ты вдруг заговорил об этом?

— Совсем недавно я видел страшный сон, в котором ты оказалась в том ужасном храме, как ты его называешь.

Ауриана была снова поражена, теперь уже тем, что Деций верил в предчувствия, хотя обычно его предположения относительно будущих событий основывались только на достоверном знании.

— Тебе не надо брать с меня обещание, Деций. Потому что я позволю скорее продать себя в рабство в какую-нибудь самую бедную усадьбу на севере германских территорий, чем дамся живой в руки твоих соотечественников.

Но говоря это, Ауриана в душе сознавала, что не верит в возможность своего пленения. Весь этот разговор внимательно слушал Торгильд, который ненавидел Деция и все еще обращался с ним, как с рабом. Этот разговор вызвал в Торгильде сильное раздражение, потому что он не понял и половины из сказанного Децием. Вообще-то обычно он считал ниже своего достоинства даже заговаривать с Децием, однако крепкий мед Ромильды, изрядное количество которого он выпил, развязал ему язык.

— Скажи мне, раб, — вмешался вдруг Торгильд в беседу, подкрепляя свои слова размашистым жестом пьяного человека, — твои соотечественники по своей натуре рабы — как же это у них хватило храбрости сопротивляться новому королю?

Деций почувствовал прилив гнева: эти дикари пользовались его военным опытом и знаниями, но лишь немногие из них выражали ему за это признательность. Он сделал усилие над собой и ответил ровным голосом:

— Есть такие преступления, которые наша армия не может простить своему правителю. И одним из таких преступлений является убийство близкого родственника, а наш новый Император — братоубийца, — Деций посмеивался в душе над Торгильдом, который не улавливал смысла многих его слов, но из-за своего важничанья не переспрашивал собеседника. — И потом, ни о каком рабстве римлян не может быть и речи, потому что строгое повиновение своим командирам не является рабством, — последние слова Деций произнес, отчеканивая каждое слово, как будто имел дело с непонятливым ребенком. — Это не рабство, а мудрость.

Торгильд пожал плечами, объяснение не удовлетворило его и его враждебность к Децию только возросла. Не обращая больше на него никакого внимания, Деций продолжал свой разговор с Аурианой.

— Зигвульфу не следовало бросаться в погоню. Если военный лагерь в Ветере вышлет подкрепление, он может угодить со своими людьми в опасную переделку. За день он потеряет столько железного оружия, сколько мы собрали за год с большим трудом.

— Деций! — произнесла Ауриана, понизив голос. Это было предупреждением, поскольку бывший раб не должен был подвергать критике поступки свободнорожденного воина.

Но было уже поздно. Торгильд все слышал. Он швырнул в сердцах кожаный стаканчик с игральными костями на землю.

— Раб, тебе что, нечем заняться по хозяйству? Ауриана, почему ты позволяешь этому наглому ослу околачиваться тут среди нас!

Ауриана резко повернулась к нему, глаза ее горели бешенством.

— Потому что он говорит всегда только правду, Торгильд. И я считаю глупостью пренебрегать человеком, который говорит правду, приносящую нам пользу.

Торгильда поставили на место скорее не эти ее слова, а яростный взгляд, которым Ауриана пронзила его. Однако, поднимая с земли стаканчик с игральными костями, он тихо пробормотал Витгерну:

— Что хорошего может посоветовать раб! Это доведет нас до беды.

Он не заметил, как Ауриана приблизилась к нему, и потому чуть не вздрогнул, обнаружив, что она стоит над ним с яростно горящим взором.

— Его советы — это мои советы! Или ты собираешься оспаривать мое право командовать войском?

В этот момент проснулись другие дружинники и удивленно уставились на Торгильда. Однако рыжебородый воин не обладал гибкостью ума, будучи большим тугодумом. Поэтому он никак не мог остановиться — его уже понесло.

— Я не собираюсь оспаривать твое право, — ухмыльнулся Торгильд пьяной улыбкой и кивнул на Деция, — до тех пор, конечно, пока этот раб выполняет обязанности твоего супруга, когда вас никто не видит.

Прежде чем Ауриана пришла в себя от изумления, Витгерн быстро вскочил на ноги и поднял с земли сидящего Торгильда, затем он нанес ему сильный удар в ухо, сбил его с ног, и тот рухнул на колени.

Широко расставив ноги, Витгерн стоял, уставившись на своего ошарашенного распластанного на земле товарища. Торгильд поглядывал на него снизу вверх с обиженным видом.

— Ты недостоин произносить ее имя, — спокойно промолвил Витгерн. — Ты дорого заплатишь, Торгильд, если будешь упорствовать в своей клевете.

Ауриана почувствовала легкую тошноту, стыд мучил ее: Витгерн был так доверчив, так верил в ее чистоту и невинность. А если бы у них были доказательства ее позора, что бы сделали они с ней и с Децием? Казалось, зло само липло к ней, как навозные мухи к падали.

Ауриана бросила смущенный взгляд на проснувшихся дружинников, которые все слышали, и поняла, что они придерживаются тех же мыслей, что и Торгильд.

После этого происшествия Ауриана решила порвать близкие отношения с Децием. Ей нелегко было принять такое решение, ее чувства сопротивлялись, но она не могла поступить иначе в подобных обстоятельствах.

«Они верят в мою святость, — рассуждала Ауриана. — И я не могу так подло обманывать их доверие».

Теперь, когда она больше не считала себя умершей для соплеменников, необходимо было следовать законам и обычаям, принятым среди ее народа.

Хотя ее решение было твердым, она не могла отделаться от мысли, что законы ее родной земли представляются ей теперь старым тесным платьем, из которого она выросла.

Ауриана не знала, что слишком поздно приняла свое решение, и что тучи уже сгустились у нее над головой.

* * *

Когда Ауриана преподнесла Гейзару лишь символический дар, состоящий из нескольких захваченных в бою мечей римских легионеров, для того, чтобы жрец посвятил их богу Водану в священных рощах, — в то время как львиную долю трофеев она раздала бедным нуждающимся воинам — разъяренный Гейзар проклял ее перед всеми жрецами и жрицами бога Водана. И теперь, зная о твердом намерении Гейзара уничтожить ее, Ауриана вынуждена была постоянно ходить в сопровождении телохранителей — двадцати дружинников.

Когда в воздухе замелькали первые снежинки, и воды покрылись тонким льдом, до хаттов дошло известие о том, что нового Императора признал весь мир. Вскоре после этого к Гейзару явилась одна из жриц Священной Девятки, возвратившаяся из крепости Могонтиак, куда ходила в качестве посланницы. Она принесла новый эдикт от Императора Домициана. Никогда еще императорские эдикты не вручались хаттам, это было неслыханное дело. Поэтому народ племени пришел в сильное негодование. Перечень законов должны были огласить на следующем общем собрании всего племени.

Утром того дня, когда должно было состояться большое собрание Новой Луны, Деций отправился со своего клочка земли, который подарил ему Зигвульф, к усадьбе Бальдемара для того, чтобы помочь Ателинде и рабам нагрузить повозку в дальний путь до Священного Дуба — места проведения собраний племени. Деций был удивлен, когда Ателинда сказала ему, что Ауриана все еще спит, — ведь солнце стояло уже довольно высоко. Ателинда объяснила, что Ауриана почувствовала себя ночью плохо и, по-видимому, заболела.

Деций нашел ее в северном крыле жилого дома на ложе за плетеной из ивовых прутьев перегородкой. Она крепко спала, погруженная в тяжелый недужный сон, укрытая целым ворохом овчин. Несколько мгновений он любовался ее лицом, чуть освещенным проникающим сквозь соломенную крышу рассеянным солнечным светом. Выражение ее лица было безмятежным и невинным. «Это создание трудно представить себе разъяренным на поле кровопролитной битвы, — размышлял Деций, — трудно поверить, что ее влечет к мечу так же, как других женщин влечет к шелкам и любовникам».

— Ауриана, — произнес он и дотронулся до — как ему показалось под кучей овчин — ее ноги. Она зашевелилась, что-то пробормотала со сна, а затем вдруг села на ложе и, неожиданно бросившись к Децию, припала к его груди.

— Не надо, — бормотала она что-то несвязное, находясь, должно быть, все еще между сном и явью. — Я не убивала его… Меня больше не считают виновной!

— Прекрати! — прошептал Деций и слегка встряхнул ее за плечи. — Очнись. Конечно, ты не убивала его. Проснись!

Деций давно привык уже к таким состояниям Аурианы. И еще когда они жили вместе в лесу, научился успокаивать ее и приводить в себя. Сначала взгляд Аурианы был совсем потерянным, а затем ее глаза начинали наполняться все большей уверенностью и самосознанием, как будто вместе с пробуждением она вновь возрождалась к жизни, становясь прежней Аурианой. Неожиданно она резко поднялась на ноги.

— Нынешнее собрание племени нельзя пропустить, оно будет очень важным для нас, — произнесла Ауриана и начала быстро расхаживать по помещению, собираясь в дорогу. Она остановилась у бронзового тазика, чтобы сполоснуть холодной водой свое лицо, а затем присела на корточки у дубового сундука и начала рыться там среди аккуратно сложенной одежды, разыскивая свое платье из белой шерсти и серый плащ. — Мы должны спешить.

— Ауриана, подожди, — старался остановить ее Деций, но безрезультатно. — Взгляни на меня, что с тобой? — он схватил ее за руку. — Ателинда сказала, что тебе было плохо сегодня ночью. Что случилось?

Она открыто встретила его взгляд, и он заметил полное тоски и грусти выражение ее глаз, затем она резко отвернулась.

— У нас нет времени…

— У нас достаточно времени!

Она покачала головой, но Деций не отставал от нее. Он усадил ее рядом с собой на груду овчин.

— Пусть я покроюсь мхом и лишайником, но я не сдвинусь с места, пока ты мне не скажешь в чем дело.

Ауриана уставилась в пол, а затем быстро прошептала, как будто нанося смертельный удар со стремительностью, делающей его милосердным.

— Так слушай же, Деций. Я беременна.

Деций вздрогнул от неожиданности, а затем начал быстро озираться по сторонам, как бы проверяя, что их никто не подслушал. Однако поблизости никого не было, кроме Мудрин, неторопливо помешивающей что-то в горшке, стоявшем на огне. Но ей можно было доверять.

— О Немезида! — прошептал Деций. — Это же смертный приговор!

Он обхватил голову руками и надолго застыл в этой позе, не произнося ни слова.

— Ты не должен бояться за меня, Деций. Моя жизнь в руках Фрии!

— Твоя жизнь в руках Гейзара, маленькая глупышка. Боги слишком далеко! — он снова взглянул на нее. — Ты не можешь родить ребенка от чужеземца! — зашептал он с горячностью. Он очень осторожно взял ее руки в свои ладони, как будто это был хрупкий новорожденный ягненок. — Если бы подобное случилось с нами где-нибудь в другом месте, каким бы счастливым чувствовал бы я себя! Но здесь… Даже Ателинда и все твои родичи обвинят тебя в совершении страшного преступления. Единственным человеком которого обрадует эта весть, явится ваш вшивый жрец! Теперь-то ты у него в руках — с каким злорадством он прикажет предать тебя смерти! Ты должна отправиться к Зигдрифе и попросить ее избавить тебя от беременности!

— Нет! Я не сделаю этого.

Деций печально покачал головой. Он понял по пристальному угрюмому взгляду Мудрин, что рабыня все уже знает. Кто еще знал об этом?

— Я знаю, что у этого ребенка не будет домашнего очага, — заговорила Ауриана горячим шепотом, слезы уже были готовы брызнуть из ее глаз, — и что ребенок не будет знать ни своего рода, ни даже своей родной бабушки. В него войдет дух одного из наших предков, и младенец будет проклят Священными Жрицами. Ах, Деций, после гибели Бальдемара жизнь стала такой безотрадной, такой гнусной, поэтому пусть я лучше рожу ребенка с неполноценной душой и погибну из-за этого, чем умру вообще без всякой причины, только потому, что так хотят мои враги.

Взгляд Аурианы тревожил Деция. Обычно, когда она попадала в трудную ситуацию и была крайне озабочена, ее взгляд становился хмурым, но в глубине его все равно таился живой блеск и озорные искорки, так что чувствовалось, что прежний задор рано или поздно вернется к ней. Теперь же в ее глазах разлилось столько мрака, что сквозь него не видно было никакого просвета, ни единой искорки надежды.

— Ты умрешь прежде, чем дашь жизнь этому ребенку!

— Нет — я могу удалиться в последние месяцы беременности, чтобы укрыться среди послушниц Рамис.

— Я и не знал, что вы с Рамис теперь в таких близких дружеских отношениях. Насколько я помню, ты совсем недавно называла ее сукой, и это было еще самое ласковое прозвище из тех, которые ты ей давала.

Ауриана понимала, что он прав, но не могла дать ему вразумительный ответ. Просто в глубине души она отчетливо знала, что Рамис всегда позаботится о ней, и это знание поражало ее саму. «Пророчице следовало бы покарать меня — и она была бы совершенно права. Но почему у меня такое предчувствие, что она вовсе не намерена делать это? Почему я уверена, что те слова, которые я бросала, словно камни, в Рамис в тот день много лет назад, были всего лишь бурей на поверхности озера, не затронувшей его глубины?»

— Деций, я просто не знаю никого другого, к кому бы я могла обратиться… ребенок есть ребенок, вне зависимости от того, кто является его отцом. Рамис никогда не берет на себя роль судьи, словно холмы или рощи. И это тоже является одной из причин…

Однако Деций слушал вполуха, он был слишком ошеломлен свалившимся на них горем.

— Этот ребенок был зачат среди наших славных побед, Деций. В промежутке времени между битвой на Рейне, где мы уничтожили не меньше сотни римлян, и той засадой в долине реки Веттерау, которая принесла нам богатую добычу. Это было время силы и нашей непобедимости. А значит она — или он? — будет наделен магией победы. Если я умру, как умер Бальдемар, не изгнав захватчиков с наших земель, может быть, именно этот ребенок продолжит наше дело. Поэтому пойми, этот ребенок, кроме всего прочего, является своего рода даром Бальдемару.

Внезапно на дворе поднялся оглушительный лай собак, раздались взволнованные крики конюхов и, наконец, послышался громкий топот копыт. Ауриана быстро вскочила и накинула поверх своего домашнего одеяния просторный плащ. Мудрин находилась ближе к входной двери и потому выскочила стрелой за порог, прежде чем Ауриана успела подойти к очагу.

Тут же раздался топот копыт второй лошади, как будто кто-то кинулся в погоню за первым всадником.

Когда Ауриана добежала до конюшни, староста рабов-земледельцев Гарн объяснил ей, что какой-то конокрад только что похитил одного из самых быстрых скакунов, принадлежавших Ателинде. Страшное подозрение закралось в душу Аурианы: это не мог быть простой конокрад — кто бы осмелился средь бела дня проникнуть со злым умыслом в усадьбу столь могущественного рода? Только тот, кто ощущал за собой мощную поддержку.

Когда же она узнала, что украденное животное находилось в стойле рядом с северным крылом дома, где она беседовала с Децием, Ауриана вся обмерла от страха. Теперь она не сомневалась, что кража лошади была лишь маскировкой, предпринятой лазутчиком, чтобы скрыть свои истинные цели. Это был человек Гейзара, и он наверняка все подслушал. По выражению лица Деция Ауриана догадалась, что ему в голову пришли те же самые мысли.

Ауриана напряженно, лихорадочно размышляла. Раб, который бросился вдогонку за конокрадом, конечно, не догонит его. Украденную лошадь мог догнать только Беринхард, но ее серый в яблоках жеребец пасся сейчас далеко на западных лугах.

«Мы погибли. Мне нельзя появиться на сегодняшнем собрании племени, это слишком большой риск. Но я должна там быть! Моему народу необходим мой совет, когда будет зачитываться этот проклятый эдикт», — мрачно думала Ауриана.