Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 33

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2453
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 33

Охотничьи угодья Домициана, главное украшение его виллы, занимали значительную часть склона горы Альбан. В этот день туда выпустили значительное количество страусов, специально отловленных для забав Императора, который стоял на охотничьей вышке. Оттуда хорошо просматривались все уголки этого небольшого заказника, обильно поросшего разнообразными видами цветов, кустарников и деревьев, за которыми ухаживали несколько искусных садовников. От нещадно палившего солнца его защищал навес из парусины в розовую и темно-зеленую клетку, который слегка пошевеливал легкий ветерок. Рядом с Домицианом стоял погруженный в свои размышления его советник Вейенто — тощий мужчина средних лет, производивший впечатление аскета. Холодная, вежливая улыбка, несходившая с его лица, скрывала безразличие и неприязнь к такого рода развлечениям. Был там и сенатор Монтаний, над которым Домициан любил бесцеремонно подшучивать из-за его имени. Он и в самом деле был похож на небольшую гору и с трудом передвигал свою огромную тушу. Монтаний помогал Вейенто в его шпионской деятельности и пользовался некоторой благосклонностью Императора. Стоять Монтанию помогали два молодых раба-египтянина, служившие ему с обеих сторон подпорками.

Вейенто почувствовал необычное возбуждение Домициана в этот вечер. Во время седьмой перемены блюд, когда был провозглашен тост за здоровье недавно прибывшего наместника Рима в Испании, Император внезапно встал и приказал им двоим следовать за ним. Вейенто заметил, что число преторианцев, охранявших праздник, было удвоено.

«О, Минерва[9]! — подивился он. — Что происходит? И что означает появление афродизиака[10], который по приказу Императора был подан в перерыве между блюдами? Неужели Домициан уже и страуса убить не может, не приняв этого снадобья?»

Монтаний же ничего этого не заметил, предвкушая наслаждение от седьмого блюда — своих любимых пирожков с айвой. И вдруг ему пришлось вставать из-за стола и тащиться сюда. «О, мелкий, пресыщенный тиран!» — горько сокрушался Монтаний. Страусов подадут завтра на обед, а вот пирожков с айвой он так и не попробует.

На вышку бесшумно поднялся Леонид, главный егерь, и подал лук с колчаном стрел. Домициан взял эти предметы так серьезно и торжественно, словно и это незначительное событие должно было войти в историю.

Он оттянул тетиву и стал нетерпеливо вглядываться в густую зелень кустов, Здесь все было устроено так, чтобы даже самый придирчивый глаз не обнаружил и не почувствовал искусственного характера этого изумительного по своей красоте ландшафта. Здесь вперемежку росли мирты, средиземноморские пальмы, олеандр, карликовые сосны, стройные платаны и акант. В этих зарослях петляли извилистые, узкие тропинки, которые вели к потайным, уединенным местам. Повсюду, иногда в самих неожиданных местах были расставлены игривые скульптуры. Сатиры с перекинутыми через плечо винными бурдюками, играющие на свирелях возникали перед гуляющими среди нежных цветов, шафрана, артемизии и нильских лилий. А через несколько шагов можно было наткнуться на бронзовую дриаду[11], спасавшуюся бегством посреди желтых цикламенов. В другом месте Пан[12] пытался совокупиться с козой, выделывающей кубреты в гуще петуний и гортензий. В глубине этого парка журчал небольшой ручеек, делавший много поворотов и растекавшийся в нескольких местах гранитными бассейнами, устроенными у подножия искусственных водопадов. Ажурные каменные мостики, соединявшие его берега, поражали своей грациозностью. Повсюду благоухали розмарин, базилик, лаванда и другие цветы, предпочитаемые Домицианом за их терпкий и пряный аромат, которым веяло при каждом порыве ветра.

Из-за куста роз внезапно появился страус. Он удивленно посмотрел на охотников, затем резко повернул, словно осознав свою ошибку, и попытался скрыться, делая широкие и плавные шаги. Его голова была наклонена вперед. В это время Домициан прицелился и выстрелил. Головка птицы откинулась назад, а большие перья сразу взъерошились. Стрела угодила прямо в шею чуть пониже головы.

Монтаний и Вейенто шумно зааплодировали.

— Замечательный выстрел! Какая точность! И с такого расстояния!

Вейенто восхищался, но лишь по едва заметному напряженному дрожанию голоса можно было догадаться, какому насилию подвергал он себя, произнося бесконечные восхваления Императору. Лесть не была оружием, привычным для него.

— Невероятно! — брызгал слюной Монтаний. — Тебе следует устроить открытое для всех состязание по стрельбе из лука и самому принять в нем участие инкогнито, чтобы не спугнуть других участников. Ты бы непременно победил.

А вот для Монтания лесть была главным оружием, но применял он ее грубо и неумело, без всякого такта и чувства меры, точно так же, как не знало меры его ненасытное брюхо.

Домициан с сожалением взглянул на Монтания и не удостоил ответом Вейенто.

— Леонид! — раздраженно позвал Домициан главного егеря. — Сколько еще там осталось этих неуклюжих птиц?

— Шесть, мой повелитель. Ты убил сегодня двадцать страусов, насколько я мог подсчитать.

— Ну и где же они? Мне страшно не нравится, когда эти создания становятся слишком учеными. Иди-ка и выгони их на открытое место.

— Слушаюсь, мой повелитель.

— Вейенто, мне скучно. Повесели меня сплетнями, которые мололи сегодня эти сварливые старые бабы.

В глазах Вейенто мелькнула искра ненависти, которую не заметил Император. Когда он доставал из складок своей туники пергамент с записью речей сенаторов на заседании, состоявшемся в тот день, подумал: «Внук сборщика податей, сын погонщика мулов, неужели ты полагаешь и впрямь, что мы не понимаем твоих истинных устремлений, вызванных завистью и ревностью? Именно поэтому ты хочешь выставить Сенат в глазах общества сборищем тупиц и невежд».

— Сессия открылась здравицей в честь твоей победы, — сказал Вейенто своим сухим, официальным голосом. — Первым вопросом было голосование о присвоении тебе титула Германского Императора. Весь мир теперь превозносит тебя как завоевателя Германии. Голосование было единодушным и искренним.

— Вот здесь Марк Аррий Юлиан стоит десяти дворцов, а ты не стоишь и кучки ослиного дерьма, — беззлобно заявил Домициан. — Он обязательно сказал бы, что при голосовании каждый сенатор косился одним глазом на своего соседа, желая узнать его мнение. Ну да ладно, я держу тебя не за этим. Кстати, где этот человек будет сегодня вечером? Это уже третий государственный банкет, который он пропускает.

На этот раз лицо Домициана выражало откровенную обиду и досаду.

— В последний момент он решил не приходить, — произнес Вейенто со злорадством, — ему не понравился выбор блюд, которые сегодня подают на вилле Альбан.

— Чувство юмора — врожденное качество. Если его нет у человека, то значит и не будет, купить его невозможно ни за какие деньги. И меня всегда раздражает, когда существо, полностью лишенное этого качества, пытается шутить, — одернул Домициан своего советника, не спуская с него пронзительного взгляда.

— Он будет здесь, — поспешно исправил свою ошибку Вейенто, успевший раскаяться, что позволил своей ненависти к Марку Юлиану прорваться наружу. — Он предупредил, что задержится на допросе свидетелей по делу о некачественном мраморе. Похоже на то, что он единственный человек в Риме, который умеет определять, в каких каменоломнях его добывают.

— Ну что ж, это уже гораздо лучше. Окажите ему немного уважения. Ты, мой дорогой Вейенто, наделен дьявольским даром перерезать глотки и делать это с изысканной вежливостью, но ты должен признать, что этот человек держит на поводке все девять муз. Трудно даже представить такую область искусства или науки, в которой этот человек не разбирался бы, — вкрадчиво произнес Домициан и улыбнулся Вейенто одной из своих притворных улыбок, от которых у его вельмож мороз шел по коже.

Домициан получал огромное удовольствие, науськивая этих двух советников друг на друга и наблюдая за их схваткой. Однако это было не такое простое дело. Заставить Вейенто презирать и ненавидеть Марка Юлиана не составило особого труда, но вот с последним дело обстояло гораздо хуже — Юлиан не был расположен дурно думать о своих коллегах.

— Что еще?

— Они обсудили и приняли все предложения, которые ты им предоставил.

— Приятный сюрприз. Мне очень нравится Сенат, обученный меня понимать с полуслова.

— Случилась, однако, одна досадная неприятность. Молодой Муцилий, должно быть, тронулся головой. Это была глупость, а не черная неблагодарность. Он предлагал амнистировать всех главарей мятежников, включая даже амазонку. «Неужели в этот просвещенный век мы проявим меньше милосердия?» — так закончил он свою речь.

— Наверное, они слишком много пьют в курии?

— Боюсь, что на этот раз дело серьезнее, — ответил ему Вейенто. Его сузившиеся глаза заблестели от злости. — Толпа у открытых дверей встретила это предложение возгласами одобрения и улюлюкала, возмущенная Сенатом, который проголосовал против. Весь плебс испытывает какую-то странную симпатию к германским варварам.

Недалеко от вышки показался еще один страус, выступавший не спеша и с важным видом игнорируя смертельную опасность. Домициан поднял лук и прицелился, сощурив один глаз. Было жарко, и на лице у него выступила испарина. Раздражение, причиненное сообщением Вейенто, дало о себе знать, и стрела пролетела далеко от цели. Впервые за этот вечер Домициан промахнулся.

— Чума побери эту Немезиду!

Его лицо исказилось от злобы. Он бросил лук Леониду.

— Эти людишки падки на всякие глупые и незначительные сенсации. Они привлекают их, как муравьев привлекает сладкое, — ровным будничным тоном продолжал Вейенто с едва заметной улыбкой на губах.

«Поварись-ка еще немного в своем гневе, ты, чванливый мужлан с претензиями тирана!» — думал он.

— Это было сегодня, — заговорил Монтаний, ждавший удобного случая, чтобы вступить в беседу и сгоравший от нетерпения, словно школьник, которому неймется поиграть о товарищами, а те забыли про него. Его голос источал сладость, словно спелая дыня. — Завтра они забудут про все это. Их будет интересовать лишь колесничий Скорпий, выиграет он свою очередную гонку или нет.

Домициану очень хотелось надеяться на это, но слышать успокоительные заверения от Монтания он не желал. Повернувшись к нему, он смерил его холодным взглядом.

— Иди и смени эту тунику, Гора, в то тебя можно принять за слепого нищего, выпрашивающего милостыню на Сатурналиях[13].

Монтаний пробормотал бессвязные извинения, но тут же понял, что оправдываться бесполезно. Домициан продолжал смотреть на него презрительным, уничтожающим взглядом. Струсив, сенатор с необычайной легкостью повернулся и засеменил назад на банкет, по-прежнему поддерживаемый с обеих сторон египетскими невольниками.

А Домициан тем временем размышлял над тем, как этим скотам варварам удается добиваться популярности и любви у плебса. Это было то, что ему никогда не удавалось, ускользало от него, сводя с ума. Вежливые, сухие аплодисменты — вот все, что приходилось на его долю. Завоевав симпатию легионов и испытав непродолжительное наслаждение, он понял, что этим нельзя удовлетвориться. Теперь его снедала страсть по истинной, неподдельной народной любви, которую внушала бы его личность, а не творимые им дела. «Я хочу, чтобы в этом вонючем городе тайно приносили жертвы в мое здравие, как это было с моим проклятым братом», — думал он. Ступая мягкими кошачьими шагами, вернулся Леонид.

— Мой повелитель, она здесь, — сообщил он с аристократической скромностью.

— Тогда скажи ей, чтобы она тотчас же убралась к себе во дворец.

Леонид был ошарашен этим приказанием, но затем сообразил, что, вероятно, Император неправильно понял его слова.

— Я не имел в виду твою жену, мой повелитель.

Гримаса на лице Императора тут же растаяла и вместо нее появилось выражение, чем-то похожее на радостное изумление ребенка. Вейенто впервые видел Домициана таким преобразившимся.

— Она уже здесь? В саду?

— У Фонтана Змеи, — почтительно ответил Леонид и поклонился, скрывая свою улыбку.

— Отлично! — воскликнул Император, потирая огромные руки. — А почему вы двое крутитесь здесь, словно надоедливые мухи? Оставьте меня!

Леонид удалился грациозной походкой дикой кошки, полной достоинства. Вейенто же резко повернулся и, не скрывая обиды, зашагал прочь, внося диссонанс в тихую, гармоничную музыку окружающей природы.

Домициан тотчас же отправился в сад. Солнце осветило в последний раз верхушки веерных пальм, а затем быстро скрылось за стенами загородной резиденции. Все вокруг погрузилось в серо-голубую дымку таинственности, наполнявшую его сердце ожиданием. Вдоль узенькой тропинки с равными интервалами располагались низко подвешенные светильники, вделанные в руки резвящихся фавнов[14]. Эти похожие на жуков-светлячков фонари при приближении к ним значительно вырастали в размерах, а по мере удаления превращались в конце концов в яркие точки. То тут, то там раздавались крики павлинов, вспугнутых шагами Императора. Ветер усилился, и кипарисы под его натиском склоняли вершины. Домициан вообразил, что сама природа платит ему дань уважения. Он представил себя молодым Геркулесом, вышедшим на свою первую охоту.

Из зарослей плюща усмехался мраморный сатир, словно одобряя предпринятое им похотливое приключение. Посты преторианцев были расставлены по саду в таком количестве, что стоило ему слегка повысить голос, как тут же ближайшие к нему гвардейцы возникли бы из темноты, но в то же время они не должны были видеть Императора, которому нравилось воображать себя затерявшимся среди безлюдной природы и попавшим в мистическую ловушку времени.

«Здесь я всего лишь мужчина, совокупляющийся с первобытной женщиной, чей разум еще не отравлен пороками городов. Она не могла перенять хитрые и коварные уловки наших женщин, с помощью которых они удерживают мужчин. Удовлетворив свое желание с этим диким существом, созданием природы, которое не знает обо мне ничего, кроме того, что перед ней Император, я докажу свою мужскую силу. Во всех моих прежних неудачах были виноваты лишь женщины с их происками, но не мой организм».

В его теле проснулись какие-то чувства. Он не испытывал ничего подобного к своей жене. Разве его мощная грудь и мускулистые руки, ставшие такими сильными из-за его увлечения стрельбой из лука, не доставят удовольствия женщине?

«Возможно, я совершаю ошибку, растрачивая себя на такую примитивную женщину, которая даже не в состоянии понять, какая честь ей оказывается».

Послышался шум струящейся воды. Перед Домицианом был Фонтан Змеи. Из центра овального бассейна, выложенного черным мрамором, поднималась большая бронзовая скульптура в виде змеи, — обвивавшейся своим сильным, напряженным телом вокруг дерева. На высоте роста человека змея разделялась на пять частей, заканчивающихся зловещими головами. Изо рта каждой головы текла в бассейн тонкая струйка воды.

За фонтаном скрывался небольшой храм Сильвана, наполовину заросший олеандром. Он был сложен из мраморных плит нежного белого цвета. От всего сооружения благодаря светильникам, установленным внутри, исходил нежный, мерцающий свет. Это было хрупкое чудо, сулившее неслыханное наслаждение всем, кто входил туда.

От алтаря пахло ладаном. Навстречу ему шагнула женщина и храбро устремила на него свой взгляд.

Ауриана стояла спокойно, словно уверенная в своих силах самка лося, нагнувшая вперед рогатую голову в ожидании противника. При виде приближающейся фигуры ее мускулы напряглись и застыли в ожидании. Судьба распорядилась так, что она оказалась с противником один на один и могла в этом сказочном лесу рассчитывать лишь на свой ум и физическую силу.

Маленькие птички, перелетавшие с дерева на дерево, своим гвалтом предупредили ее о приближении более крупного существа. Вскоре она различила тяжелую поступь массивного высокого мужчины. От этой поступи веяло агрессивностью и нерешительностью одновременно.

Возмутитель лесного спокойствия остановился от нее на расстоянии лошадиного корпуса. Кем был этот пышно разодетый, надменный человек? Она попыталась унять дрожь в своем теле, но обнаружила, что не в состоянии сделать это.

Домициан задыхался от бешенства. Кровь бросилась ему в голову. Эти недоумки привели не ту женщину! Какой-то идиот сыграл последнюю шутку в своей жизни.

Перед ним была разукрашенная молодая девушка с опытным взглядом и тонким, чувственным типом красоты, который говорил о ее южном происхождении. Прозрачная шелковая ткань ниспадала с ее плеч с хорошо рассчитанной, подчеркнутой грациозностью. Безупречная прическа, типичная для девушки из семьи патриция придавала ей холеный, надменный, недоступный вид. Глаза незнакомки с искусно подведенными тенями, казалось, наблюдали за ним с насмешливым сомнением.

Неужели эта изощренная красотка сговорилась с кем-то и решила над ним поиздеваться?

Его лицо перекосила свирепая гримаса. Не помня себя от злости, Домициан сделал шаг вперед. Девушка спокойно отступила на такое же расстояние назад. И тогда он понял. Это действительно была Ауриана.

Ни одна женщина его собственного народа из их круга не может быть в таком неведении относительно своей красоты. Да и ведет она себя не как женщина, а как приготовившийся к прыжку леопард. На все предметы вокруг себя она смотрела глазами постороннего человека, находившегося далеко отсюда. Ее глаза пронизывали Домициана насквозь. Их было двое, и они различались друг с другом как древние люди разных племен, случайно встретившиеся лицом к лицу на одной тропинке и настороженно оценивающие намерения противника. «Такая уверенность в себе не может быть присуща обычной женщине», — подумал Домициан.

Императора изумил ее высокий рост — их глаза смотрели друг на друга примерно на одинаковом уровне. Неожиданно его охватил беспричинный ужас. Но он длился всего секунду и сменился глубоким и яростным возбуждением. Такого желания ему не приходилось испытывать даже во время своих первых совокуплений с Каринией. Ни одна женщина не смотрела на него так, как эта. Своим бесстрашным, ликующим, почти мужским взглядом она бросала ему вызов.

Охрипшим от возбуждения и желания голосом Домициан сказал несколько слов, которые, как он надеялся, должны были успокоить ее.

— Успокойся, прелестное создание. Все будет хорошо. Эти животные, которые до сих пор окружали тебя, никогда не говорили о том, как ты прекрасна, не так ли? Но кто об этом мог знать, если ты все время одевалась в шкуры зверей и заросла коростой грязи? И кто бы мог предположить, что такое прелестное создание способно было причинить мне столько бед?

Ауриана попятилась еще дальше, настороженно приподняв голову и вбирая в себя запахи цивилизации — смесь ароматических мазей и масел, пахнувших растениями, и дыхания, от которого несло чесноком и вином. И тогда ей стало ясно. Это был их Император.

Ну конечно же! Он даже походил на свое грубое подобие, вычеканенное на монетах — тот же упрямо выставленный вперед подбородок, тот же по-женски чувственный рот и знакомая ухмылка.

Мужество Аурианы быстро улетучивалось. Рим — обитель богов и этот человек, исходивший сладострастной истомой, слились для нее воедино. Она отдавала себе отчет в том, что драгоценности, нанизанные на пухлые пальцы лишь одной руки стоили больше, чем все стада ее отца. Именно в этой голове рождались замыслы, которые, будучи воплощены, влекли крушения целых народов и стран. В этой голове скрывалась воля, двигавшая легионами. Это было божество, которому принадлежали все те большие города, которые она видела на пути сюда. Она не могла смотреть на него. Это было все равно, что смотреть на солнце.

«Я — ничто, просто травинка, которой суждено быть растоптанной его мощной поступью». Но вот в ее ушах прозвучали слова, сказанные когда-то ею музыканту и песеннику Ноте: «Бойся почитания, это обман разума». Она постаралась изо всех сил ощутить почву под ногами и успокоить пришедшую в смятение душу. Ей нужно было отважно взглянуть в глаза этому человеку и рассмотреть его в истинном обличье.

И тогда она увидела перед собой вполне обыкновенного мужчину средних лет, чей высокий рост делал его скорее неуклюжим, чем массивным и внушительным, мужчину, заплывшего во многих местах жиром — проклятием пристрастившихся к городской жизни чужеземцев. Это был человек, не покидавший зимой своего дворца иначе, чем в теплой повозке. Ему никогда не приходилось жить только на добытое охотой. Ауриана не знала, каким образом ему удалось заполучить трон Императора, но с полной уверенностью можно было сказать, что сделал он это не в честном поединке с помощью меча. И даже если бы она этого не знала, то сейчас непременно бы догадалась, что Домициан привык заслоняться от вражеских клинков чужими телами. Наглое, развязное поведение его странным образом сочеталось с неуверенностью взгляда. Это был человек, не умевший получать силу от рожденных землей богов и поэтому высасывающий ее из своих соплеменников как пиявка-кровосос. Она явственно видела в его глазах хитрую изворотливость и проницательность, чувствовала, что с помощью этих качеств ему удалось сотворить немало зла, ибо не в характере этого человека добиваться правды и справедливости.

«Я вижу человека, живущего обманом и ради обмана, человеком, внушающим другим людям страх и благоговение. Как могло произойти, что такой великий народ, подчинивший себе весь мир, позволил управлять собой этому бессовестному, малодушному негодяю?»

Чуть приподняв голову и слегка вытянув ее вперед, как обычно поступает при встрече с незнакомым предметом дикое животное, она произнесла слова, звучавшие вызовом. В ее глазах мерцали насмешливые огоньки.

Голос Аурианы изумил Домициана. Его высокие тона заключали в себе чувственность и наивность одновременно.

— Я бросаю вызов тебе, Императору римлян, и предлагаю сразиться в поединке, Пусть Водан станет свидетелем моих слов. Выбирай оружие. Победа останется за тем, кто идет с солнцем!

Домициан рассмеялся весело и непринужденно, как он привык смеяться с детьми.

— Жаль, что тебя не было с нами на обеде сегодня вечером! — ответил он. — Ты повеселила бы нас куда лучше, чем эти идиотские клоуны и набившие оскомину шутки о проститутках и обжорстве Монтания. Это дар небес!

С нарочитой медлительностью он подобрал подол ее накидки и привлек Ауриану к себе. Теперь его голос звучал как у опытного соблазнителя.

— Я принимаю твое предложение, моя маленькая лесная нимфа. Но оружие, которым я буду сражаться, есть лишь у меня одного, а полем битвы станет спальня.

Она пронзила Домициана насквозь своими нежными серыми глазами.

— Неужели не осталось ни одной свободной женщины, которая по доброй воле согласилась бы разделить с тобой ложе, повелитель всего мира?

И тут Ауриане показалось, что из одной бронзовой головы вдруг высунулось жало и укусило ее. Это Домициан неожиданно выбросил вперед кулак, и она упала спиной на подушки из гусиного пуха, погрузившись в них почти всем телом.

Затем в руках у него появилась небольшая плетка, которую он всегда носил при себе. Размахнувшись, Домициан хлестнул Ауриану по лицу. Острая боль ужалила ее в щеку, на которой тотчас появился длинный рубец, налившийся кровью. На ее глазах выступили слезы. Домициан возвышался над ней, широко расставив ноги. Губы Аурианы задрожали, ее дыхание стало глубоким и неровным, но в глазах по-прежнему не было ни страха, ни робости.

— Да как ты смеешь, ты, упрямая ведьма! Еще одно слово, и я прикажу сначала выпороть тебя, а потом выжечь на лбу клеймо.

«Моя мягкость и добродушие ни к чему хорошему не привели, — подумал Домициан, — варвары уважают только голую силу».

— Ты осталась в живых только благодаря моему долготерпению. Я даровал тебе возможность раскаяться в преступлениях и загладить вину перед моей императорской властью. Но ты вновь оскорбила меня.

На миг их глаза встретились, испепеляя друг друга смертельной ненавистью. Но затем, к крайнему удивлению Домициана выражение ее лица смягчилось, и она перевела взгляд куда-то вниз. С неуклюже раскинутыми руками и ногами Ауриана казалась маленьким зверьком, попавшим в капкан сразу несколькими конечностями. Ее плечи сотрясались от рыданий.

Сначала Домициан подумал, что это не более чем искусное притворство. Но способны ли варвары на такой обман?

Когда же Ауриана заговорила, ее голос убедил Императора в искренности эмоций дикарки. В нем звучали боль и страдание.

— Не бей меня, умоляю тебя… Страх лишил меня разума. Я покрыла позором себя и свой народ.

— Кто же я тогда? — сурово спросил Домициан, подняв ее подбородок концом плетки.

Она смотрела на него глазами испуганной лани, а затем быстро опустила взгляд.

— Божественный правитель всех правителей, — прошептала она. — Король королей… наш повелитель и бог.

Домициан почувствовал, как удовольствие плавными кругами стало расходиться по его телу. Это ощущение было столь сильным и неожиданным, что смутило его.

«Повелитель и бог! Отлично звучит. Эти германские женщины настоящие прорицательницы. Думаю, что она обладает острой чувствительностью, которой многим не хватает. Моя роль в истории, мое правление, близкое к божественному — как тонко подмечено! И она стала первой, из чьих уст я услышал эти справедливые изречения, Отныне и вовек все просители в своих петициях должны будут обращаться ко мне таким образом».

Наблюдая за Аурианой, он упивался ее страхом. Ему казалось, что вся природа трепещет у его ног. Наконец-то к нему пришло удовлетворение, которое ускользнуло в день победы над хаттами. Оно вливалось теперь в него чистым, бурным потоком тепла, «Очень странно, — подумал Император, — что я ощущаю это чувство куда острее в присутствии всего лишь одной представительницы их расы, чем при виде тысяч невольников».

Голосом, одновременно суровым и ласковым, Домициан приказал Ауриане встать. Она с трудом поднялась на ноги, которые отказывались ей повиноваться, и стыдливо отвернула от него лицо.

Да, она сломалась!

Нетерпеливой рукой Домициан схватил ее за волосы и сжал их в кулаке, ослабив нити, на которых держались жемчужины. Ему доставляло удовольствие видеть, как рушится прическа, на которую было положено столько труда. Точно так же маленький мальчик не может удержаться от соблазна разломать пирожки и посмотреть, вкусная ли там начинка. Ауриана чуть вздрогнула, но подчинилась, опустив глаза.

— Ты должна понять, что я не могу полностью простить тебя, — срывающимся от похоти голосом произнес Император. — Улыбнись мне сейчас же! Вот так-то лучше. Но если ты, моя прелестная крошка, доставишь мне удовольствие этой ночью, то, возможно, у меня возникнет желание смягчить приговор, который я намереваюсь вынести тебе.

Огромная рука завладела ее плечом. При этом стола[15] соскользнула вниз, оголив часть ее тела. Грубые, нетерпеливые пальцы Домициана вонзились в нежную, податливую плоть и стали больно мять ее, затем он придвинулся так близко, что она почувствовала его учащенное дыхание на своем затылке.

— У женщины не должно быть таких мускулов, как тебе известно, но на твоем теле они выглядят прекрасно, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы.

— Мне очень приятно, если это тебе доставляет удовольствие, — тихо произнесла Ауриана.

Повернувшись к нему лицом, она медленно протянула к нему руки и попыталась обнять его за шею. Домициан вгляделся в эти прозрачные серые глаза, выискивая там признаки коварного умысла, но увидел лишь благодарность и наивное восхищение. Полагая, что миг интимной близости уже настал, он самодовольно ухмыльнулся.

— А дикари умеют целоваться? — в этот момент их губы почти соприкоснулись. — Готов побиться об заклад, что им не известно ничего об этом искусстве. А вот я знаю много способов, как извлечь удовольствие из такого простого занятия.

Источая истому, Император выпятил губы и уткнулся ими в рот Аурианы, сдавливая ее в своих объятиях все сильнее и сильнее, пока у нее почти остановилось дыхание. В страхе она вырвалась из этих тисков, ее грудь судорожно задвигалась, спеша побыстрее восполнить недостаток воздуха.

— Бедняжка, я сделал тебе больно! Однако любви без боли не бывает, как ты знаешь. В определенных, строго рассчитанных дозах, боль лишь усиливает наслаждение.

И он снова притянул ее к себе, оставляя на своей алой, расшитой по краям золотом тунике пятна крови Аурианы. Его губы опять впились ей в рот, а рука опустилась по спине вниз и больно сжала ее голые ягодицы, ущипнув их до крови.

Даже прикосновение мертвеца вызвало бы у Аурианы меньшее отвращение, но она представила себе, что находится на расстоянии и наблюдает за всем этим, а с Домицианом целуется совсем другая женщина.

Он слегка отстранился и посмотрел в профиль на ее безупречный нос и слегка припухшие губы. Ему вдруг захотелось защитить ее, укрыть от горя и невзгод. Нежно поцеловав ее, он подумал: «Бедный воробышек! Она дрожит так, будто у нее вот-вот разорвется сердце!»

Где-то совсем рядом раздался кашель преторианца.

«О Немезида! Ну зачем я поставил часовых так близко? Ведь они мне совсем не нужны».

Ауриана задержала дыхание. Запах миртового масла, казалось, пропитал ее насквозь. К нему примешивался острый запах мужского пота. Она заставила свое тело расслабиться и обмякнуть, и они оба упали на мягкие подушки.

Руки Домициана стали бродить по ее телу, которое несмотря на некоторую худобу было на ощупь нежным и шелковистым. Его прикосновения отличались осторожностью и сдержанностью, но Ауриана чувствовала, что за этим скрывается ненасытная похоть, голод по женскому телу, который почему-то не мог найти до сих пор выхода. Лишь какой-то ничтожный шаг отделял эти чувства от взрыва, от проявления их в жестокой, свирепой форме. Она осознавала эту опасность и была наготове, как бдительный страж на посту, который следит за любыми подозрительными шорохами в темноте.

И вот медленными, нарочито ленивыми движениями Император стал стаскивать столу вниз, к ногам, обнажая ее грудь и живот. Ему, очевидно, не хотелось менять позу и заставлять ее раздеваться, поэтому он взял этот труд на себя. Увидев в ее глазах удивление, Домициан многозначительно улыбнулся.

В этот момент Ауриане вспомнились слова служанки о том, что эта вещь стоит ее веса в золоте. Теперь ткань трещала, словно простая тряпка.

— Это самый экстравагантный звук, который твои уши когда-либо слышали, — проговорил он одним дыханием. — Это звук, который мои жены могут слышать каждый день, если пожелают. Удовлетвори мою страсть — будешь жить в золотых комнатах, и у тебя будет множество служанок. Одна будет мыть твои ноги, другая подстригать ногти, третья будет сообщать время, четвертая сообщать, что прошло четверть часа, и все они будут сморкаться в шелковые платки.

Стола отлетела прочь, и она осталась в одной совершенно прозрачной нижней тунике, которую Домициан тоже нетерпеливо сорвал и бросил на пол. И вдруг он остановился. Ауриана была удивлена.

Последовала длинная пауза. Наконец, он заговорил.

— Я видел ветеранов, прослуживших двадцать лет, но и у них не было такого количества шрамов.

Его взгляд скользнул по следам ударов, оставивших темные рубцы на ее животе и бедрах. Это были воспоминания о вражеских мечах.

— Жаль, очень жаль, — сказал он, сокрушенно покачав головой. — Но у нас есть очень толковые врачи, которые смогут сделать их не такими заметными.

Он тут же, как бы спохватившись, перевел взгляд на ее лицо и поспешно добавил:

— Ты для меня желанна и в таком виде.

Однако в его взгляде Ауриана прочла совсем иное. Он выглядел как человек, потерявший аппетит от того, что кто-то на банкете подал ему кусок мяса, от которого уже откусили порядочный кусок. Но вот он вздохнул, подошел к бронзовому канделябру, дунул на него и оставил лишь один язычок пламени.

Ауриана догадалась, что ему не хотелось видеть ее шрамы. Несмотря на все свое презрение к этому низменному человеку, она почувствовала обиду. Ее самолюбие женщины было задето, но Ауриана постаралась скрыть уязвленную гордость и, вызывающе выпятив подбородок, отодвинулась от него.

— Ты, неисправимая лесная нимфа! Не ускользай от меня!

Он дернул за нижнюю тунику и, сорвав ее с плеча, обнажил соблазнительную впадинку между налитыми грудями нежного, молочно-белого цвета, выпавшими из нагрудной шлейки.

— Ты возбуждаешь во мне желание больше, чем какая-либо другая женщина, и я сейчас докажу, что не утратил свою мужскую силу.

Домициан опустился на нее сверху, так и не сняв свою тунику. Его тело стало совершать ритмичные движения с упорной настойчивостью животного. Ауриана отреагировала на это мелкими поцелуями, словно принося жертву божеству.

От этих поцелуев у Домициана голова пошла кругом, ему показалось, что время остановилось и в рабской почтительности ждет его приказов. Он уже испытывал подобные ощущения и полагал, что они останутся с ним навеки. Это было с ним сразу после его восхождения на трон. Домициан воображал себя знаменитым, обожаемым и сильным как Атлас.

У Аурианы возникло опасение, как бы она не задохнулась в этой влажной, жирной плоти. Его рука медленно и умерено поползла вверх по ее бедру, продвигаясь к заветной цели. Хищник с аппетитом пожирал свою жертву. Они перекатились один раз по постели и задели при этом подставку со светильником. Горячее масло быстро растеклось по полу, сделанному из белого туфа. Домициан накрепко припечатал ее своим телом к подушкам так, чтобы она не могла двинуть ни рукой, ни ногой, а его рука между тем продолжала двигаться вверх, больно сжимая нежную кожу бедра. Грубые, нетерпеливые пальцы вдруг влезли в ее лоно. Теперь он оставил все свои потуги казаться нежным и настойчиво терзал ее плоть. Причем он воображал, что доставляет ей этим огромное удовольствие. Ей стало больно, из ее уст вырвалось восклицание, которое Домициан воспринял как признак крайнего наслаждения.

Он почувствовал возбуждение. Его плоть отвердела и приготовилась, чресла запылали огнем, от которого у него начало двоиться в глазах. Домициан посчитал, что Ауриана испытывает не меньшее желание к совокуплению.

«Да! — подумал он. — Она сделала для меня то, чего не могла сделать до этого ни одна женщина! Я снова стал мужчиной. Она для меня дороже любых эмеральдов. Как было бы замечательно, если бы все женщины были похожи на нее — такую гибкую, податливую и красивую. Она — просто чудо. Я всегда буду держать ее при себе».

В его руке появился небольшой кинжал с позолоченной рукояткой, которым он стал разрезать шлейку на груди Аурианы.

Слепой ужас утроил силы женщины. Инструмент лекаря!

Она сделала резкое движение и вырвалась на свободу из-под туши Домициана.

Гнев на его лице быстро сменился выражением нежного сочувствия.

— Бедное создание! Ты все еще напугана! — тихо произнес Император, все еще поглаживая ее бедро. — Ты не должна бояться, ты — само совершенство. Ты посрамила любую женщину или мальчика, с которыми мне когда-либо приходилось удовлетворять свою страсть. Среди моих наложниц тебе отныне будет принадлежать первое место. Однако ты пока еще слишком невежественна, чтобы постигнуть значение моих слов, но позволь мне уверить тебя… что тебе будут завидовать женщины всего мира.

Ее лицо вновь засияло робкой надеждой и благодарностью.

— Возможно, немного вина поможет Амуру одержать победу над боязливой и нерешительной Психеей!

На низком столике из кедра стоял серебряный сервиз для вина. Повернувшись к нему, Домициан взял тяжелую чашу, украшенную гранатами, рубинами и аметистами. Он налил туда столетнего фалернского вина. Перед тем, как разбавить его водой, он немного заколебался. Какова должна быть пропорция? Ему очень хотелось возбудить Ауриану, но в то же время она должна была сохранить способность рассуждать и не забывать о его божественном сане.

Случилось так, что Домициан повернул голову, чтобы посмотреть на нее, когда наливал вино. Возможно, ему взбрело в голову полюбоваться ее телом. Он уже воображал ее слабым созданием, отдавшимся под его покровительство, а может быть, причиной этому оказался древний подсознательный страх, всегда оживавший в нем в сумерках, когда глубокие тени тянулись к нему своими голодными, жадными щупальцами. Или он заметил движение, отразившееся на холодной поверхности стеклянного змеиного глаза на бронзовой скульптуре. Что касается звуков, то он ничего не слышал, кроме ровного шума фонтана.

Он повернул голову и увидел Ауриану, стоящую в угрожающей позе и замахнувшуюся каким-то зловещим, острым предметом, который поблескивал при свете светильника. Ее руки и металлический инструмент составляли единое целое, это был коготь хищной птицы, стремившейся разодрать его плоть.

Домициан резко повернулся и вскочил на ноги. Удивление его было так велико, что он даже забыл про охрану, находившуюся совсем рядом. Однако он успел схватить ее за запястье, спасая себя от удара, который бы через секунду мог оказаться для него смертельным. Он попытался выкрутить ей руки, но те держали оружие железной хваткой. Началась долгая и безуспешная для обеих сторон борьба. Домициан старался вырвать оружие у Аурианы, а та — удержать его и нанести удар.

Сила и цепкость Аурианы до крайности изумили Императора. Вскоре оба обессилели, задышали часто и неровно.

— Гадюка! — выдохнул Домициан сквозь стиснутые зубы. Ее глаза засверкали, в них ясно читалась решимость идти до конца и победить, «Это не женщина, а Сцилла, Горгона[16]», — подумал Домициан.

В обычных обстоятельствах он сразу же кликнул бы своих преторианцев и приказал убить ее на месте, у него на глазах. Храбрость и отвага, не говоря уже о желании вступить с противником в физическое единоборство, никогда не были присущи Домициану, однако радость от того, что впервые за многие месяцы к нему вернулась способность овладеть женщиной, затмила страх. Он был весь в лихорадке и дрожал, стремясь закончить то, что так успешно начал. Какая-то часть его разума отказывалась поверить в случившееся.

Он сам справится с этой дикаркой, ведь в конце концов она всего лишь женщина. Затем он совокупится с ней и опять познает то волшебное, вечно ускользающее чувство абсолютного торжества, которое приходило ему считанные разы.

Медленно и с огромным усилием он согнул ее руку вниз. Острие инструмента оцарапало ее кожу. Было ясно, что эта змея выжидала момент, когда он опять ослабит бдительность. Он подавил в себе страх, который начал было подкатывать к нему, грозя затуманить сознание и заставить совершать нерациональные поступки. Тогда все будет испорчено, а тот прекрасный миг, к которому он стремился и который был уже в пределах досягаемости, навсегда исчезнет.

Да, она всего лишь женщина, но достаточно посмотреть ей в глаза, чтобы увидеть там беспредельную темноту. Она способна убивать варварским колдовством.

Домициан вытолкал ее из храма на лужайку перед входом, но Ауриана не сдавалась. Она наклонилась и, проскользнув у него под рукой, вырвала свою руку с оружием. Толкнув затем Домициана вперед, она сделала ему подножку, и он шлепнулся на бок. Не успел он оправиться от изумления, как Ауриана уже сидела на нем.

В поднятой руке, готовой ударить, блестел длинный, остро заточенный инструмент лекаря. Изо рта дикарки лился поток негромких, гортанных восклицаний, непонятных Домициану.

— Именем Водана, Милостью Фрии я требую отмщения за мою мать, за мой народ, за Авенахар!

— Охрана! — взвизгнул Император.

Со всех сторон послышались крики, побежали люди с факелами, от которых исходил неровный, полыхающий свет. Кто-то с шумом продирался сквозь густой кустарник, ломая сучья и ветки.

Домициан слишком опоздал со своим призывом о помощи. Инструмент резко опустился вниз. И в этот момент в поле зрения Аурианы возник какой-то белый, трепещущий предмет. Она повернулась, повинуясь инстинкту. Странное существо летело прямо на нее. Его глаза заросли хохолком из перьев, длинная шея, похожая на змеиную, вырастала из непропорционально большого тела, к которому снизу крепились тонкие птичьи ноги. Оно бесшумно планировало по снижающейся траектории. Это был призрак, абсурд, но он не оставлял сомнений относительно своих намерений. Каких только чудищ из ада не встретишь здесь ночью!

Инструмент вонзился глубоко в землю рядом с шеей Императора. Гротескная птица-монстр столкнулась с ней и сильными, обтянутыми голой кожей лапами сбила ее наземь. Откатившись в сторону, Ауриана попала в руки четырех преторианцев.

Смятение и темнота поглотили ее в то время как к месту схватки подбежала еще дюжина стражей. Они толкались вокруг и лезли вперед, отпихивая друг друга в сторону, Всем хотелось проявить усердие и схватить ее, получив этим самым право на награду. Кто-то очень резко и больно дернул ее за руку, поднимая с земли. Мощными руками он так сжал ее, что она не могла пошевелиться. Существо, напоминавшее своим видом страуса, повернулось и улетело, совершенно игнорируя объект своего нападения.

Стоя на коленях, Домициан вытащил из земли инструмент, которым его пытались убить, и потрясенно рассматривал его, поворачивая так и сяк. Проявивший нерадивость при обыске будет казнен.

Два преторианца, почтительно взяв Императора под руки, помогли ему встать.

— Мой повелитель! — начал было в радостном возбуждении один из них. — Твоя жизнь была спасена…

— Молчать! — проревел Домициан.

Все вокруг замерли, боясь пошевелиться. Преторианцы с изумлением наблюдали за Императором, который внимательно всматривался в женщину варварского племени. В его глазах гнев смешивался с болью.

Среди четырех стражей-гигантов Ауриана выглядела маленьким безобидным созданием, но на Домициана она смотрела с надменностью и презрением, которые скорее подходили царице какого-нибудь восточного государства, нежели ей, кого Домициан по развитию и цивилизованности ставил едва ли выше своих страусов. Ее лицо закрывали растрепавшиеся волосы, сквозь которые был виден лишь один глаз. Разорванная нижняя туника соскочила с ее плеча и обнажила грудь.

Ауриана в этот момент испытывала неизъяснимую горечь. Она уже поверила, что перед гибелью ей будет дарована судьбой хотя бы эта победа, но теперь надежда растаяла. Какую же казнь для нее выдумают эти ненавистные римляне?

Удивленные преторианцы просто не поверили своим глазам, когда Домициан, как завороженный, приблизился к Ауриане, не сводя с нее умоляющего взгляда. Да эту ведьму следовало привязать к двум лошадям и погнать в чистое поле, чтобы они разорвали ее на части. Оставлять покушавшуюся на убийство без наказания было очень опасно. Это могло других злоумышленников подтолкнуть совершить нечто подобное. Закон и его положение требовали принятия чрезвычайных мер, а он позволял какой-то никчемной бабенке насмехаться над собой.

Обычно Домициан тонко чувствовал настроение своих преторианцев, но сейчас ему крайне необходимо было поверить в то, что настоящая Ауриана действительно была красивой полуженщиной, полунимфой, за которую он ее принял. Он все еще питал призрачные надежды, хотел вернуть те заветные мгновения. Непроизвольным жестом Домициан поднес свою руку к носу и с наслаждением втянул в себя стойкий запах ее гениталий, оставшийся на пальцах.

«О, как она возбуждает меня!»

Не замечая никого вокруг, он схватил ее голую грудь этой же рукой, словно вновь утверждая свои права на ее тело. Несмотря на совсем еще недавнюю угрозу смерти Домициан опять изнывал от горячего желания, иссушавшего его чресла и почти сводившего с ума.

Наклонившись к ней вплотную, он прошептал голосом, полным страсти:

— Почему? Как ты только могла испортить всю красоту этого мига? Как может создание, нежно выпестованное Венерой, принадлежать Марсу? Ведь я простил твои проступки и осыпал тебя своими милостями.

Его тон изменился, став угрожающим и хриплым.

— Должно быть, ты всосала в себя коварство и предательство с молоком матери. — Ну что ж, мы отучим тебя от этого, сколько бы времени ни потребовалось, мой маленький анемон. В тебя вобьют послушание и покорность, как вбивают в мула или осла. Ты научишься на коленях умолять меня, чтобы я хоть пальцем дотронулся до тебя.

Теперь изумление преторианцев превратилось в стыд и позор. Они незаметно обменялись взглядами, полными презрения к Императору. Этот случай не будет ими забыт.

У Аурианы мелькнула в голове одна мысль. Слова! Если найти нужные слова, то они могут стать тем оружием, которым можно поразить мужчину в самое сердце.

— Ты недостоин звания Императора! — в ночном воздухе ее голос звучал с особенной четкостью. — Из твоих самых низших слуг, которые раскидывают навоз в твоем саду, получились бы куда более подходящие властелины. Как может земляной червь вроде тебя вознестись и властвовать над гордым народом? Иди в хлев и оплодотворяй свиноматок, ты…

Речь Аурианы прервалась, потому что на ее горле сомкнулись руки Домициана, который действовал так, будто ему в кровь впрыснули порцию быстродействующего яда. Все злые демоны, скрывавшиеся в глубинах его мерзкой души, хлынули оттуда и вселились в его пальцы.

Раздавить горло, откуда идут эти возмутительные слова! Втоптать эту гадость в землю!

То, что она была невежественной дикаркой, ничего не знавшей о нем, женщиной, которую он еще несколько мгновений назад воображал пророчицей, делало ее слова еще более невыносимыми.

Ауриана корчилась в спазмах удушья. Преторианцы, не осмеливающиеся двинуться с места, в напряженном молчании наблюдали за происходившим, молясь про себя, чтобы он убил ее побыстрее и прекратил этот унизительный фарс.

Но вдруг в ушах Домициана прозвучал спокойный властный голос, который невозможно было проигнорировать.

— Прекрати сейчас же именем всего, что тебе дорого! Она не стоит этого!

Кто осмелился вмешаться? Домициан разжал пальцы, и обмякшее тело Аурианы в полуобморочном состоянии свалилось на руки преторианцев. А за его спиной стоял Марк Аррий Юлиан, внимательно глядя на него спокойными и умными глазами.

— Юлиан! Именем Немезиды, что ты здесь делаешь?

— Приношу свои извинения, — ответил Марк Юлиан, — за свое опоздание к обеду. Когда наш добрый Монтаний растолковал мне, что ты наслаждаешься десертом в саду, я сразу же бросился сюда, чтобы предупредить тебя, что десерт пропитан ядом.

И на лице Юлиана мелькнула тень издевательской улыбки.

— Очень занятно. Ты намереваешься перехитрить меня даже в любовных делах. Так что же?

— Любовные дела? Ты шутишь! Ты же попал в засаду.

Глаза Домициана ярко заблестели, излучая угрозу. В присутствии Марка Юлиана он всегда остро чувствовал впечатление, производимое им на других. Вот и сейчас к нему внезапно пришло ощущение потери своего достоинства. Это было сродни саднящей боли от свежей, открытой раны.

— На этот раз моему терпению пришел конец. Хватит испытывать его! Ты насмехаешься надо мной, обводишь меня вокруг пальца, Заставляешь меня выглядеть бродягой или разбойником с большой дороги. Я хочу навсегда избавиться от твоего присутствия. Плаций! — обратился он к центуриону преторианцев, бывшему в числе четырех стражей, державших Ауриану. — Арестуй его.

Плаций заколебался. Его лицо выражало крайнее смущение. На Домициана нашел один из часто случавшихся с ним припадков, и приказы, отдававшиеся им в таком состоянии, обычно никто не исполнял. Он опять превращался в маленького испуганного ребенка, на которого никто не обращал внимания.

— Взять его!

От этого хриплого крика заходились сердца людей. Лицо Домициана приобрело пурпурно-алый оттенок.

Плаций осмелился осторожно возразить Императору.

— Я арестую его, если тебе угодно, мой повелитель! Но ты должен знать, что этот человек, Марк Аррий Юлиан, только что спас тебе жизнь.

— Что ты несешь? — Домициан сделал шаг к Плацию, воззрившись на него, как на слабоумного. — Спас мне жизнь, так что ли? И как он это сделал?

— При помощи того страуса, что налетел на вас, — Плаций почтительно кивнул головой в сторону Марка Юлиана. — Он бросил эту птицу в женщину и от неожиданности у нее дрогнула рука. Мы не успели бы прийти на помощь. Ничто не могло в тот момент ей помешать. Мы, Рим и весь мир обязаны твоим спасением быстрому мышлению и действиям этого человека.

Домициан тупо уставился на Марка Юлиана. Постепенно слова Плация стали доходить до его сознания.

Марк Юлиан спас его жизнь? Никогда бы он не побился об заклад ни одним сестерцием, что Марк мог сделать это, особенно при таких обстоятельствах, когда он без всякого риска для себя мог просто не вмешиваться и дать ему погибнуть. А может быть, подозрения насчет него безосновательны? И он все еще любит своего Императора? Может быть, он и в самом деле один из самых верных друзей?

Домициан повернулся к Марку Юлиану.

— Как ты осмелился помешать мне наказать эту женщину?

Марк Юлиан отвесил ему небольшой официальный поклон, как и полагалось в такой ситуации.

— Если я обязан изложить свою точку зрения, то нам лучше поговорить с глазу на глаз.

В этот момент глаза Аурианы открылись. Вокруг была лишь черная тьма. Сначала она заметила пламя факела, которое сильный ветер отклонял в сторону. Им освещалось лицо человека, стоявшего за Императором. По его голосу она узнала мужчину, который совсем недавно приказал Домициану отпустить ее. Теперь сознание полностью вернулось к ней.

«Если бы не он, я бы погибла».

Она напряженно следила за этим человеком, призвав на помощь весь свой разум. Домициан тоже подвергся доскональному изучению. Но теперь ее охватил порыв радости, она почувствовала себя невесомой, созданной не из плоти и крови, а из чего-то эфемерного, похожего на рвущееся под ветром пламя факела.

«Моя кровь и мое сердце знают тебя, как узнается соплеменник, которого не знаешь в лицо».

Возле этого человека тот, другой, причинивший ей боль, казался большим недорослем. Его лицо привлекало своей одухотворенностью, правильностью и чистотой линий, Увидев его, Ауриана ощутила, что длившееся долгие годы одиночество подходит к концу. И это было похоже на острую, мгновенную боль. Она почувствовала невероятное родство их душ. Для их разума не могли стать преградой даже крепостные стены. Она увидела огонь в его глазах и поняла что несмотря на всю свою сдержанность, он сильно недолюбливает Домициана.

На миг Ауриана ощутила объятия священной тишины, прерываемой лишь порывами ночного ветра, который нес с собой благословение Фрии, Матери Всего Живого. Она увидела лицо умиравшего воина, упавшего под ударом ее меча, ставшего для него роковым. Это случилось в Рябиновой Роще, когда их племена встретились в решающей битве. Все это значило, что жизнь меняется, совершая полный оборот.

Там стоял человек, рожденный быть царем.

Марк Юлиан почувствовал на себе взгляд Аурианы и возблагодарил всех богов за то, что они наделили его силой воспротивиться желанию повернуться и смотреть на нее. Он приказывал себе не подавать вида. Как много сумела она понять из его разговора с Домицианом? Будет ли она презирать его, если узнает, что он был тем самым, кто помешал свершиться ее мести? Поймет ли она, что жизнь Императора была спасена только из необходимости спасти ее жизнь и жизни других людей?

«Кто бы мог подумать, Ауриана, что ты попытаешься сделать то, на что не хватает мужества ни у одного мужчины в этом городе! Но если бы тебе это удалось, они растерзали бы твое тело в клочья тут же, на месте, и твой поступок ознаменовал бы начало гражданской войны. И ты, и я хотим одного и того же, но этот способ совершенно не подходит».

Злость Домициана была похожа на кипящую жидкость, которая должна была когда-нибудь пролиться через край. Первыми на пути этого потока оказались преторианские стражи.

— Заковать ее! — рявкнул он.

Два преторианца надели на Ауриану тяжелые кандалы.

— А теперь убирайтесь отсюда все вы! — Домициан расхаживал среди стоявших перед ним стражей и придворных, резко жестикулируя. — О том, что случилось, не смейте говорить никому, даже женам, любовникам или любовницам, никому. И если только мне станет известно, что кто-то проболтался, все, кто здесь был, понесут тяжелую ответственность. Идите! Хватит стоять и пялить глаза, как идиоты.

Преторианцам показалось, что Император намеревался наказать свою верную гвардию куда суровее, чем эту дикарку, злодейку, пытавшуюся убить его. Марк Юлиан с удовлетворением заметил в их глазах выражение разочарования и недовольства, семена которого упали в подготовленную почву.

Когда они остались одни, Домициан обернулся и пристально посмотрел Марку Юлиану в глаза.

— Ну вот. А теперь говори, зачем ты выставил меня на всеобщее посрамление?

Ауриана напряженно вслушивалась в их беседу. Домициан на время забыл о ее присутствии, но Марк Юлиан помнил о ней.

— Я остановил тебя, чтобы ты не попал в еще более худшее положение. Если ты бы разделался с ней таким образом, под горячую руку, твои враги тотчас же раструбили бы на весь мир о том, что ты испугался ее слов, поверив в их правдивость.

Глаза Домициана чуть вздрогнули и подернулись слабой дымкой неуверенности, и Марк понял, что попал в точку. Император был готов признать правоту его аргумента. Но гнев этого человека еще не утих.

— При одной мысли об этой предательнице у меня закипает кровь! Кто угодно на моем месте, сделал бы то же самое.

— Я долго пытался убедить тебя в том, что она куда более опасна, чем ты думал. Называть ее действия предательством было бы неверно.

— А как бы ты назвал это покушение?

— Ее действия полностью вписываются в своеобразный кодекс чести этих дикарей. Она находится в прочном плену этих понятий. Согласно их представлениям в такой ситуации, должна пролиться кровь лучшего мужчины вражеского племени. Она ничего не могла с собой поделать.

Опять Домициан потерпел поражение в схватке интеллектов. Марк Юлиан произнес то, во что ему хотелось страстно верить. Он все еще жаждал ее наказания и в то же время испытывал невероятное желание оставить Ауриану в живых. Раздираемый этими двумя противоречивыми страстями, Император находился в состоянии крайней растерянности и нерешительности. Как было бы славно дать ей испить в полной мере из чаши ужаса и беспомощности. Но нет, лучше не это. Пусть она изменит свой образ мышления, окунется лицом в грязь и кровь, научится обожать его. Возможно, что случившееся на самом деле не было попыткой покушения. Разве зверь не следует зову своей природы? Может быть, этого зверя еще можно приручить?

Император взглянул на Ауриану и, схватив за полуразорванный край туники, разорвал ее до самого низа, полностью обнажив ее спину и нежные, округлые ягодицы.

— Возможно, ты просто зверь, хищница, — сказал он. — Тем более тебе следует отведать плетки. Если тебе повезет, я остановлюсь прежде, чей ты умрешь.

Ауриана закрыла глаза, склонила голову, но не произнесла ни звука.

— Я бы не советовал делать этого! — быстро вмешался Марк Юлиан, почувствовавший сильный зуд в своих руках, которые были готовы сами, помимо его воли вцепиться в глотку Домициана.

«Если он искалечит ее, его ждет смерть! Нет! Не выдавать себя!»

Домициан повернул голову и уставился на Марка Юлиана.

— Ты, проклятый педант и крючкотвор, любитель законности! Я вовсе не расположен выслушивать лекцию о принципах философии стоиков, от которой я погружаюсь в сон.

— Тебе и так не хватает пленных для процессии. Если ты покалечишь ее, у тебя их станет еще меньше, потому что ее соплеменники, которые сидят в лагере преторианцев, поднимут восстание, и их придется убить. Она для них все равно что святая, они любят ее и готовы ради нее отдать свои жизни. Если ты хочешь молчания тех, кто насмехался над этой войной, то оставь ее в покое.

К своему облегчению Марк Юлиан увидел вспышку отчаяния, сверкнувшую в глазах Домициана. Последовавшее за этим молчание наполнилось беззвучным смехом Аурианы.

— Никогда ты не вызываешь у меня большего презрения, чем в тот момент, когда твоими устами говорит разум, будь ты проклят!

Домициан произнес это с отвращением. Его виски заломило от страшной боли. Императору показалось, что в них вонзились кинжалы с острыми, длинными лезвиями.

— О, моя голова! Отвратительная женщина! Неблагодарный город! Здесь живут свиньи.

Он повернулся и злобно уставился на Ауриану, пробежав глазами по ее обнаженной фигуре похотливым, как у лесного сатира, взором. И опять, как и первый раз, вид ее стройных бедер, плавно переходивших в безукоризненно округлые ягодицы с бархатно-матовой кожей заставил его чресла запылать огнем. Сделав шаг вперед, Домициан, забыв обо всем, уже намеревался вонзить свою твердую как камень плоть в то место, которое было привычно для него в забавах с любовниками, и тем самым причинить одновременно унижение и физическую боль своей обидчице, но в последний миг замер на месте, почувствовав на себе странный взгляд Марка Юлиана.

— У меня возникла превосходная идея, как нам наказать ее. Эта выдающаяся злостность и страсть к войне требуют особого подхода. Ну что ж, все будет сделано после триумфальной процессии. В этом случае мы не потеряем ни единого пленника.

«С ней будет покончено, — ужаснулся Юлиан. — Что мне делать? Передо мной непреодолимая стена, однако я должен предпринять все, что в моих силах».

— Скажи-ка мне, Марк, дружище, тебе не приходилось бывать на Сентябрьских Играх? — проговорил Домициан, не сводя глаз с лица Аурианы.

— Лишь однажды на скачках, — спокойно ответил Марк Юлиан, но внутренне напрягся, чувствуя, как побежали по спине мурашки.

— Жаль, что ты не способен оценить удовольствие, доставляемое схватками на арене. Когда мы теряем возможность видеть, как жизнь борется со смертью в самом неприкрытом, элементарном виде, мы становимся вялыми и апатичными, как стареющие евнухи. Острие меча — вот где находится средоточие всех жизненных устремлений, квинтэссенция жизни. К сожалению, тебя не было на моем представлении, где я воссоздал осаду Трои. Подготовка к нему длилась месяцы. По моему заданию два архитектора построили замечательную модель стен Трои с люками. А если бы ты видел башню! Более высокого сооружения не существовало! Стены могли рушиться и подниматься. Мы даже сделали небольшие катапульты и осадные тараны. Четыреста гладиаторов погибли в этот день, и все — геройски сражаясь. Это было вдохновляющее зрелище.

Он повернулся к Марку Юлиану, и на его лице красовалась горделивая улыбка. Головную боль Домициана как рукой сняло, когда он погрузился в эти воспоминания.

— А знаешь ли ты, что у нас еще было, мой дорогой Юлиан? Женщины. Их было двадцать девять.

При этих словах он медленно провел пальцем по горлу Аурианы. Этот жест показался Марку Юлиану особенно отвратительным, словно Домициан имитировал перерезание глотки ножом.

— Они изображали амазонок, которые напали на греков у Трои. Сам Аристос выступал в одеждах Ахилла, можешь себе представить! Это невежественное животное, которое обладает такими же познаниями истории, как и бабуин. Все же кто-то сумел внушить ему кое-какие идеи, потому что он убил королеву амазонок Пентесилею и выколол ее глаза. Совсем как настоящий Ахилл в легендах. Грандиозно, не правда ли? И все это он сам придумал. Зрители устроили ему бурную овацию. Вся инсценировка задумана мною, и говорю тебе, Марк, не было ни одного зрителя, будь то патриций или плебей, кому бы она не понравилась. А женщины! Смотреть на сражающихся женщин — ни с чем не сравнимое удовольствие. Они показывают при этом отчаянную, кошачью ловкость и невероятное коварство. Уверяю тебя, женщины обладают просто свирепым инстинктом выживания, который мы недооцениваем.

Домициан пожал плечами и опять повернулся к Марку Юлиану.

— К несчастью, ни одной из женщин не удалось выжить. Поэтому мне придется подготовить новый отряд амазонок.

— Неужели ты всерьез говоришь об этом? Не может быть!

Теперь Марк Юлиан уже и не пытался скрыть ужас, прозвучавший в его голосе. Давно уже ему не приходилось испытывать приступ такой бессильной ярости, такого отвращения к жизни с тех пор, как насквозь пропахший мочой Луций Гранн вцепился в него и поволок туда, где ожидала смерть.

«И все, чем бы я ни располагал, богатством ли, которого не счесть никакому прокуратору, влиянием ли, которому все завидуют, дружбой знаменитых философов, библиотекой ли, что образует неприступные бастионы знаний — все это не имеет никакого значения, поскольку я не в силах спасти ее».

— Моя прелестная гадюка! — продолжал Домициан, не сводивший с Аурианы сурового взгляда. — Я выношу тебе окончательный приговор. Ты станешь гладиатором и будешь выступать на арене. Ну, а если в тебе пылает неистребимая страсть сражаться с мужчинами, то я отдам распоряжения на этот счет. Ты будешь биться за свою жизнь, пока из тебя не выветрится этот бойцовский дух, вся твоя высокомерная задиристость, — в глазах Аурианы мелькнул страх, хотя смысл сказанного дошел до нее не полностью. — Я постараюсь сделать так, чтобы ты позавидовала мертвым.

Последнюю фразу Домициан произнес зловещим шепотом.

«Если ты доживешь до того времени, чудовище, — подумал Марк Юлиан. — Ведь тебе сначала потребуется обучить ее всем премудростям гладиаторского искусства, чтобы все это выглядело позабавнее. А стало быть, у меня будет достаточно времени, чтобы подготовить твою смерть».

Марк Юлиан почувствовал крайнее отвращение к Императору, когда тот повернулся и фамильярно положил свою огромную ручищу на его плечо.

— Мой великий и добрый друг! Ты спас мне жизнь. Я не забуду этого никогда.

— Об этом пустяке не стоит даже говорить. Я просто удачно бросил страуса, вот и все.

— Ах! — и Домициан высокопарным актерским жестом сжал свои виски и опустился на каменную скамейку. — Кинжалы! Мою голову пронзили кинжалами! Это невыносимая боль.

Домициан казался теперь ниже ростом и совсем не был похож на Императора. Его скорее можно было принять за усталого и брюзгливого хозяина мелкой лавчонки.

— Посиди здесь, мой повелитель. Я кликну носилки, чтобы ты приказал отправить эту женщину назад в лагерную тюрьму. Я отменю также все аудиенции, назначенные на завтра.

— Великолепно. Я просто не знаю, что бы я делал без тебя. Ах, насколько спокойнее и приятнее быть простым ремесленником!

Храм с виллой связывала специальная линия. Дернув за шнур, можно было вызвать носилки, что Марк Юлиан и сделал. Они показались на тропинке через считанные секунды. Их несли восемь носильщиков, одетых в белую одежду. Носилки опустились, Домициан быстро и бесшумно забрался внутрь, и его унесли прочь.

Марк Юлиан пустился тем временем на поиски Плация и обнаружил того на посту у портика. Плаций был посвящен в заговор совсем недавно. Он был первым преторианцем, которого удалось привлечь на свою сторону. Именно Плаций предупредил его о том, что Ауриану должны были вечером привести сюда. Эту услугу Марк собирался вознаградить сотней серебряных денариев[17].

— Не слишком ли преждевременно? — шепотом осведомился у него Плаций.

Из-под золотого шлема в темноте виднелись лишь очертания массивной челюсти и глаза, похожие на маленькие, светящиеся угольки. Плаций все еще никак не мог успокоиться после того, как Домициан грубо оскорбил его достоинство.

— Это покушение — целиком дело ее рук, а не моих. Я же о нем ничего не знал, — быстро объяснил Юлиан. — Эту женщину необходимо доставить обратно в тюрьму. Не спеши подавать карету. Я хочу побыть здесь один.

Плаций кивнул с понимающим видом, не задавая лишних вопросов. Он полагал, что Марк Юлиан желает провести рекогносцировку храма и его окрестностей. Он мог быть использован как место приведения замысла заговорщиков в исполнение, когда настанет удобное время.

— Как ловко ты сумел обхитрить его, убедив не казнить эту женщину! — прошептал Плаций. — Это развеяло у моих солдат последние остатки уважения к нему. Ты ускорил созревание плода, и скоро его можно будет сорвать.

— Не испытывай мою известную скромность бременем такой похвалы. Иди. И не спеши.

Плаций криво усмехнулся и, резко повернувшись, исчез. Марк Юлиан же вернулся в небольшой храм Сильвания, где его ждала Ауриана, закованная в кандалы.

Несколько мгновений ему пришлось бороться с желанием унести Ауриану. Он вообразил себя героем из старой легенды. Глупость этой идеи была очевидна — им не удалось бы уйти дальше столба, отмечавшего первую милю. В конце концов времена теперь были совершенно иные. И если она будет когда-нибудь спасена, то вовсе не благодаря усилиям Геркулеса, а посредством тонких, тщательно продуманных интриг, требующих напряженной работы ума.

Марк остановился на расстоянии десяти-двенадцати футов от Аурианы. Она с опаской взирала на него, напоминая дикую, необъезженную лошадь, готовую пуститься вскачь при его приближении.

«Я должен быть готов, что она никогда не будет моей, что она может вполне возненавидеть всех мужчин и жить этой ненавистью».

Почти полная луна показалась над вершиной горы Альбан. Марку она казалась выцветшим от старости глазом ведьмы, летающей ночью на помеле. Сейчас этот глаз неотрывно следил за Аурианой. Сильный ветер не давал покоя веерным пальмам и раздувал всклокоченные волосы Аурианы.

Марк знал, что в окрестностях виллы рыскало много шпионов и соглядатаев Домициана и поэтому не мог с полной уверенностью рассчитывать на уединенную беседу с Аурианой в компании лишь пяти бронзовых змей, злобно взиравших на них из фонтана.

Ауриану пробирала дрожь — ночь была холоднее обычного. Марк снял с себя плащ и медленно двинулся к ней. Расстояние между ними, сокращавшееся с каждым шагом, воспринималось им как нечто живое. То, что он вначале принял за опаску в ее глазах, на самом деле было пытливым интересом. О, эти глаза! В них отразился неординарный, глубокий ум существа, воспитанного природой и ставшего ее лучшей частью.

Но он не мог проникнуть в ее мысли, и это тревожило его, вызывая целую гамму новых, неизведанных ощущений. Он подошел к ней совсем близко и тихим, осторожным движением накинул ей на плечи плащ, застегнув его на верхнюю застежку и стараясь не прикасаться к ней. После стольких надругательств в эту ночь Ауриана стала бы презирать его, прояви он хоть ненароком какие-либо страстные поползновения.

От ее волос исходил тонкий, сложный аромат хвои и трав, а кожа, покрытая золотым порошком, слегка поблескивала. Ауриана чуть закинула голову назад. Марк был выше ее ростом, но не намного. Она словно прикоснулась к нему взглядом своих больших, круглых глаз. Молчание, сохранявшееся между ними, было сродни вину, крепкому и теплому.

Марк нарушил его, когда увидел след удара плеткой. Взяв ее рукой за подбородок, Марк осторожно повернул голову, чтобы рассмотреть его получше.

— Свинья! — тихо пробормотал он.

— Такое сравнение оскорбительно для свиней, — ответила Ауриана с такой серьезностью, что он невольно улыбнулся. Ее голос напоминал ему звучание флейты.

— Я хочу помочь тебе, — сказал Марк, и ему показалось, что он протягивает ей дрожащую руку над пропастью, разделявшую их миры. — Я не собираюсь причинять тебе вред. И прошу тебя — не суди меня по остальным.

И скорее чтобы утешить ее, а не потому, что в этом была необходимость, Марк заботливо поправил на ней плащ, который оказался слишком велик и начал сползать с одного плеча.

— Я хотел бы, чтобы ты считала меня своим другом, но это, наверное, невозможно.

«Почему?» — прочитал он в ее глазах.

Он произнес свое имя. Ауриана медленно повторила его, словно запоминая произношение. Ее лицо помрачнело.

— Это имя известно мне. Так звали наместника, старого врага моего отца.

— Я его сын. По обычаям вашего народа я твой враг. Однако я предпочитаю разрушать вражду, а не наследовать ее.

Она окинула его серьезным, изучающим взглядом.

— Я считаю тебя другом, даже старым другом, хотя не могу себе этого объяснить.

— Я тоже не могу ничего объяснить, — сказал Марк, удивляясь ее простоте, бесхитростности и в то же время проницательности.

Он взволнованно продолжал:

— Мне нужно о многом тебе рассказать и сделать это как можно быстрее. Во-первых, твой ребенок жив. Во всяком случае нет причин предполагать обратное.

— В самом деле?!

— Да. Они солгали тебе, чтобы заставить открыть ворота. Им так и не удалось найти младенца. Когда наши солдаты пришли к озеру Альдер, то не нашли там никакого острова и никакой Рамис.

Марк Юлиан еще тогда понял, что проводник из местных германцев, действуя очень искусно, завел римский отряд не туда.

А вот Ауриана приняла это за доказательство силы колдовства Рамис, которая сделала остров невидимым. Внезапная радость, проникшая во все клетки ее тела, подействовала на нее опьяняюще. Она почувствовала необыкновенный прилив сил, будто в какую-то онемевшую часть ее тела вновь стала поступать кровь.

— Авенахар! — прошептала она. — Какой благословенный день! Она жива!

Ауриана отвернулась в сторону, на ее глазах заблестели слезинки. Затем она снова взглянула на Марка Юлиана, словно узнав его.

— Ты — тот человек, который пытался спасти меня в крепости во время штурма.

— Да.

— И все же, если бы я поступила, как ты хотел, — продолжала она, понимая, что речь ее звучит неуклюже, — ты никогда больше не увидел бы меня и ничего бы не добился этим, кроме опасности для твоей карьеры придворного.

— Нужно было выбирать между твоей смертью и свободой. Ничего иного мне не оставалось.

Сказав эти слова, он почувствовал какой-то толчок внутри. Сердце подсказало ему, что ее душа открылась и почти готова принять его, но еще оставалось какое-то сомнение. Она колебалась.

«А чего мне ожидать?» — подумал он, придя в отчаяние.

Глупо было бы думать, что большая любовь, даже если ее и почувствуют, вернется в той же мере.

— Пойдем, — мягко проговорил он. — Я отправлю тебя назад.

И тогда она рассеяла все его сомнения. Она быстро схватила его руку и сделала это с такой страстью и настойчивостью, что у Марка сразу же возникла уверенность в ее глубоком ответном чувстве. В этом жесте было не меньше интимности, чем в соприкосновении двух обнаженных тел. Это было слияние душ. Сломалась какая-то стена между ними, и они познали друг друга безгранично. Время радости в этот момент чуть было не оказалось для Марка Юлиана слишком тяжелым. Он чувствовал, как затягиваются все его душевные раны. Правы были философы, описывающие момент смерти как яркую вспышку, когда исполняются все заветные желания человека, момент, когда в душе человека поселяется любовь, а он сам становится любимым.

Ауриана закрыла глаза, отдавшись на волю чувства. Марк Юлиан наклонил голову и, подняв ее руку к своим губам, нежно поцеловал ее.

Ауриана шагнула к нему вплотную и уткнулась головой в грудь Марка, зарывшись в одежду носом, как это делают пони. Успокоившись, она прижалась к нему всем телом и замерла, найдя, наконец, умиротворение своей мятущейся душе. Этот внезапный переход к полному доверию вызвал у Марка Юлиана удивление и восхищение. Она была похожа на ребенка, никогда не знавшего обмана и обид, не сомневавшегося в том, что его любят. Разумеется, ей приходилось сталкиваться с отвратительными вещами. Остается тайной, откуда взялось у нее столько доверия?

Повинуясь безотчетному импульсу, он снял амулет с землей, висевший у него на шее. На какое-то мгновение у него возникла неуверенность. «Я сошел с ума, — думал он. — Амулет был со мной всю мою жизнь. Мой отец почитал его. В этой горсти земли сохранилась и частичка его души. Амулет помог мне выбраться из Гадеса и вывел меня на просторную дорогу в жизни».

Но он все же одел амулет на шею Аурианы. Именно там ему было место.

Ауриана поднесла амулет к факелу и при его свете посмотрела на подарок, а затем на Марка.

— Кто ты такой, если у тебя есть это? — шепотом спросила она.

— Я тот, кого ты видишь. О том, как он мне достался, я расскажу тебе в следующий раз.

— Как это могло случиться? У меня был точно такой же амулет еще до того, как я впервые обагрила кровью свои руки. Мне… мне нельзя его носить! Я потеряла это право.

— Кто тебе это сказал? — спросил Марк Юлиан, улыбаясь. — Я не успокоюсь, пока ты не возьмешь его.

Она задрожала всем телом. Опять запахло смолистой елью, горевшей в костре, и ей почудилась фигура в черном балахоне с накинутым на голову капюшоном, которая нараспев произносила волшебные, дарующие жизнь слова.

«То, что я увидела — это священное зрелище. Оно означает, что Рамис открыла глаза и посмотрела на меня. Я сошла с ее тропы. Неужели мне опять удалось набрести на нее? А может быть, этот человек послан мне богами наставить на путь истинный?»

Откуда-то совсем близко послышались громкие голоса и звон металла. Повозка, на которой должны были увезти Ауриану в тюрьму, находилась где-то рядом.

— Плаций! — позвал Марк Юлиан громким голосом, чтобы усыпить любые подозрения, которые могли возникнуть у других преторианцев. — Помоги мне донести ее. Она потеряла сознание и не двигается.

— Я твердо намерен вызволить тебя оттуда, — прошептал Марк Юлиан, прижавшись к ней щекой. — Или я сделаю это, или погибну. Не беспокойся, я не позволю им использовать тебя в качестве гладиатора для ублажения их кровавых инстинктов. Будь терпелива и не перечь им. Император не должен догадываться, что я помогаю тебе. Пока во мне бьется сердце, я буду бороться за твою свободу.

В зарослях олеандра появились светящиеся точки факелов.

— Сделай вид, что ты упала в обморок, — шепнул Марк Юлиан.

Ауриана повиновалась. Он поймал ее тело как раз в тот момент, когда за его спиной раздались шумные шаги Плация и двух преторианских стражей.

Ауриане показалось, что она упала в поток теплой воды, принявший ее и понесший дальше. Сквозь полузакрытые веки ей была видна луна, чье присутствие и нежный мягкий свет как бы подтверждали, что она все еще здесь и все еще ждет.

А затем в ее мозгу змейками заструились, побежали тайные, быстрые, как лань, мысли. Она точно знала, что их посылает Фрия: «Твоя судьба изменилась. Все умирает, чтобы снова воскреснуть. То, что ты познала во тьме, теперь познаешь наяву».