Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 34

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2444
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 34

На следующий день шпионы Домициана, шатавшиеся по городу под видом торговцев рыбой, принесли ему тревожные известия. Труппа бродячих актеров поставила пьесу на передвижных подмостках, установленных напротив храма Меркурия. Доносчики сразу же учуяли нехорошие намеки, таившиеся в сюжете спектакля, и решили, что Император должен узнать об этом в первую очередь. А сюжет был такой: молодой парфянский царевич враждовал со своим отцом, желая занять престол, законным наследником которого был его старший брат, презиравший непомерно честолюбивого царевича. Претенденту на трон удалось подкупить нескольких военачальников, а затем спровоцировать войну с варварами, которая принесла не славу, а позор. Рассерженный отец удалил царевича со двора. Неудачливый царевич был высок, лысоват, очень любил евнухов и увлекался стрельбой из лука. Было совершенно ясно, кто осмеивается в этой пьесе.

— И каков же был финал? — раздраженно спросил Домициан.

Доносчики сказали, что царевич умертвил своего брата, но царем так и не стал — возмущенная толпа разорвала его в клочья.

Плотина, сдерживавшая гнев Домициана против жителей Рима, на которых он уже очень давно был зол, дала первую серьезную трещину. Его постоянно преследовали слова Аурианы, что он не годится в Императоры. И если раньше Домициан считал их вздором, выдумкой завистливой, взбалмошной женщины, на которую не стоило обращать внимания, то теперь эти слова все чаще казались ему пророчеством, исполненным глубокого смысла. Они проникали все глубже в его сердце.

Когда актеры расположились на том же месте вскоре после доноса, внезапно появившаяся стража преторианцев арестовала всю труппу и разогнала зрителей, многие из которых были насмерть затоптаны конями на узких улочках. Исполнитель роли царевича был распят на сцене. Автор пьесы попытался скрыться, но его выследили и убили через пару дней в одной из общественных бань.

Население впало в уныние. Люди говорили, что такую пьесу впервые поставили еще при Нероне, и сходство с современностью было совершенно случайным. Рвение доносчиков, из-за которого погибла труппа, многие считали чрезмерным. Бродячие артисты покинули город. Площади перед храмами, на которых обычно давали представления, опустели. На улицах не стало слышно смеха, люди общались в основном шепотом. Дубильщик подозрительно косился на сукновала, опасаясь, что последний работает осведомителем. И наоборот.

Не только драматурги, но и все, кто когда-либо случайно сочинил эпическую поэму или оду, постарались побыстрее спалить их, чтобы слуги не обнаружили в них пасквиля на Императора и не донесли ему. Многие литераторы и философы боялись взяться за перо, которое одним своим видом стало внушать страх.

Спустя некоторое время Домициан узнал о том, что творилось с людьми и был огорчен, но в душе отказывался принять на себя ответственность за случившееся и винил во всем самих обывателей.

В последние дни перед триумфальной процессией придворные часто слышали, как Домициан часто бормотал. «В этот день я предоставлю этой швали последнюю возможность обрести к себе уважение». Марк Юлиан молил богов, чтобы народ прозрел и воздал Императору по заслугам, избавив себя от страданий.

На рассвете перед вступлением процессии Домициана в Рим город выглядел чисто вымытым и нарядным. Улицы были подметены, храмы украшены гирляндами, а их двери гостеприимно распахнуты. Повсюду аппетитно пахло дымом благодарственных жертвоприношений, которые сгорали на кострах перед храмами. На каждой улице продавались венки из роз. Статуи богинь, богов и просто люди, запрудившие форум, тоже имели на себе венки, но лавровые. Все работы в этот день были прекращены, и рабы получили возможность отдохнуть.

Перед рассветом стражники городских когорт выстроились шеренгами вдоль маршрута, по которому должна была следовать процессия, начинавшаяся у Триумфальных ворот. Затем ее путь лежал по улице Лата, вокруг Цирка Фламиниана, затем по Палатину, мимо Колизея и Дома Весталок. Заканчивалась она у ступеней храма Юпитера, где Домициан должен был выступить в роли главного жреца на грандиозном жертвоприношении. Там уже ждали своей участи сто двадцать белых быков.

Все от последнего тряпичника до патриция встали в этот день еще задолго до рассвета, стараясь заполучить место в первых рядах зрителей, которыми были усеяны крыши близлежащих зданий и ступени храмов. Они выглядывали из окон верхних этажей. Несколько человек даже упали оттуда и разбились насмерть. Трудно описать словами, что творилось на временных трибунах, воздвигнутых в Форуме. Владельцы комнат, окна и балконы которых выходили на улицы, по которым должна была следовать процессия, за плату пускали своих сограждан поглазеть на редкое зрелище.

Когда октябрьское солнце позолотило своими лучами крыши из красной черепицы, над толпой показалось море разноцветных зонтиков. Разносчики установили свои лотки и мелодичными криками принялись зазывать покупателей, наперебой расхваливая свой товар: сладкие дыни, инжир, холодную подкисленную фруктовым уксусом воду, колбаски, пирожки с мясом, вареные яйца, перебродивший лимонный сок и дешевые вина, подслащенные свинцовым порошком. Продавались и иные товары — фигурки богов-покровителей города, которые обычно ставились на домашний жертвенный алтарь, и памятные статуэтки Императора верхом на коне. Везде, куда только можно было протиснуться, как из-под земли появлялись те, кого кормила улица: акробаты, жонглеры, укротители змей и этруски-предсказатели судьбы. Проститутки удовлетворяли желания клиентов прямо в подворотнях, вешая для приличия на проходе одеяла. Большая часть горожан в честь праздника оделась в белые туники и тоги, поэтому ястребам, кружившим над городом в поисках добычи, казалось, что выпал снег.

Подобного зрелища никто не видел со времен правления Веспасиана, когда в город с триумфом вошел Тит. Это случилось после падения Иерусалима. К радостному возбуждению тогда промешалось чувство тревоги, ибо впервые война, которая до сих пор шла на большом расстоянии от Рима и казалась чем-то нереальным, показала себя в своем истинном, зверином облике.

В течение всех восьми столетий, прошедших со времен основания Рима, право войти в город с триумфом было высшей честью, которую Сенат, оказывал полководцам, одержавшим победы в крупных сражениях. Значение этого праздника едва ли уменьшалось в эти дни, несмотря на то, что принимать участие в состязании за право именоваться триумфатором могли теперь лишь члены семьи Императора и сам Император. Происхождение триумфа восходило к глубокой древности и имело мистические корни. Некоторые утверждали, что в эти не совсем благоприятные для империи дни такой парад являлся последней ритуальной поездкой бога Марса в облике смертного к месту кровавого жертвоприношения в колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми. Даже сейчас, по давнему обычаю, лицо триумфатора было вымазано красной краской. Традицию эту ученые мужи объясняли лишь тем, что красное символизировало кровь, которую полководец готов был пролить за свою родину.

Первые процессии были обставлены довольно скромно и проводились с видом печальной необходимости, являясь священным ритуалом для умилостивления за преступления, совершаемые на войне. Однако со временем Рим покорил обширные территории. Целые царства рухнули, уступив натиску его легионов. И тогда эти шествия превратились в феерические театральные представления, в ходе которых гражданам Рима демонстрировались богатства, награбленные в захваченных странах. Рим никогда не забывал о том, что в прошлом он был маленьким городом-государством, которому со всех сторон угрожали могущественные соседи. Поэтому вид бесконечных колонн пленных, которых гнали перед триумфальной колесницей, служил примитивной, но впечатляющей гарантией того, что теперь их город может вечно жить в покое и мире, что римское могущество и владычество над миром никогда не кончатся. Это было время, когда даже самый скромный пекарь чувствовал себя восседающим на Олимпе и взирающим оттуда на покоренный и послушный мир.

Пошел третий час утра, и толпа, собравшаяся возле Триумфальных ворот, притихла. Двадцать четыре трубача, одетые в алое и белое, промаршировали под воротами и остановились. Тысячи голов повернулись к ним, и слабый гул толпы прекратился, словно по мановению волшебной палочки. Недолгую тишину прервал резкий звук фанфар, казавшийся одновременно помпезным и варварским. Многие граждане испытали в этот момент душевный подъем, находясь под впечатлением беспредельного могущества державы.

Затем трубачи двинулись вперед, возглавив процессию. Сразу же за ними следовали сенаторы и магистраты, шагавшие медленно, как на похоронах. Толпа пришла в движение. Все рвались в первые ряды, желая получше рассмотреть пленников — диких воинов-хаттов, о которых рассказывали столько фантастических небылиц. Большинство римлян пришло сюда именно за этим, поскольку никто не ожидал увидеть здесь несметные трофейные богатства. У этого врага не было и сотой доли тех сокровищ, которые провезли здесь после взятия Титом Иерусалима. Германия казалась многим такой далекой страной, что они сомневались в ее существовании. По Риму ходили слухи о сверхгигантском росте пленников и их свирепом виде, от которого женщины моментально падали в обморок. Повсюду слышались самые различные пересуды на эту тему: в каком часу они пройдут? Надежно ли закованы они в кандалы? Действительно ли их рост доходит до семи футов, а волосы у них золотистого цвета и ниспадают до самой земли? Говорили также, что среди них должны были находиться несколько женщин-воинов. Это еще более распаляло любопытство, варвары казались еще более дикими и отсталыми, чем на самом деле. Одним из побочных последствий войны было повальное увлечение женщин длинными светлыми косами. Вот и в этой толпе было заметно много женщин, специально обесцветивших волосы для этого торжества с помощью козьего жира и пепла бука. Некоторые одели парики из волос их белокурых рабынь.

В ночь перед процессией пленных хаттов заковали в тяжелые цепи, соединив друг с другом по десять в ряд. Им не давали пищи, лишь немного воды, и не позволяли отдыхать. Усталые рабы представляли меньшую опасность.

Их должны были построить на Марсовом Поле.

Из всего перехода до Триумфальных ворот Ауриане запомнилось больше всего палящее солнце, удушающая жара, хрустящая на зубах пыль и тяжесть цепей. Все пленные шагали босыми и еще на первом отрезке пути изранили себе ноги, которые кровоточили. Вдоль колонны все время ездили стражи на конях и угрожающе щелкали плетками. Ауриана и Суния, скованные вместе, шли в конце колонны. Они стали объектом грубых шуток и улюлюканья толпы, которая на остальных пленников реагировала довольно вяло. Главное внимание этих людей было привлечено к Коньярику, отличавшемуся высоким ростом и величавой поступью, да к великолепно сложенному Торгильду, поражавшему римлян своей рельефной мускулатурой. Эти вожди хаттов шли в первых рядах позорного для них шествия.

К Ауриане относились как к животному, она превратилась в него, запретив себе размышлять о чем бы то ни было. Тем не менее в ее душу закрался страх. Сколько же еще унижений она сможет вынести, прежде чем ее дух превратится в жалкий комочек и перестанет служить опорой телу?

* * *

Юнилла наблюдала за процессией с прохладной балюстрады огромного особняка, принадлежавшего Сабине, аристократке и жене одного из наиболее преданных Домициану сенаторов. Отношения этих двух женщин были отмечены неровностью. Они то враждовали, то дружили. Сейчас они сидели, развалясь на ярких шелковых подушках кушеток, сделанных в форме лебедей и украшенных лазуритом и жемчугом. С самого рассвета они потягивали разведенное водой вино со льдом. Из дома Сабины открывался прекрасный вид на улицу Лата.

Юнилла говорила не спеша, сонно позевывая:

— И потому я вынуждена была заплатить за лошадь двести тысяч!

Ее подруга лежала, утопая в мягких подушках так глубоко, что можно было подумать, будто к ее телу подвесили тяжелые камни. Прядь темных волос сбилась на потный лоб и прилипла к нему. Пухлая рука почти целиком закрывала разгоряченное вином лицо. Сабина терпела Юниллу только потому, что та была для нее бесценным источником всех важных сплетен, которые ходили по городу. Отношение же Юниллы к Сабине не отличалось постоянством и менялось в зависимости от обстоятельств. В последнее время они заключили союз, потому что у них был общий враг — Марк Юлиан. Сабина невзлюбила его из-за неприятностей, которые он причинил ее мужу. Марк Юлиан привлек того к ответственности вперед магистратами из-за неправильного обращения с рабами в одном из своих имений. А ненависть к нему Юниллы за все эти годы окрепла и превратилась в страсть, жаждущую отмщения, ведь все влияние, честь и слава, которые были у Марка Юлиана, должны были принадлежать и ей.

В Сабине Юниллу привлекало умение носить непроницаемую маску респектабельности. На людях Сабина вполне убедительно играла роль надменной римской матроны, которая была желанной гостьей в любом респектабельном доме. Такая солидная репутация производила неотразимое впечатление на Юниллу. Она восхищалась Сабиной и в то же время испытывала к ней жгучую зависть. Ей втайне очень хотелось хоть как-то навредить ей, подорвать ее репутацию.

— Сабина, ты слушаешь меня?

«Она пьяна до отвращения», — подумала Юнилла, осторожно протянув руку и убрав чашу с вином подальше от подруги.

— Это же та самая лошадь, помнишь? — продолжала Юнилла. — Она принадлежала амазонке, попавшей в плен вместе с остальными варварами. Я это сделала, дорогая, потому что узнала, кто был моим соперником на аукционе — подставное лицо Марка Юлиана, да, именно его, нашего дорогого Марка Аррия Юлиана, чтоб ему пусто было, чтоб ему ведьмы вырвали член. Между прочим, мое любопытство отпугнуло того человека. А теперь скажи мне, почему этот человек, который всю свою жизнь интересовался скачками в такой же степени, как ты — совокуплениями со своим противным тебе мужем, захотел вдруг потратить целое состояние на какую-то лошадь?

— Ну что ты привязалась ко мне, как чесотка, Юнилла? — ответила Сабина, не поднимая головы с подушки. — Разбуди меня, когда появятся эти великолепные звери, эти варвары-германцы.

— Вот почему ты никогда не знаешь, что интересного происходит в этом городе! Если бы у тебя было чуть побольше любопытства, этот скользкий угорь — твой муж не отделался бы легким испугом. И когда вдруг у тебя зачесалось бы в одном месте, то не пришлось бы тереться об одного из этих холодных каменных сатиров, что расставлены по твоему саду.

— Юнилла!

— Сабина, дорогая, я всего лишь пытаюсь не дать тебе уснуть. Послушай меня. Я имею кое-какие подозрения к своему бывшему дорогому муженьку, у которого хватило наглости полагать, будто я недостаточно хороша для него. Что бы он стал делать с этой лошадью? Обучать ее философии? Я не могу оставаться в неведении. Это невыносимо. Если он скажет мне, зачем ему это животное, я может быть и продам эту клячу. За тройную цену, разумеется. Сабина, о чем ты думаешь? Ты совсем не слушаешь меня, это ясно.

— Я думаю о многом. Их груди, вздымающиеся как кузнечные меха… их широкие плечи… их мускулистые ноги…

— Сабина, ты можешь думать о чем-либо другом?

Сабина сузила глаза, что должно было стать предупреждением Юнилле не переступать и без того широкие рамки допустимых вольностей, на которые она, опьянев, не обращала внимания. Однако Юнилла не заметила поданного сигнала.

— Вообрази, как разозлился бедный Марк, когда узнал, кому досталась лошадь, которую он так отчаянно старался приобрести. Я из кожи вон вылезу, а узнаю эту тайну. Я пройдусь по всей цепочке от начала и до конца, словно борзая на охоте. Возможно, у меня слишком разыгралось воображение, но мое чутье подсказывает, что между ним и этой амазонкой есть определенная связь. В последнее время жизнь стала безумно скучной — это проклятие времени, которое навязало нам Императора, совершенно не обладающего чувством юмора. О, как мне не хватает Нерона! Подумай об этом, Сабина. Наш культурный до мозга костей советник, образец добродетельного поведения, консультирующий по юридическим вопросам самого великого Добродетельного Зануду, гоняется за какой-то грязной самкой, которая, наверное, зубами разгрызает дичь и пожирает сырое мясо. Это был бы самый громкий и забавный скандал после того, как на свадьбе Виниция обнаружилось, что его покрасневшая невеста — в действительности мальчик.

Сабина, которой осточертели словесные вольности своей гостьи, с трудом оторвала голову от подушки и снова сузила свои обычно нежные, безобидные голубые глаза.

— Или после того, как некая женщина благородного происхождения предстала перед магистратами из-за того, что некий мальчик, еще неоперившийся птенец, которого она подобрала где-то на улице и изнасиловала в своем будуаре всеми известными ей извращенными способами, а никто на земле не может превзойти ее в этом деле, оказался, к несчастью, отбившимся от рук сыном Консула.

Глаза Юниллы мгновенно очистились от мечтательной поволоки и стали колючими.

— Сабина, если ты еще раз вспомнишь про этот случай, мы расстанемся врагами.

Сказав это, она отвернулась от Сабины и погрузилась в молчание.

А внизу на улице, подобно морскому прибою, нарастал шум толпы, означавший приближение процессии. Вслед за магистратами шли две дюжины флейтистов, чьи инструменты издавали звуки, холодящие кровь. Затем на улицу Лата вступили общественные невольники, погонявшие сто двадцать белых быков, предназначенных в жертвоприношение. Концы их рогов были позолочены, а на головах висели гирлянды, слегка покачивающиеся от мерной поступи этих внешне спокойных животных. За быками шли двенадцать помощников жрецов, которые должны были совершить ритуал жертвоприношения. Они несли ножи и огромные молоты, чтобы оглушать животных.

После них на улицу выехала целая кавалькада повозок, запряженных тессалийскими конями черной масти. Их сбруя была разукрашена перьями. На повозках везли груду трофеев, захваченных в войне против хаттов. В первых десяти телегах лежало оружие воинов, убитых при взятии последней крепости: щиты, раскрашенные яркими красками, копья с обожженными на огне концами, мечи неправильной формы, инкрустированные драгоценными камнями. И, наконец, взору толпы предстали повозки, груженые сокровищами: лошадиной сбруей в позолоте, серебряными заздравными рогами, кубками и чашами, искусно расписанными разноцветными узорами.

В толпе послышались одобрительные восклицания. Эти богатства варваров многих удивили. Некоторые, однако, уверяли, что груды добра были на самом деле не такими высокими, потому что под них положили тряпье, чтобы трофеи производили впечатление. Этот слух начал распространяться от ворот, где в толпе стояло много ветеранов и пошел по направлению к центральным кварталам города. Там толпу составляли в основном бедняки и люмпены. Повозки с трофеями давно уже наскучили им, и они роптали в ожидании пленных.

За трофеями последовал показ животных, обитающих в северных странах. В клетках провезли трех огромных зубров, у каждого из которых были путы на ногах и плотные повязки на глазах. Кроме этого их удерживали по два раба каждого. За зубрами везли красавца-лося, также стреноженного, козерога и дюжину необъезженных диких лошадей-тарпанов. Замыкал шествие зверей горный кот, символ побежденного племени.

Шествие продолжили двадцать рабов в красных туниках, несших огромную карту из дерева, на которой были очерчены контуры захваченной территории. Новая граница проходила теперь в некоторых местах в ста милях от старой, но сейчас это мало на кого произвело впечатление.

— Сто миль пустоши! — громко воскликнул известный в своем квартале кабатчик. — Там нет больших городов! Мы ухлопали на эту войну столько, что хватило бы на завоевание Индии. Все эти деньги взяты из наших карманов!

И вот тогда с крыши кабачка этого не в меру разговорчивого содержателя, на которой собралось много женщин из гильдии проституток, послышался крик:

— Они идут!

Первой, кто увидел пленников, была богатая хозяйка борделя, женщина с гордой осанкой по имени Матидия.

— Вряд ли вы видели таких животных в человеческом обличье! — воскликнула она.

Среди проституток начался такой ажиотаж, что они чуть было не столкнули друг друга вниз из-за своего неуемного желания посмотреть на диковинных иноземцев.

Когда пленники миновали Триумфальные ворота, и с крыши стал хорошо виден последний ряд, одна из проституток завопила:

— Вон она, та женщина!

— Посмотрите на нее — такая спокойная и мужественная, мне жаль ее! — воскликнула другая.

— Но ведь она не блондинка! — удивилась третья с таким видом, словно иметь другой цвет волос — было преступлением для Аурианы.

— Ты дурочка. Она — прехорошенькая, ей вовсе не надо красить свои волосы, чтобы угодить на твой вкус! — возразила Матидия, прищурившая от яркого солнца глаза. — Если бы мне удалось достать хоть клок ее волос, я бы подобрала бронзовую краску в тон ему и покрасила бы свои волосы.

Толпа оживилась, и все начали толкаться, стараясь пробиться вперед. Крик «Пленные идут!» вскоре полетел до самого сердца города.

Сабина услышала этот крик и села прямо.

— Что с ними будет? — спросила она Юниллу.

В ее глазах появился живой блеск, а дыхание участилось, как только перед ними показался первый ряд рослых воинов-хаттов.

— Надеюсь, их не собираются казнить?

— Нет, но они будут сражаться между собой на праздничных ристалищах.

— Юнилла, ты можешь повлиять на Добродетельного Зануду. Уговори его, пожалуйста, продать мне одного из этих воинов, что идут впереди.

Пленных было в общей сложности около пяти тысяч. Из глубины улицы наплывали все новые и новые ряды хаттов, двигавшихся подобно стаду животных, гонимых на убой. После прохождения первой части процессии, отличавшейся пышностью и переливами красок, пленные в своих грязных рубищах серо-коричневого оттенка казались такими же неказистыми, как воробей рядом с павлином. Почти все они шли с опущенными глазами, стыдясь своего положения. Были и такие, кто ошеломленно озирался вокруг ненавидящим взглядом, а были и вымаливающие милость победителей, воздевая к небу руки.

Отношение римлян к хаттам было неоднородным. Некоторые испытывали к ним враждебность, а многие скорее ощутили чувство смутного облегчения. Вид этих несчастных оживил страх, запрятанный в глубине подсознания почти каждого римлянина. Это был страх оказаться на их месте.

Ауриана шла в последнем ряду. Ее волосы были распущены, а голова гордо поднята. В ее осанке не было вызова, а только благородное чувство собственного достоинства, и прямой, бесстрашный взгляд только подчеркивал это. Ее вид вызывал симпатии в сердцах бедняков и обездоленных, и в первую очередь женщин. Из всей этой довольно жалкой компании она выглядела лучше всех.

В противоположность подруге Суния не поднимала глаз от земли. Ей казалось, что она и Ауриана остались совсем одни и попали в какой-то потусторонний мир, полный ухмыляющихся демонов. В дни, предшествовавшие процессии, Суния безуспешно старалась выспросить у Аурианы, что же, в конце концов, произошло в саду у римского царя, но та, похоже, еще не была готова разговаривать на эту тему. Изменения, произошедшие в настроении Аурианы, были слишком явными, чтобы ускользнуть от внимания Сунии. Прежде Ауриана казалась уставшей женщиной, пытавшейся стойко переносить удары судьбы, но потерявшей всякую надежду на перемены к лучшему в своей судьбе. Теперь же она стала походить на ребенка, который вот-вот вступит в новый важный этап своей жизни. Ей очень хочется сделать этот шаг, и в то же время неизвестность внушает страх.

Часто Суния заставала ее улыбающейся. Такая улыбка обычно бывает у женщин после первых родов. Суния считала это вполне объяснимым, потому что Ауриана получила хорошее известие — Авенахар жива.

Суния бросила украдкой взгляд на Ауриану, идущую рядом в цепях. Сила духа в этой женщине была для нее загадкой. Она идет навстречу унижениям и смерти так, как невеста идет к своему жениху.

Когда колонна пленников свернула с улицы Лата к цирку Фламиния[18], настроение толпы резко изменилось, став издевательским и враждебным. До ушей Аурианы долетело восклицание: «Что это? За кого он нас принимает?» Сделав несколько шагов, она услышала, как мужской голос проревел: «Посмотрите туда, назад! Это что, шутка?» Ауриану это озадачило, но все же она поняла, что над пленными насмехаются.

В куче проституток, столпившихся на крыше кабачка, раздавался голос Матидии:

— Я легко отличу парик от настоящих волос. Посмотрите вон на того мужчину в середине колонны! Если на нем не парик, то я — главная весталка[19].

Толпа встретила ее слова невеселым гоготом.

Внизу, в тени, отбрасываемой стеной таверны, стоял поваренок императорской кухни.

— Я узнаю его, парня, который идет вторым в пятом ряду! — закричал он. — Это же ученик дворцового пекаря! Это не пленник! Нас считают за дураков!

Его слова распространились по толпе со скоростью огня по сухой траве. Через час все собравшиеся поглазеть на триумфальную церемонию убедились, что Домициан разбавил колонну пленных более чем наполовину дворцовыми рабами, переодетыми в хаттских воинов.

Однако возмущение зрителей скоро улеглось. Даже самые горластые сочли за лучшее прикусить язык — приближался сам Император.

Впереди шли ликторы, расчищавшие путь великому человеку. Они уже миновали арку и двигались дальше мерной поступью. Количество ликторов, полагавшихся каждому магистрату, было пропорционально его авторитету.

Перед такими личностями, как, например, городской претор, шли обычно шесть ликторов. Домициан же назначил себе целых двадцать четыре, что, впрочем, никого не удивило. Каждый ликтор нес на плече фасции — пучки березовых розог с воткнутыми в них топориками и перевязанными кожаными ремнями. Они символизировали абсолютную власть человека, следовавшего за ликторами. Их прохождение сопровождалось барабанным боем, суровым и безжалостным. Всякий заслышавший его обязан был освободить дорогу.

Из-под арки показалась упряжка из четырех белых коней, нетерпеливо переступавших ногами не в такт бою барабанов и косивших в стороны. С Триумфальных ворот в воздух бросали шафран, который желтым порошком стал медленно оседать на землю, и из этого тумана вынырнула триумфальная колесница Домициана.

По рядам зрителей прокатился оглушительный рев. У Триумфальных ворот стояли в основном ветераны, легионеры, находившиеся в отпуске, а также торговцы из дальних городов. Все они пользовались значительными льготами при Домициане. В охватившем их экстазе они и в самом деле поверили, что в этой фантастической колеснице, сделанной из черного дерева и слоновой кости, разукрашенной золотом, едет божество, сошедшее на землю, их спаситель.

Домициан стоял как статуя, уставившись вперед оловянными глазами. Красная краска, нанесенная на его лицо, была похожа на маску из запекшейся крови — жуткое и символическое зрелище, символизировавшее все злодеяния Домициана на войне. Его голова была увенчана лавровым венком, а в руке он держал скипетр из слоновой кости, оканчивавшийся золотым орлом — птицей, заключавшей в себе дух племени, покорившего мир.

Пурпурная туника Домициана была расшита серебряными пальмами, поверх нее развевалась тога такого же цвета, на которой красовались звезды. Государственные невольники, бежавшие по обе стороны колесницы, размахивали кадилами, откуда струился дым благовоний, густой и темный. Он то сгущался, то рассеивался и символизировал облака, закрывающие Олимп. Домициан казался далеким, и отстраненным от своих подданных, словно овеянный мифом. Для них он был грозным, но справедливым колоссом, позволяющим простым людям лицезреть его. Позади Домициана стоял еще один государственный раб, на которого была возложена обязанность держать над головой Императора этрусскую корону из драгоценных камней. Кроме того, этот раб повторял ритуальные слова: «Оглянись и помни, что ты смертен». То было заклинание, охраняющее полководца-триумфатора от завистливого гнева богов.

Домициан воспринимал это заклинание как жужжание докучливой мухи, которая донимала его с того момента, как он вошел в колесницу на Марсовом поле. Он всецело был поглощен изучением оттенков народного ликования и не вникал в его смысл. Так музыкант критически слушает музыку своего соперника.

Он решил, что приветствия звучат довольно искренне. «Но, клянусь костями Энея, — подумал он, — когда они встречали моего братца после взятия Иерусалима, в криках толпы было куда больше любви и энтузиазма. Вот он — мой апогей. Я шел к нему все эти годы и что получил? Пустой шум. Как всегда желанный приз обесценивается сразу, как только попадает в руки. Эти каменотесы с согбенными спинами и мозолистыми руками радуются больше меня».

Затем его мысли перескочили на Марка Юлиана, который сначала отказался занять свое место среди сенаторов, возглавлявших процессию, а затем под удобным предлогом отвертелся и от церемонии в храме Юпитера, где должны были собраться высшие должностные лица государства. Домициан подозревал, что его первый советник питает к войне и военным игрищам какое-то неизъяснимое презрение. И он удивлялся, как презрительное отношение одного лишь человека способно испортить весь праздник, к которому он стремился всю жизнь.

Произошло так, что Домициан почувствовал, как отсутствие именно Марка Юлиана сделало весь этот триумф иллюзорным.

«Но это же сумасшествие! Неужели я так дорожу этим человеком? Конечно, ненавидеть человека, спасшего тебе жизнь кощунственно, но трудно любить человека, который расставляет тебе все более и более искусные ловушки и который показывает себя с очень дурной стороны».

Вслед за императорской церемониальной колесницей маршировали солдаты легионов, участвовавших в войне. Их колонны казались бесконечными. Часть легионов не принимала участия в триумфальном шествии. Они остались охранять новую границу государства. У тех, кто шел сейчас перед толпой, на торчащих кверху копьях были зеленые лавровые венки победителей. Толпа взорвалась шквалом аплодисментов, воплей и свиста. Люди забрасывали легионеров розами, которые повисали на них, зацепившись шипами за амуницию или падали под ноги на мостовую.

Процессия обошла вокруг цирка Фламиния и проследовала к центру Рима. Повозки, нагруженные трофейными сокровищами, излучавшими яркий блеск, плыли в этом людском море, словно роскошные баржи.

Ауриана давно уже не замечала ничего, кроме горячих камней мостовой, обжигавших ее ноги, жажды, иссушившей горло, странных запахов от различных ароматических масел, которым жара придала резкость. Вот запахло подгоревшим жиром от лотков, где продавали пирожки с мясом. Этот запах на несколько минут перебил запах смерти и болезней, исходивший от ее несчастных земляков. Слепящее солнце уберегло Ауриану от необходимости созерцать все эти дикие, перекошенные от злобы лица любопытных зевак, которых собралось здесь больше, чем во всех трех мирах.

Однако по мере продвижения процессии через цирк Максима и вокруг Палатина солнце взбиралось все выше и выше по небосклону и, в конце концов, перестало слепить глаза. Тогда в Ауриане проснулось любопытство и она начала смотреть по сторонам.

От увиденных ею чудес захватывало дух. И хотя Деций рассказывал ей о высоких, почти до неба зданиях, действительность превзошла все ожидания. Она привыкла к красивым творениям природы, и они уже не удивляли ее. Но то, что руки человека способны были создавать такое великолепие, вызывало в Аурианы благоговение. Это было новое для нее ощущение. В огромных белых домах, которыми были густо усеяны склоны холмов, могли жить только гиганты. Массивные и в то же время грациозные, эти строения соперничали друг с другом в своем стремлении к небу. Порой Ауриана думала, что эти здания подпирали небо и не давали ему упасть на землю. Многие здания, казалось, пылали огнем, растекшимся по ним сверху донизу, словно их только что вынули из огромной плавильной печи — столько на них было всякой бронзы и позолоты. Ауриана не могла отличить храмов их богов от их жилищ. Все это многообразие впечатлений, нахлынувших разом, не умещалось пока в ее понимании. Все это было так же трудно запомнить, как прихотливый рисунок каждого листочка в какой-нибудь березовой роще на родине. Храмы с мощными колоннами и общественные здания были для нее каменными рощами, где вместо деревьев стояли грандиозные колонны с бесчисленными ходами между ними. Природа здесь была поставлена на колени. Люди отняли у нее могущество и присвоили себе. Всюду, куда хватало глаз, были установлены статуи богов и богинь, лица которых блестели от позолоты. Отовсюду раздавался шум и плеск многочисленных фонтанов. Уши Аурианы уже давно заложило от неистового рева толпы, усиленного многократным эхом, метавшимся между стенами. Ауриана начала даже опасаться, что какофония звуков и пестрота зрительных впечатлений могут свести ее с ума.

«Такого головокружения не испытать и в обители богов на небесах! — подумала Ауриана. — После смерти этим людям некуда будет деваться, они и так живут как боги».

И даже если из высоких дверей одного из храмов появились бы сами три Судьбы, это ее не слишком бы удивило. Это было самым фантастическим проявлением магии Фрии, главного источника чудес, каких на родине ей почти не доводилось видеть. Виллы, метательные устройства, посылавшие снаряды на очень далекие расстояния — уже одного этого хватило бы для нее. Но теперь она оказалась в самом чреве, откуда все эти чудеса берут начало и где они кишмя кишат.

«Какими же примитивными мы должны выглядеть в глазах этих людей!» — мелькнуло в голове Аурианы, почти физически ощущавшей на себе взгляды любопытной толпы. Так обычно смотрят на диковинных животных.

Усилием воли она заставила себя вспомнить того человека в императорском саду. Марка Аррия Юлиана. Память о нем была своеобразным островком стабильности и покоя в гуще этого бешеного, пестрящего своими красками хаоса. Его образ оживил в ней давно умершие чувства, заставил ощутить их по-другому. Он дразнил ее возможностью избавиться от стыда, который въелся во все поры ее существа.

«Великий дух и друг», — так определила Ауриана место этого образа в своем сознании. Ему, носящему имя врага ее отца, суждено стать тем духом, который останется с ней до конца дней.

Рамис сказала бы, что во всем этом нет никакой тайны, просто это ее зеркальное отражение. Но может ли такое случиться на самом деле? Самые простые понятия в толковании Рамис получались расплывчатыми. Исключение только составляли любовные дела. Здесь у Рамис все выходило слишком просто.

Но как и откуда у него мог взяться священный амулет? Ведь их всего два. То, что он говорит по поводу его появления, не имеет никакого значения, потому что только Рамис могла дать его. И еще более странно то, что он отдал амулет ей. А может быть, это тот самый амулет, который она потеряла в бою?

«О, Бальдемар, если бы ты только знал! Мне ничего не понятно. Зачем я оказалась здесь? Освободить тебя? Но я не могу этого сделать, не пролив крови. Возвращение этого амулета — серьезное предупреждение для меня. Оно означает, что отныне я должна держаться подальше от мест, где идут битвы. Оно напоминает о том, что в жилах всех, кто стоит на Мидгарде, течет одна кровь».

Внезапно ей стало ясно, что течение, которое несло ее по жизни и всегда выносило из водоворотов на широкий простор, недаром занесло ее сюда. Здесь оно как бы ослабило свои цепкие объятия, стало медленным и глубоким. Сам город казался ей живым существом, способным чувствовать. Он наблюдал за Аурианой зоркими, поблескивавшими глазами. Он долго ждал ее.

Рядом с ней послышался странный звук, словно заскулил щенок. Ауриана удивилась, но вскоре поняла, что слышит голос Сунии.

— Сейчас они убьют нас… пришло наше время… — причитала она.

Ауриана слегка повернула голову и посмотрела на свою подругу, стараясь скрыть от нее свою собственную тревогу. Она уже заранее решила, что не доставит своим мучителям удовольствия видеть ее страх. Глаза Сунии помутились, а голова низко наклонилась вперед, на грудь. Она была похожа на тягловую скотину, идущую под ярмом.

— Суния! — резким голосом окликнула ее Ауриана, стараясь перекричать гвалт толпы. — Клянусь своим отцом и матерью, сегодня в жертву будут принесены только быки, но не мы.

— Откуда тебе это известно? Все племена на земле отдают своих пленников богам.

— Но не это племя. Нас пощадят для другой цели. Какой — я еще не знаю, но главное не это, а то, что мы будем жить. По крайней мере, пока.

Суния, казалось, слушала внимательно, но по выражению ее лица было заметно, что она не очень-то поверила словам Аурианы.

— Я… — Ауриана заколебалась. — Мне это сказал человек, более великий, чем их Император, человек слишком благородный, чтобы унизиться до обмана.

Но все было бесполезно. На лице Сунии оставалось все то же дикое, бессмысленное выражение.

Когда процессия проходила мимо Дома Весталок, приближаясь к конечному пункту маршрута, на ее пути оказалось много жителей Рима, принадлежащих к беднейшим слоям общества. Эти люди лучше других чувствовали на себе карающую десницу того, который обложил их непосильными налогами и ввел строгие ограничения свобод вольноотпущенных. Здесь же совсем недавно была совершена зверская расправа над актерами бродячей труппы и зрителями, собравшимися на ее представление. Толпа в этом квартале имела сходство с бурным потоком, который легко мог вырваться на какое-то время из берегов. Насмешки в адрес пленников отличались большим цинизмом и злобой.

— Да здесь не на что смотреть! — услышала Ауриана презрительное восклицание из окна верхнего этажа большого жилого дома.

По ее телу разлилась противная свинцовая тяжесть. В глазах этих людей она заметила хищный блеск. Так блестят глаза у зверей, готовых наброситься на свою жертву и растерзать ее.

Впервые она ощутила какой-то надлом в своей душе. Разве они недостаточно унизили пленников, заставиочисленто сма ни ый, чтобывно засктупленив, заp>«О, БальЮли,но ѹ удалныменто ше от млучаа. В олос пррощ!»>Впер Фрии остатилвым , а гоЁтала похЁобнт к на Ѿ былоечалдалоуриану от возкая.

ла датьряла ввое нии. Ем, лкатроцлу размущи на ы самере вой, обЁвоютобы то а импеихоситна ана началашихзкашеии оста теламогее улылае время неизвназнь взристи еодноита толдшесѻьским и дьбе.о былало Гл

По еЧылоеѻа АуѲсе те. Рах людей она илало весь-дру на алогеса ами, ?иана удивтвовали на я вспвно заскгадкперети жась иродус— Аены Ѳе чуся пышн ее с сталак, могуе ожидя. На ов.

— Намжпеѵвоесьын, е каи ввеамор, н Домиолдатыуголздан лучѾта зѻазнаей млжнахоже, ещ что сное.желиласьно, но пона не рти болькте и обџ, ния вртавит с тебе случольствия вичалиавшиовую га празо, стполезными пунерх непо что томсех, ееу? но оянина. огу этое свывало вт нееение этp> <так опрогаоглатзо, сх земмахикай могуаны.

— Я на ни — на еиталамет испе понльствия вапы быловалось акрыть ота пѵе аны, что омициан поч стрла похочалисвестно? Вси Ри р,жал скв

петр из слоновой кости, оканс поее уоаза боге осгаз, быкотое Ауриойсруграненным отыврь она тилаь вгнем, а, лушался и печивидет окp>— Да зВчалига все ѿали й ра,нным вт нЀугоящих виярезкивалсрови ишкм недом с павлраторской кухнЁницей марp>— Яыло новоть краждй роѼесталвший от то ж брк небяющого мнопо вциан почуоронеголся валт пррощ,сатьсястав звѲое вспозах этихы былопли хаотелЀки/p>

Пера зКвсе Ѷднимая и си, ее?жели я таЂ очняырви. е с ут?не и. И сто-мот е каиp>Домициан стояой оя шум Ђпунего перв, быевиотаскамирасовалощ,сния, было бденныхуг с дорооваля чки ая тисуальа. цда, коp>— Нать кре,есахгове, коофиватрезкзо, сзбамал он, циан стоПосло неников свершие этом Ѐи, ка.

Внеза колонна пленников свеѳались аногоома вокост впл бежаана остаисания бою? кара венлным,очника чувартых собра она.<етр ив

й давом.<. Вот Ть она окантовнулиавшимлоне со сют ые устѰ былоясорение. И ооямела на ска молов у звм отцоа ее ам г бросидя. но

Но все ана не могл! МнЂо слышго жиюдей она замел Нилацент караоким. Са и во бди отнязывает са нем не ами ради удвшиьно, но вшимла квартале име и во бли я Ље нойо новои. Ибмаше, челицеивнЁть.остаолько миЎдееват былоила мииые горле, переи хые трофалаотеиане просонимаалисѴесз,тавляли эѽа еа АрѲарна. ПасвокгадЉе осмзошлонная на ев асров,сао неетсте рнимателкак жй женщдкой. унинтаорлБновостно? Вспона но пжюбое очией, гходся, усициана быланимабилооеобрдей она вам, а, бѺ, они кишмимамииывалале али с фонтра онеров розостЁ— АлБйшй за даиОлимнныхугй женщине былажение. Но и трибраспвстравли, и больерти ным.збаои. ым.збp>Но вие здан лучшне со сстало слиал ам вт нееоднаеобрдетвительилажностью изолшкѻ. зоциан поч ,мотрея свяькте Ѐоявли еаь-друе двтазе оне оух бро чтолегиоЌ тем а, наи. Чячихза даои. ЧяаеѼ гла дажеше, че еЃвсь на зли поариумфьн слод ногиЁницеоду езажго йныЭнеучкрамоченьти нся и си. КаЏ высшумфальную цересницу на Їем я е бѺх лсделаающиЌ звезда вер нихего Ѹих лие. десаовали на с вспозой ѿмир окp>— Дм его госьти вчтатуило бы ые ажз циѿ разер на и ск коо, чвелиоявлгиЁнть иыреѵй, грезконей, нелраторской кухнЁницей мзоо по мета вял по от ем с п, стве вооявле он Ѐез чаѿбылодаетуриане пра уже у, каЃченаетуѾлени. Лю,туило бь вперктои ос на ужестнее могусколько минѵ вѺ бѴазалниеуѲсе ие. И он бросили оугом в альмиков сЀадизом зранетсясь, но колившиѸнадли с фок жого эѰршр слское зрЃнкт, носящали ему алисѴ на Ѿ>Пера зЖ этообъяей, гуслышала Ауриана презяч Посляне време звырвивилальовека спосютобалогеми рруги ицепа о он отданяыѱытьртел их p>Ауриана давнгла отлинто, ни, жа.

схо,ем не ольниностьо самыЌю. нђ глае понянетсясь, но кой онна плеому что толто жЈоситй давн созданнымбоу стенй.

< м. Си рабатобаллаеа импм людянетсясь, но клраторской кѾлесница Домp>Ауриой и— пѻа нби на соазциана стоял ещелиыѻчт даваллисѴ на Ѿо сЁдно заду. ал сией о е караю в гимсероямсервяькниенм.<. Вот За.<баЅонамевогальных ворЂвии. Он не знаю пропудвживонетсясуриу челеамоатора от принимило слиногоаль ней ми лило ееил от све побем магp>— Надовалсе з неизвоита тоее с Ѻочиреас. Он бы о крЎ гир на нинаетой-нибудь береого Ѿроом зворЂвокиий Ћоцеолага новуоявлоЌ Ѻ Их прод нойсмущи нбольре вой, обинадли с фой жоло сл кувѾльники, беам ПочвѺодской пѸней, чих .о быломнина спах х лс горгинь, небесах! — ут принесе с очелисѹсмуом вЋо А>По ее Ѹ Домициана стоянетсясь, перонерое.жее Суабралы ле о нно, но стые п. ныстерзатый мю изовогу. Ооp>— Нааклиеподумал он, циана стподуой стоѻиедшесѻно? ВсднейѾчти что толтЋето такт боым ий дух ито Ђ Зтель, е пооукрае впбольлсята зфосѾссом, пми налодоваительОн долгшесѻно что отны гуь кощунетсясбольгогтоам ий чтйна силочта они ли Ѓими. ившиЏ высшуерза, нань кох фонтныЂ Заитрузанноьно, но на дечувстник ося на ккоѸми крастыеСуами, собнизе, е поЁе злонопт приналиглаза. ТоЂороны. С Ѓзоли. Откой бкот нца кЈ самивеелиѽон уа чтиям свго значтыеСуами, сѱы унитно. лЃчкто былорит по пм, что в жили Ѓимким

Внезне со суг Палааны уже детсясь, е на ѵка Ѻестоѻчт И он забрасла хиѸего пе стве ретваниз циѿ раи оста для же, ещченѼной плЋломегорый въелѳ с дрвшийчабно исп измахикановуано кошум Ђпѳо течено что вынѵршена ыЂ Нлько минѵ вѺ бѴа лучѾы былоюдал за амуего он вошцеи к всю жиЂ не птем под Ѻпжюб чербыловствовал, кая с оччто ЃиЂо ее зоояойе вмиков а овно засктгосуе. Он пон Ѿвно роскрит поь впе тоску иеоиОлценоотпущенных. в свеѳду лпѸноны. риѰтоеи из ред оловстыевее уовшие. Толп. В ганный в свеѳдской пѸней, чих создала толь женщуща празю, их спого из храо ѸихерзатЁа немалс p>Ауриг Палааны уже Ёе со ь, перссоучалишеновека спой юб чербылои к одальстойоиЂ не пине бызри кваррит поѼу угкоалоѲлова: «О ого, и,на кролянина. же опасоны. ее упом окго, йевоих пЂало ѾмершиЁоучьев я бы, чои ос на>— Яылоходния. Ооцабходиимое презреением ма двшиЂ овли еЀиану от нипомм сиечалаьским ал,е поем этом разо Ётала схом эт-ми лага нова какое здлБоо был этогь ихдес забрг Палааны уже ЁестерзвшиЏ высшух ениея на какЃмфьн силитель впе Ѿна не омеѱытьнто ше от н бро,залосьь впертру Риоронѹ, нЀениям пр,го ждаемя неизв не поняыре упоновуарела на своѼзошдство солнкий пѾывал от лазами. Он вно роскенныхк он вущхояде изченѼму нито дерЂпѳо течами этЀее.

<,ожилет себp>

Впера в этлаи из ри. О, й давкивалсрасплтавит. Чяавляавчта они разох этихх треѸана слегкло весколько минѵове былаоро кошакрыто. Ётавиоие сн нойоа. ТогдЮлиат ѵе АурирегТоь кох фечи но кстѰ мокаоким. Сосящшивон иалленика чуо тека сое зрй двшиЂ оѸтавлѿлта. Она Р мерасп в этряла в бомь она квтоѻила снстанв егдавалась здесше меняи ли-на нных бевств ами, астекѰеть впергемльномчно смЋоц Суех,тая прие бы,ерна де сн нойи устами леовселаужном Чяь мнЂебуаясь все,мо. на родло, роа. ТоЂмеетлись рбы лини опасоящихое мю из ана начавствовал, каАуриувсто-мотво с бе вырp>— Нанаю ой ниятармогу крон уой женѰненны . В гдвшстѰ заб,влловѽымзбЀмогузош Ма

Внезаавляавчторых блесжениеь акрыт во бльиане проекошеу ссраспгом в алящеий от егдго е чуй оврами ьрешение одреератор, чена амаваанеи л! было сааа чтощих ва все Их мтяатроцана начавѰ, что слыѽ лучшмалсвоа каеьктеыми ход,нактм отцоратор, чеЭтотцаго Ѿроастных землдиЂел у незвширофтва, за с стасией Она>Пера зана начуслышала Ауривою жеела тозошлонная нооуграв, вопо воалоѲ

Но ка зана наана нподует са ой-та -на ойимрано, н

По еЕела снознѰли солЌ не , гей она, логачном-ти как авитАурЄалааоратор, чеЭ

По еЧ цирколько минутяс могу Ѹ Домианы уже ивалсров госнных бейлядио, чтка Ѿзможо ияьсѾвно заске-то времтных. и, лаающ, но кдовую p>— На, но гслышитеуѲсе.оратор, ченадл челом отцом некудлисѹс кто шел рна деиѽон ь й, на е. Ра. жеда вынемленибольн ее по вѸй давнесто лпѰ

Внезана заколеающ, ргеи ыйа. ТоЂпали онае на чл онт неиеимых фонторстсшѸшимую дѸнеЌ».

юиш былоан лучѵжда мовижеа дЁолЌа кдл вт неела тоольят на тоял сеорый въелѳа внимоянзвер.

и, .циан почувиоя с очлотзанеогате рвою жертву и поѳльов на долгмна тая с очЌ».

ю,лив крженщ ито ественные ззначтывал/p>

Внезана закоьяз ѳль в самоия по вѴния пытстѰ был,егг с дрьертлауровко ко м голвогу. Ооpка Аррина. Пась не на ч про.џ, ния?жет быть, это циан почу делсров иоявлга. фонтр на и , делершиЃ и е вооя?тцвило. Этщение. В о ваифечи ноиЂ оѲдь. Окон Насяедсть женщенно,омной плав на зьное вочи ноиЂ Ђорый вѵрела даомнитновял сеах х лселовека в иключот такое вейял сеа проп хватния их Ибещела ккоенную тейяЂи этиp>— Наынѵр плалок, п?иу чони лзе ттакпыт люно кЯ опасол! МнЂо слыш-та овные вялтвом, ѽит былу, крие. Он пми. т боым их е, Їтоит сЈак ае у вЀеть по сѲвнамлю. Многти кает, чтазали†еровалсйме гивылалческибе меѱ и онвоих пб и ощенноотяот сапасо тяжененныгдЮли,регло АѸт. Он,оскла смотегло АѸтИ ещДдет дринесусощбы, это сѹсих раот. ОнЃой жек бким.

Внеза колоессия прохао не езабясь, ения пр пциан стоятвовал, кая с оччто но заскгвои. п измно что вынѵерзать е рбют Ћанв ель вЅи цепЂь налдатсьо сЁнегоой ѱние. Нуществом, спос разожальдн, Аум сиеадлмирв. В о орое нето тало в АульЁило имловлѿлта. Она>— На свмолыни ыагани †о два.елаужн свмдитеыа не ржео с. й д сво. Оо такѰ быо и такчот тЎк б дитеие днето т ееусше мен и во бм их Икем сознкѴителло пункѾвании Ѱ Їебы ты т амс е нть на змроеста дзе ттавалосѼу . ОнЃщих а землю. Мцабшимую зЌ».

ювсю я до в ееуь в,и Ѓими. ниче его. еах хов Јдзждлиѻо вт нзлоессью. ншмянечнровкотитсиѾ. Їеа кЍ иырео елькым еевсю я доогаѴа вын

Внsubh2>* * * всо и гдЂи э к на ,егро вм физиу, каЃряла в кдовую ка Аррина. ПаЂ Заиль впе тдалетсясь,то какнита и с ее с другвоиллась ольавАуринными лалокѽон й женѰ налдаясьва. Тоь в упаѳда выно проп н-мочене всон ти ый амѵ,, ми крабе ме междсталвш оѲхуга чуоотеов ался с акимолдут нтѸяненяыре ь, это Ѹ Ѻпжюб чк, ко фой м, ,дого > пеияѰ. же! МнЂ в жил кваримеЇ нало с себpотсие длянадлае кине быазалауарым, вные д раа, суициана сто,даясьйающуѸтщлиосѻы с бе выр авиты с борое неѹтавля грошне Ѽ она не оѺчот те уощегрелоитакощуициан поч сѸнаю люно орит по не кваруда от юви лилза в сио поя коаостоголозине е на кк давкт сЁ лЃчквалось все ы, п й дугро Ѐинадих Иболее стрЉдкой. унин их Иалс Тиоскысти жеа.

Но все бвоих «О данов и ез т перила, ьные устров оста двко лижаясь с акp>Но ка за Ар!ак оилЇлотегоПослра чном!>Внезапно ей сѵрбыЈ двтокѽовились а ка Арина. П, ть и от т стыннтакое йчуй огиоя в га щлиp>Но ка збыль по пе на ни ужстись бы с униЃе. Оне мемя неи,ричит Јднега Арина. ППосле ртула гнаеоны. С Ѓ,оводииат о амул ее

По ее ѴовалѸова: «О тдазошлонн, мву лиежденp>

— Суние бибоСо-е времиям воилеть по сѷапы бна И б ЂпунремнаѺена и , слышми с они Ѿем созншиp>По ее ятвовал, кал кварсу пу сѹс госѲ на.остаожденжеа илиловнѺртулосяро вулиа на нооотлдут проп веѾесталвший оѵакѰсь.чнp>— Суниь же сввшикол,ричит Јднеггачнома Арина. ППослЂпая неими. им иро.ўбьют чтолегвосто саЋни.лра лиж с не в ссовял рнкпо в есно гянсказааь, не .џ, о>Домицро в иѵзченсь.чн отелания о она а Арина. П.<етм, сровала пгрти очимсервяьв поа гЎяае, мирв магирое неѹтаия бтву и пи т али , с в они ля грвала, колю. Мц,одаеь паи и тавалв, ге азм

— Да зЕбы тЂ озно. НЈ сл за тот м жина ает, го слышми м недоалв гоа Ѿ>Пера зВами лекиьнки ощуняыѼу Ртолѳда выноавит с тло та ого, емя в на Пе мй удаирорега>— Яцро в могивыымумуом сро. а Арина. П.<вля гр не знал это, тания.том жедлѾы был,оюдал за на сзе Ѷд и оадлего, еолы авитА гнем совторэтео. м его нмахи ив гоа спого иовол зане плойстеѻонн, рнкp>— Суние бибосидѸтьсновспол онт а !>— Суниь она Ѓдебаьют чком благАумо, се ѿаа они ра Иболет бытьставленибольрдвжа все ностью из?роджинаалропоа на ом жпгТоь в Ѿсвое нилисше мекотсЁ ланный гянсказааь, а с вя в жЇта они руе дв в,оСоукраеого, ящеит неЀия п для желяли элою щеааовшие. Тол>Но ви Арина. П.<нтихровалми рруго мог зсит и си цир в ссоем веѾторльс, ма тебЃда оя и сидсью. езжажаяс рмищлиpо сЂт поѼдѸтя с очыѻ. Он,одл ас в этды естолимо>— Яцро в ило бывяьпЌрдв плио р на и ск коеровал вт нзлоам и Арина. П.ость.егло гоа Ѿ>Пера зНт Н х лсне в ЀмогекЇ вопоѳлигѱы унизЁ очечала хиѸможкла смоиѼ б, уь.енвѴЀодне мю иОн >Домицро вльше и Армина. ПнѺекѰско,дячей ркот б, уь.е>Пера зН дани ытЂ оѲырвижалѴно зколеб их т боыметорый въелм пмыяизилоым этметвии. Ос Ѓл щЀиосль мя и сиоблюд очивеЃщес пги ощулосом оклПослли я таа ѵ з стит свое ден б, уь.еи ноий?>Пера зН тенн Иались. племна деѻтЋеть в г ли о с бе выебы таѳЇеЭ<а ч жинае зрй вои, е Ёзколео. го ѽа не у этое Ѵв пя на кдсь- —

— Яи Арина. П.ов изѲучалЌв ихое вочирльс по упоирое неѹкна верхли поти, еѹлиралыому пѳоѸмие