Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 28

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2435
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 28

Зима тянулась медленно в лагере хаттов, а охотники не поспевали заготовлять мясо для пропитания воинам и мирному населению крепости. Домициан все рассчитал правильно — голод действовал лучше мечей и дротиков легионеров. Каждый день из крепости посылались команды охотников, которые по пояс в снегу рыскали вокруг в поисках дичи. Иногда они добывали косулю, искавшую корм, иногда натыкались на стадо лосей с молодым приплодом, а однажды им попался молодой зубренок, выбившийся из сил и брошенный сородичами. Не брезговали они и более мелкими созданиями: рыжевато-красными белками, резвившимися после рассвета, тетеревами и куропатками, прыткими зайцами, разукрасившими снег своими замысловатыми следами. Их выдавали черные кончики ушей, выделявшиеся на белом фоне. Но несмотря на все усилия охотников, почти круглые сутки пропадавших на холоде, продуваемых бешеными ветрами и засыпаемых снежными вьюгами, после наступления третьего полнолуния, считая с конца первой половины зимы, обитатели Пяти Родников получали пищу лишь один раз в два дня.

Ночью к крепости подходили волки и громко выли. Ежедневно обнаруживалось, что еще несколько воинов сбежали, страшась голодной смерти или предстоящей битвы. Ауриана радовалась снегу, так как он делал невидимыми тела беженцев, усеявшие весь лес и ставших пищей волкам. Их останки покрывал слой снега, сияющий своей белизной. Никогда еще она не видела такой борьбы за выживание.

Стаи ворон лихорадочно рылись в снегу, выискивая хоть что-нибудь. Повсюду валялись обглоданные скелеты лосей. Из-под снега торчали их белые серповидные ребра, мясо с которых дочиста ободрали люди и после них обглодали волки.

«Зима скоро убьет нас так же, как она убила этих зверей».

В укреплении хаттов стояла тишина, лишь изредка прерываемая негромкими возгласами часовых или звуками какого-нибудь внезапного движения. Целые дни проходили словно в летаргическом сне или за игрой в кости, ставками в которой были кусочки сушеной лосятины или зубрятины. Многие впали в состояние, похожее на зимнюю спячку. Скорчившись от холода в своих палатках из шкур, они часами не двигались. Некоторые даже теряли разум. Зигвульф походил на жеребца, застоявшегося в конюшне. Он расхаживал по крепости и постоянно нарывался на драку. Однажды он убил человека, который в шутку обвинил его в намерении «перебраться через стену», то есть дезертировать. После этого все его стали избегать. Коньярик устроил состязание охотников, в котором победителем был тот, кто добыл больше всех дичи. Он сам принимал в нем активное участие и часто побеждал. Ателинда скинула с себя скорлупу одиночества, в которой замкнулась после смерти Бальдемара, и походила на мать, у которой вдруг появилась тысяча детей. Она сутками напролет терпеливо сидела у постелей больных, рассказывая им легенды и перевязывая раны. Обычно спокойная и флегматичная жена Витгерна Турид теперь все время плакала, и ее шестой ребенок родился мертвым. Витгерн нес караульную службу и вызывался стоять на часах гораздо больше, чем был обязан, лишь бы держаться подальше от Фастилы, проявления любви которой к нему становились все более агрессивными. Остальное время он проводил, сидя в своей палатке и, отгородившись от всех своей тоской, сочинял любовные песни, которые сам же и исполнял под металлические звуки своей видавшей виды лиры. Эти песни вызывал к жизни образ Аурианы, но Витгерн боялся себе в этом сознаться.

Ауриана чаще всего проводила время в одиночестве, стоя на стене за частоколом — одинокий часовой, с волнением и тревогой вглядывающийся вдаль, на юго-запад. Если бы усердное бдение могло уберечь от врага!

В то время, как Ателинда утешала престарелых и больных, Ауриана воодушевляла воинов. Время шло, и ее образ становился все более загадочным и таинственным. Когда она, не зная усталости, расхаживала вдоль частокола, многие думали, что скрывавшийся в ней великий мрачный дух был унаследован от избранниц погибших, боевых дев-призраков, полувоинов-полулебедей. Она освещала путь к мщению. И если Ателинда выступала в роли хранительницы жизни, то Ауриана символизировала смерть во имя общего дела. Она придавала смысл их пребыванию здесь. Без нее эта крепость в случае прихода римлян станет местом массового побоища, а с ней она превратится в жертвенный храм.

Каждый день она вставала до рассвета, всегда бодрая и энергичная, будто бы и вовсе не ложась спать. Оставшись одна в палатке, она совершала обряд Рамис перед огнем и молилась Фрие, чтобы та утешила и уберегла Авенахар. Затем она одевала свой серый плащ, натягивала на ноги подобие сапог из шкур и отправлялась в очередной обход по глубокому снегу, осматривая склады, и проверяя, как идет работа по укреплению стен. Затем, присоединившись к воинам, она метала копья по мишеням на специальной площадке. Ауриана безошибочно угадывала тех, кто падал духом, и, оставшись с таким человеком наедине, ободряла его. Ее слова действовали как целебный мед и заряжали энергией как душистый, только что испеченный хлеб. Ночью она ложилась спать последней, обессиленно падая на соломенную подстилку. От постоянного недоедания ее глаза приобрели особый блеск. Даже Ателинде не было известно, как голодала ее дочь. Ведь для того, чтобы поддерживать жизнь в двух римских трибунах, Ауриана регулярно отдавала им часть своей доли и делала это тайно. Позаботилась она и о том, чтобы с ними обращались соответственно их рангу.

К своему собственному удивлению впервые в жизни она со страхом ждала весну. Ей было ясно, что обещание вечной жизни не сбудется и что свобода растает вместе со снегом. Весна же ворвалась в жизнь обитателей Пяти Родников быстро и неожиданно. Первыми о ней возвестили своим клекотом лебеди.

Положение хаттов ухудшилось. Теперь они получали пищу только каждый третий день. Священник по имени Груниг приказал разломать пустые лари, где раньше хранилось зерно, и выставить их под открытым небом, чтобы боги могли видеть их беду. Фастила жевала кору — от этого притуплялось ощущение голода. Вокруг Беринхарда Ауриане пришлось выставить охрану, иначе к нему могли подкрасться ночью и убить на еду. Собаки в крепости стали исчезать одна за другой. Даже крысы во избежание близкого конца почти все оставили зимовку.

У каждого в мыслях было только одно — еда. Каждый круглый камень напоминал хлеб, каждая лужица воды вызывала ассоциации о густой, наваристой похлебке. Одежда износилась до нитки, поэтому надевали на себя все, что имели и так ходили, спасаясь от холода, под несколькими слоями тряпья. По ночам люди сбивались в большие кучи. От высокомерия не осталось и следа — перед голодом все были равны, что жена вождя, что рабыня.

Однажды утром, когда снега начали отступать и обнажили безобразные проплешины из черной грязи с первыми побегами зелени, Труснельда увидела, как орел, отливавший на солнце золотом, уронил в траву за стенами крепости израненного и окровавленного горного кота. Очевидно, нести его было не по силам властителю небес. Орел взмыл вверх, энергично махая крыльями, и исчез в глубокой небесной синеве.

— Мы — это тот горный кот, — объясняла вечером Труснельда всем, кто собрался около главного очага. — А Рим — орел. Случившееся говорит о том, что нас схватят и понесут. Нас сильно поранят, но в конце концов упустят, и мы будем жить свободной и вечно молодой жизнью.

Мало кто из ее слушателей поверил этим предсказаниям. Ауриана подумала, что для многих приход римлян стал бы благословением. Ведь своих рабов они по меньшей мере регулярно кормили.

Ночью на Совете Воинов долго обсуждали, стоит ли высылать из крепости отряды для устройства засад на случай проникновения римской кавалерии к Пяти Родникам. Главным затруднением были тропы, кое-где еще не очистившиеся от снега, поэтому был риск, что воины, напавшие на римлян, не сумеют быстро отступить. Произошло резкое столкновение мнений, но решение так и не было принято. Это чрезвычайно тревожило Ауриану.

Наконец, после четвертого полнолуния, задолго до того, как лучи солнца озарили верхушки пихт, стоявших перед восточной стороной крепости, пятнадцать разведчиков покинули ее. Им было приказано узнать, где римляне. Вернуться они должны были в сумерках независимо от успеха поиска. Самым большим успехом, конечно, было бы обнаружить, что римлян нет. Это бы означало, что римлянам не удалось узнать о месте нахождения хаттов, которые в этом случае получили бы возможность восстановить силы после мучительной зимовки и подготовиться к встрече врага.

Наступил вечер, но ни один из пятнадцати разведчиков не вернулся. У Аурианы появился неприятный холодок под ложечкой в предчувствии беды. Витгерн и Зигвульф, а также другие воины, знавшие о разведчиках, старались не показывать виду, но в глубине души у них тоже была тревога. Жена Витгерна догадалась о неприятностях по хмурому лицу мужа.

Ателинда тоже почувствовала, что произошло что-то серьезное. Ауриана попыталась рассеять ее страх, утверждая, что воины наверняка попали в засаду, устроенную херусками, не успев добраться даже до Волчьей Долины. Однако сама она отлично знала, что каждый разведчик пошел своей дорогой. Обе женщины почувствовали нависшую над всеми грозную тень, которая была темнее самой темной ночи.

Но вот предзакатное солнце в последний раз коснулось своими красновато-золотистыми лучами зарослей рябины, которая росла вдоль западной стены крепости. В этот миг один из стражей, находившихся на стене, издал отчаянный вопль. Затем послышался приглушенный голос Коньярика:

— Ауриана, иди сюда!

И вдруг закричали все стражи. Кое-кто зашел в своей дерзости так далеко, что стал упрекать Водана в предательстве, другие же упрекали Фрию. Некоторые стали звать родственников, чтобы те посмотрели вниз.

Ауриана взлетела на стену как птица, не воспользовавшись даже лестницей. Кто-то сверху протянул ей руку, и этого оказалось достаточно.

Даже вид огнедышащего дракона не смог бы привести ее в такой ужас. Перед ней на обширной равнине, имевшей слабый наклон к югу, зажглись тысячи красных точек, испускавших неровный дрожащий свет и струи дыма. Ауриана прекрасно поняла, в чем дело. Это были костры легионеров, на которых они варили ужин. Они располагались на равнине ровными линиями.

Римляне пришли. И пришли неожиданно быстро.

Ауриана шла мимо воинов, вставших на колени и потрясавших кулаками, обратив лица к небу. Некоторые замерли на месте, некоторые с ужасом взирали на открывшееся зрелище.

— Такова воля Фрии, — вымолвила она. — Ожидание закончилось.

Она остановилась перед безликим деревянным идолом, изображавшим Фрию, который был изготовлен из куска отполированной рябины. Стражи на минуту утихли, напряженно наблюдая за выражением ее лица, окрашенного закатом в багровый цвет. Наклонив голову, она возложила ладони на деревянного идола. Несколько воинов на какую-то долю секунды даже поверили в чудо, которое ей якобы предстояло совершить, и ожидали, что вот-вот костры римлян исчезнут, как дурное наваждение. Но Ауриана просто молилась, и ярость, с которой она это делала, опять захватила людей, подчинила себе, оказав на них воздействие огромной, силы.

— Ты, кто есть чистый свет луны! — речитативом говорила она, постепенно повышая свой дрожащий от волнения голос. — Ты, кто есть тьма и свет, соединенные во всемилостевейшем теле, так же, как жизнь и смерть. Прими нас в свои объятия! Утешь нас и ороси своими золотыми слезами, одари нас миром, тем божественным миром, который в начале и конце времен бывает оттого, что ты кротка и милосердна.

Экстаз, в который впали те, кто слушал молитву Аурианы, был недолог, всего несколько мгновений. После этого он растворился, как утренний туман. Внизу суетились все обитатели крепости, выглядевшие озадаченными и перепуганными. Они задавали вопросы, на которые никто не мог ответить.

— Оленина! — воскликнул Коньярик, потрясая кулаком в сторону костров на поле. — Да будут они прокляты! Эти злодеи варят оленину и пекут хлеб!

Оба запаха распространялись по воздуху отдельно друг от друга, не смешиваясь. В них воплощались самые заветные мечты защитников крепости.

Ателинда тоже вскарабкалась наверх посмотреть на римлян.

— У них есть все! Они покорили все народы земли! — воскликнула она.

— И чего эти ненасытные твари позарились на нашу крапивную похлебку и пустые рога!

Ауриана увидела, как сквозь толпу к ней пробивается Торгильд, и громко приказала ему сверху:

— Ломайте хижины и повозки. За ночь мы нарастим стены.

Торгильд кивнул, и при свете факелов закипела работа. Прятаться в темноте не имело смысла, кого этим можно было обмануть? Все, кто мог стоять на ногах, вышли на работу. Люди трудились, пока не падали от усталости. Многие засыпали прямо на стенах, убаюканные грезами о хлебе и оленине.

За ночь удалось положить по нескольку новых венцов бревен.

Далеко за полночь Ауриана обнаружила, что Ателинда все еще не спит. Они уселись вместе под одним рваным одеялом, тесно прижавшись друг к другу.

Палатка Аурианы была поставлена между стойлом ее коня Беринхарда и плетеной клеткой, где содержались заложники. Это было сделано с таким расчетом, чтобы можно было наблюдать за тем и за другим. Казалось, что души, придававшие этим пленным трибунам человеческий облик, давно покинули их тела и отлетели в неизвестность, а в эти беспокойные, бегающие по клетке создания вселился дух каких-то мелких животных. Если они и чувствовали близость свободы, то внешне это было совершенно незаметно.

Ночь выдалась безлунной. Ауриана не видела свою мать, но ощущала ее тепло и слышала ее голос.

— Ты должна поспать, — проговорила Ателинда.

— Знаю. Но мне нужно успеть попрощаться со всем, что здесь есть.

— Не хотела бы я умереть в этом месте, — тихо сказала Ателинда. — Наши кости обгложут звери, и никто не споет по нам поминальных песен.

— Пусть птицы их пропоют.

Ауриана примостилась головой на плечо матери. Ее тело уже все напряглось и ждало часа смертельной битвы. Но Ателинда знала, что ее дочь вовсе не ощущала в себе столько отваги, как о том можно было судить по ее словам.

— Хотя нам и суждено завтра погибнуть, — продолжала Ауриана, и ее голос словно ломался, — я не думаю, что наш народ исчезнет с лица земли. Однажды Рамис сказала, что… грядет время, когда наша кровь перемешается с кровью других, и после того, как минует время, равное жизни девяти поколений, мы одержим над ними победу, и они станут нашими рабами.

— Ах, как бы мне хотелось тогда воскреснуть.

— Послушай, мать, она сказала еще и то, что мы можем возродиться в их образе, а не в нашем.

— Какое странное понятие!

— Мать, я ничего в этом не понимаю. Даже когда мне кажется, что все ясно, в этот момент жизнь поворачивается новой стороной, обнажая еще одну, более ужасную маску… Почему все мы должны так страдать? Наверное, на мне висит какое-то проклятье!

— Нет! — Ателинда обхватила лицо Аурианы обеими руками и пристально посмотрела ей прямо в глаза. В этом взгляде Ауриана почувствовала необычайную силу. Теперь она была дочерью Гандриды, притоком великой реки, несущей силу, которую породила сама земля. — Никогда больше не говори так! Я могу распознать и невинное сердце, и проклятое. Сначала Херта, а затем Одберт смешали гребя с грязью и кровью, но эта грязь так и не пристала к тебе… Ты живешь с честью и умрешь с честью, как гордый лебедь, как белоснежная лилия. Как ты можешь этого не знать?

Ауриана не могла больше сдерживать рыданий, которые сотрясали ее тело. Странно, но эти ритмические конвульсии принесли ей облегчение, освободив от огромного нервного напряжения. Она изо всех сил старалась не шуметь, чтобы не разбудить тех, кто спал поблизости. Нежные, почти неощутимые прикосновения материнской руки были подобны легким колебаниям осеннего листа. Затем Ателинда с силой схватила ее за руку. Когда все слезы были выплаканы, Ауриана почувствовала внутри себя успокоительную пустоту.

— Пророчество Хильды оказалось неверным. Я не в силах спасти даже блоху, — сказала она.

— Ты неправа, — ответила мать. — Ты — живой щит. Я вижу, что твой дух изменился с тех пор, как ты побывала на острове у Рамис… Твои глаза источают божественный свет. Неужели ты не замечаешь, как он укрепляет сердца поддавшихся смятению, даже если и не может уберечь их плоть.

Вдруг в темноте раздался стон. Где-то поблизости рожала женщина. Ауриана подумала о мягком, мокром комочке жизни, который скоро появится на свет и тут же будет уничтожен свирепым и безжалостным миром.

«Авенахар! Может быть, и тебя сожрало ненасытное пламя этой войны? А я-то думала увидеть тебя еще в конце прошлого лета!»

— Нет, я этого не замечаю, — наконец вымолвила Ауриана. — Иногда, однако, когда я долго смотрю в огонь, по биению крови в моих жилах чувствую, что он — часть моей жизни. И если бы нам удалось увидеть жизнь во всей полноте, мы бы все поняли.

Наступила тишина, в которой обе женщины особенно остро почувствовали отчаянную безысходность своего положения.

Где-то неподалеку стрекотал козодой.

— Ауриана! — Ателинда рискнула первой нарушить молчание. Она чувствовала себя человеком, ступившим на узкую доску, переброшенную через пропасть. Ауриана застыла в напряженном ожидании.

— Мне… нельзя попадать в плен, — продолжала Ателинда. — Ведь из меня сделают невольницу. Скажи, что ты понимаешь меня! На рассвете я попрошу у Труснельды яд.

— Только не это, мать! Не покидай меня!

— Дочь, не пытайся отговорить меня. У нас нет никакой надежды на победу.

— Я никогда бы и не стала этого делать. Не мне оспаривать волю Парок[4]. Пусть боги сами вынесут приговор! — она схватила руку матери и прижала ее к щеке. — Умоляю тебя! Ведь у меня осталась ты одна. Все, кого я любила, уже давно мертвы!

Ателинда тяжело вздохнула.

— Ну что ж, ради тебя, дитя мое, я согласна пожить еще немного. Однако, когда легионеры ворвутся в крепость, придет мой черед.

Она крепко прижала руку Аурианы к своей груди, ласково поглаживая ее голову. В таком положении они и заснули. Ауриане снились обиталища троллей, землетрясения, пляшущие стены, на которых отражался огонь, и замогильные голоса, умолявшие о помощи.

Проснувшись, она увидела людей, спящих на земле в предрассветной темноте. Осторожно, чтобы не разбудить мать, Ауриана высвободилась из ее объятий и зажгла факел от главного очага. Она стала таскать воду из колодца и поливать ею ворота на случай, если римляне подожгут их. Вскоре от сна очнулись Витгерн и Зигвульф, которые молча присоединились к ней, и работа пошла гораздо быстрее.

Тем временем в ряды бодрствующих вставали все новые и новые люди — дружинники Зигвульфа и воины Аурианы. Их кипучая деятельность сопровождалась гвалтом потревоженных сорок и соек, словно этот рассвет ровным счетом ничем не отличался от других, когда хатты под такое же пение занимаются своими привычными делами — охотой, землепашеством или устройством очередного праздника.

Всех, кто не мог сражаться — стариков, женщин и детей — Ауриана отправила на северную сторону крепости, где отвесные склоны возвышения, на котором стояла стена, не позволяли римлянам штурмовать здесь Пять Родников.

Она заметила Сунию, сидевшую на полу в полумраке одной из хижин. Она смотрела на Ауриану, которая, подойдя, взяла ее за руку.

— Суния, ты была замечательной, верной подругой.

В ответ та робко улыбнулась.

— Ты не дашь мне клочок своего плаща?

Поколебавшись немного, Ауриана вынула кинжал из кожаных ножен и, надрезав плащ, оторвала около кромки небольшую полоску.

— Намочи ее своей слюной.

У хаттов было убеждение, что в слюне заключается частица души ее хозяина. Что ж, если с этим сомнительным амулетом Суния будет чувствовать себя гораздо спокойнее, зачем отказывать ей в этом последнем утешении?

— В небесном храме мы будем сидеть порознь, — проговорила Суния, потупив глаза. — Мое место будет среди невольников, а твое — рядом с Бальдемаром. Поэтому мы попрощаемся сейчас. Навсегда.

— Суния!

Ауриана придвинулась к женщине, и та обхватила ее руками. В это миг раздался крик часового, от которого все замерли.

— Смотрите! Они уже приготовились к штурму!

Ауриана оставила Сунию и поспешила на стену. Сквозь клубившийся по земле предутренний туман, пробиваемый слабыми еще солнечными лучами, взору предстал легион, построившийся темным, зловещим прямоугольником на расстоянии троекратного полета стрелы. Тускло поблескивали щиты и торчали ровные ряды копий. Это был единый, хорошо отлаженный организм, штурмовая машина, обладающая большими возможностями.

Фланги римлян прикрывала кавалерия, а в недалеком тылу стояла наготове резервная колонна, которую почти не было видно из-за тени от высоких рябин, казавшихся черными в предрассветных сумерках.

От этого зрелища у одних сердце ушло в пятки, а у других, наоборот, стало работать с удвоенной энергией. Кто-то хладнокровно и не спеша взялся за оружие, а кто-то побежал, сорвавшись с места и спотыкаясь о кухонную утварь, дрова и разбросанные вокруг обглоданные кости. Дружно завыли, захныкали дети. Часть воинов, не ожидая в будущем ничего хорошего, принялась поглощать неприкосновенные запасы пищи. Им хотелось в последний раз наесться досыта, чтобы не умирать на голодный желудок. Но таких было меньшинство. Остальные вряд ли были способны проглотить хотя бы ложку жидкой каши и совершенно не обращали внимания на то, как их долю поедают другие.

Ателинда отдала Ауриане засохшую краюху просяного хлеба. Та взяла ее, чтобы не обидеть мать, и незаметно спрятала в складках своего плаща.

Уже были наготове лоханки, корыта, глиняные сосуды, наполненные кипятком и расплавленной смолой. Пора было нести их на стены, чтобы обрушить на головы врагов. Зигвульф приказал раздать весь запас копий. Ауриана распорядилась, чтобы женщины, имевшие навык в военном деле, собирали камни любой величины и складывали их в кучи вдоль частокола. Эти кучи напоминали ей надгробные пирамиды.

Все это время она не спускала глаз с часовых, которые в случае движения римлян должны были затрубить в рога.

Она разыскала Зигвульфа, и вместе они отобрали из своих воинов самых искусных копьеметателей и разместили их за частоколом. Смола и кипяток уже были на стенах. Основная масса защитников крепости, которых было около четырех тысяч, расположилась на площадках для метания копий и была резервом для замены павших. Эти люди скорее смахивали на привидения — изможденные и одетые в лохмотья.

Затем Ауриана оседлала Беринхарда и проехала на нем по периметру крепости, высматривая наиболее уязвимые места. Ее душу терзали невыносимые страдания, переходящие порой в гнев, помутняющий рассудок, иногда ее покидало чувство реальности, которая таяла, словно дым, уступая место мечтам. У нее появлялось чувство, что все происходящее — сказка. Она словно находилась у костра, у главного очага племени и была в плену образов, навеянных услышанной легендой. Может быть, за стенами и не легион вовсе, а какой-нибудь мираж, плод воображения человека, пережившего трагедию.

Стена уже была густо усеяна воинами, стоявшими плечом к плечу. Порывы ветра ударяли им в лица, их коричневые плащи торжественно развевались по ветру. Лучники стояли между копьеносцами, держа наготове луки с просмоленными стрелами.

Проезжая между двумя обвалившимися колодцами у восточной стены, Ауриана заметила приближающегося к ней человека, который прежде ей не встречался. Очевидно, это был музыкант — на одном плече у него висела хорошо отполированная лира с красивым, причудливым орнаментом, изображавшим змей в винограднике. Этот человек схватил Беринхарда за уздцы и уставился на Ауриану смелым, но почтительным взглядом. Его вполне можно было причислить к юным героям, настолько привлекательным был его облик, выражавший молодость и силу, если бы не лицо — слишком удлиненное и худое. Поражали его глаза — они светились, как у совы. Казалось, что он смотрел в обе стороны сразу.

— Кто ты и что здесь делаешь? — резким тоном спросила Ауриана.

— Я — Иота, величайший песенник всех времен. Прибыл от двора короля Кромера, над которым ты одержала славную победу, да будет прославлено твое имя!

Эта похвала почти не тронула ее, потому что была слишком примитивной. Она часто слышала подобную лесть от бойких на язык чужестранных путешественников.

— Для своего посещения ты выбрал не самое удачное время. Мы имеем дело с врагом, который не отличается уважением к благородным музыкантам. Из тебя сделают раба.

— Или убьют, что не менее вероятно. Но я пришел сюда, чтобы увидеть твое лицо, Ауриана, прежде чем меня настигнет смерть.

Эти слова застали ее врасплох. Не так часто ей приходилось встречать такое проявление высочайшего уважения, которого она удостоилась среди соседних племен. Скорее всего, даже победу Зигвульфа приписывают ее военной удаче.

Но в голове у нее, было совсем другое. Ей хотелось сказать: «Посмотри на смертную, поверженную в прах. Наверняка мой вид рассеет все твое восхищение мной. Сегодня меня ждет одинокая смерть вдали от моего ребенка. Это крушение всех моих планов и надежд»

Но этот человек, казалось, видел лишь былое величие.

— Ты оказываешь мне большую честь, чем я заслуживаю, — ответила она, почувствовав некоторую неловкость, а затем добавила с улыбкой. — Если мне суждено жить в твоих песнях, то ты должен сам остаться в живых. Уходи сейчас же и спрячься в колодце за навозной кучей.

Она тронула коня, но Иота не пошевелился. Его пристальный неподвижный взгляд обжигал ей спину Ауриана обернулась.

— Иота! Берегись почитания других, это обман разума. Когда ты будешь петь свои песни, не забывай об этих, кто не сбежал от смерти.

И она указала на свое жалкое войско. Иота кивнул, не сводя с нее глаз.

Ауриана проехала мимо плетеной клетки с двумя живыми еще заложниками и отдала им просяной хлеб, который не лез ей в горло. Постояв около клетки, она увидела, как эти трибуны, приняв хлеб без малейших признаков благодарности, разделили его между собой и съели. Она как бы говорила им своим взглядом: «Вот так я обращаюсь со своими врагами». Один из них уставился на нее в ответ. Он был закутан с головой в попону, и лишь два уголька глаз светились из этой серой, бесформенной массы. Своим немигающим взглядом это существо больше напоминало ящерицу. Ей было понятно, что этот римлянин считал такой поступок проявлением благоразумия, а не добродетели, желания, чтобы они заступились за нее, когда она окажется во власти его товарищей по оружию.

Чуть позже Ауриана проехала перед воинами и спешилась рядом с Гринигом, который уже начал ритуал освящения войска перед битвой. После того, как Гриниг окунул церемониальное копье в котел с кровью коня и, обратив его к Водану, начертил в воздухе знак победы, Ауриана разорвала кожаный мешочек, содержащий в себе пепел белой коровы и кота, принесенных ею в жертву осенью. Вознося молитву Фрие, она стала бросать пепел по ветру, осыпая им войско.

— Сюда скачет какой-то всадник! — прозвучал с палисада голос Зигвульфа.

Ауриана взобралась на стену. В самом деле, от плотной массы легиона отделился всадник и поскакал к крепости. Когда он приблизился, все узнали Сигго, дальнего родственника Зигвульфа. Этот Сигго попал в плен четыре года назад и служил теперь во вспомогательной кавалерии Восьмого легиона Августа.

Воины на стене хмуро приветствовали Сигго, который уже подскакал к стене и остановился внизу под ними. Ауриана услышала, как Зигвульф презрительно отозвался о «глупом петушке, который променял свою честь на коня в крысиной сбруе».

На Сигго был золотистый шлем с длинным желтым пером и замечательной работы латы поверх короткой, расшитой алым кожаной куртки. Конь был под стать всаднику — уздечка и чепрак поблескивали бронзовыми медальонами, покрытыми разноцветной эмалью. Голову животного защищала парадная бронзовая маска с откидывающимися щитками для глаз.

Все уставились на него в молчаливом восхищении, смешанным с завистью. Конь в этих доспехах выглядел таким же воином, как и его хозяин.

Сигго снял шлем, открыв всем свои светло-рыжие волосы, коротко остриженные и причесанные вперед, как было принято у римлян. Кроме того, все заметили, что посланец римлян выглядел очень здоровым и упитанным.

— Я буду говорить с дочерью Бальдемара! — напыжившись, важно заявил Сигго.

— Я здесь, Сигго! — ответила ему Ауриана сильным и звонким голосом.

В это время посланец римлян всматривался в своих бывших соплеменников, а теперь врагов. Он был потрясен их состоянием. Они были похожи на пещерных людей, не знавших нормальной жизни. Их мрачное, зловещее молчание выводило его из себя. Он и парламентером-то согласился быть только потому, что его обещали сделать офицером. К тому же он рассчитывал, что осажденные не тронут его из-за кровного родства. Однако теперь он видел, что этот расчет мог и не оправдаться. Голод и страх смели напрочь все условности древних обычаев. Они сделали из защитников крепости одержимых, которых теперь не удерживало ничто, кроме смерти.

«Интересно, — подумал Сигго, — отомстят за меня мои новые братья, если эти люди на стене убьют меня?» И в душе его была изрядная толика сомнения.

— Ауриана! — начал Сигго, поборов в себе желание повернуть коня и ускакать прочь. — Сопротивление бесполезно. Ты должна открыть ворота. Они нашли твоего ребенка.

Из груди отважной женщины вырвался негромкий крик, услышанный, правда, лишь теми, кто находился совсем близко от нее. Но это тяжелое известие не заставило Ауриану впасть в растерянность. Напротив, все свидетельствовало об обратном: и гордо поднятая голова, и прямой взор, полный ненависти к врагу.

— Ее зовут Авенахар, не так ли? — продолжал Сигго. — Темноволосая девочка чуть постарше одного года?

Сердце Аурианы сжалось и почти остановилось, кожу словно лизнул язык пламени. Было ощущение, что ее поразили только что выкованным мечом, еще не успевшим остыть.

— Твоего младенца пощадят, если ты сейчас отпустишь заложников и откроешь ворота. Если же им придется применить силу, не будет снисхождения ни к кому, и в первую очередь к тебе. Подчинись, открой ворота, и девочка будет жить.

— Лжец! — закричали десятки воинов на стене.

— Посмотрите-ка, какой он хорошенький в этих бабских перышках! — поддразнил парламентера Зигвульф.

— Возвращайся в свою парилку, римский раб! — крикнул кто-то из воинов.

— Доедающий объедки пес, самый шелудивый из всех псов! — гаркнул Коньярик. — А ну покажи, как ты виляешь хвостом перед своими хозяевами!

— Сигго ест на четвереньках из собачьей миски!

— И любит ходить на задних лапках!

— Он совсем изнежился, забавляясь с мальчиками-недоростками в горячих ваннах.

— Тихо! — резко повысила свой голос Ауриана, перекричав всю эту разноголосицу.

Она очень надеялась, что Сигго не видит дрожь в ее теле. Фастила взяла ее за руку.

— Это может оказаться ложью, — срывающимся шепотом произнесла она, пытаясь ободрить Ауриану. — Это хитрый прием. Кто осмелился бы отнять ребенка, который находится на попечении самой Рамис?

— И все же то, что сказал Сигго, вполне может оказаться правдой, — возразила Ауриана. — Ведь нашу последнюю Веледу взяли живьем. Так это или нет, но у нас есть лишь один ответ.

И она закрыла глаза.

«И опять боги не оставили мне выбора. Рамис, неужели они отняли у тебя ребенка? Или же ты сама отдала Авенахар? Если они не лгут, то слова, которые я сейчас скажу, обрекут ее на гибель».

Сигго, разумеется, не мог видеть, что сердце Аурианы разбилось вдребезги и рассыпалось на мелкие кусочки. Ему был виден лишь ее взгляд, прожигавший насквозь своим презрением, от которого его коробило, да масса волос, грозно развевавшихся на ветру.

— Уезжай от нас, Сигго, — ответила Ауриана негромким голосом. — Я не сделаю того, о чем ты просишь. Неужели ты думаешь, что я буду торговаться за жизнь одного моего ребенка в то время, когда вы убиваете детей десятками или забираете их в рабство? Как ты мог подумать, что я предам этих людей и открою ворота врагу? Ты слишком долго прожил с ними, Сигго. Их повадки въелись в твою кровь. Оставь нас!

«А теперь мне нужно вырвать свой язык с корнем, ведь с него сорвались слова, из-за которых на небеса отправятся души десятков дорогих мне людей».

Ответ Аурианы вызвал бурную и одобрительную какофонию выкриков со стороны воинов.

— Мы выпустим из тебя кишки и сделаем из них струны для лир, отродье тролля!

— Кучка поросячьего дерьма!

— Шелудивая дворняга, прислужник убийцы-чужестранца!

Нервы Сигго не выдержали. Так и не надев шлем, он круто развернул коня и, пришпорив его, поскакал прочь.

Один из воинов на стене, неизвестно, кто именно, метнул копье.

— Нельзя! — закричала Ауриана, срывая голос. — Это парламентер!

Однако, было уже поздно. Прицел был точен. Копье попало Сигго прямо в шею чуть пониже затылка. Сигго кувыркнулся на полном скаку с коня и, немного подергавшись в агонии, замер.

Парламентер был убит на глазах у римских легионеров. Конь без всадника доскакал до первых рядов римлян и остановился. Воодушевившись, защитники крепости издали дружный победный клич.

Ауриана бросила копье, что было сил, надеясь достичь им до того места, где чернел грозный вал щитов и копий римлян.

— Убийцы! — завопила она свирепым голосом.

Ветер подхватил ее копье и понес, продлив его полет до немыслимого расстояния, но все же оно упало, не долетев до цели. В глубине души у Аурианы шевельнулась мысль, что вся ее жизнь была подобна этому копью. Всегда она боролась изо всех сил, но всегда этого было мало.

Через несколько мгновений до хаттов донесся звук трубы римлян, напоминающий блеяние. Ауриана заметила, что первые ряды врагов пришли в движение. Легионеры начали наступать.

Лучники на стене натянули тетивы. Когда первая линия римлян подошла на выстрел, Ауриана взмахнула рукой. В воздухе мелькнули огненные стрелы, но не нанесли почти никакого урона противнику, ударившись о тяжелые прямоугольные щиты.

На этой дистанции легионеры остановились. Прошло немного времени, и защитники крепости увидали, что с подъехавших повозок разгружают какие-то странные, громоздкие устройства, предназначение которых трудно было угадать.

Затем появилось какое-то диковинное сооружение, напоминающее сарай на колесах. Он был сделан из щитов с железными пластинами. Длина этого сооружения равнялась двум лошадиным корпусам, а ширина — одному. Вслед за первым выехало второе, потом третье и так далее. Стало ясно, что римляне намеревались создать из них коридор, по которому они могли беспрепятственно и вполне безопасно приближаться к стенам крепости.

— Мантелеты, — тихо проговорила Ауриана Зигвульфу, вспомнив, как Деций описывал ей эти устройства. — Под их защитой они понесут сюда штурмовые лестницы.

— Какие презренные трусы! — Зигвульф не сказал, а выплюнул эти слова, а на его худом, высохшем лице появилась гримаса, сделавшая его похожим на тролля. — А где же их божественный Император Домициан? Почему он не возглавляет их? У них вождь, который не ведет за собой воинов!

Через несколько минут лучники опять осыпали римлян настоящим дождем стрел, но все они отскакивали от железного покрытия мантелетов и усеивали поле дрожащими язычками пламени. Ауриана приказала прекратить тратить стрелы. Ее внимание привлекло оживление на флангах римлян, причину которого она пока не понимала. Она почувствовала, как все ее тело напряглось, словно приготовилось к прыжку. Ничего не было видно, так как защитников крепости временно ослепили лучи восходящего солнца. Это неудобство, по мнению Аурианы, враг учел в своих расчетах.

— Что это? — спросил Зигвульф, нахмурившись.

Он ожидал ответа от Аурианы на любой вопрос о тактике римлян и их боевой технике, потому что знал о ее долгой связи с Децием. Однако отвечать не было времени. Инстинкт и правильные выводы из увиденного подсказали ей единственно верное в этой ситуации решение.

— Ложись! — скомандовала она.

Почти все воины распластались на стене. Над ними послышался шум метательных снарядов, которые с шумом разрывали воздух. Более двадцати воинов были сброшены со стены высотой в десять футов и оказались на плотно утоптанной земле.

Римляне установили катапульты. Всего их было около пятидесяти, самое большее, шестьдесят. Среди женщин, чье место в крепости было за резервом, поднялся страшный крик. Они побросали свои корзины с камнями и опрометью кинулись вперед посмотреть, не было ли в числе пораженных их мужей. Пятерым женщинам не повезло. Они обнаружили своих мужей мертвыми или при смерти и рухнули рядом с их телами, завывая во весь голос и принявшись рвать на себе волосы. Одна из них схватила меч мужа и ударила им себя прямо в сердце.

Ауриане пришлось приказать нескольким воинам оттащить этих несчастных подальше.

Произошедшее у всех на глазах оказывало слишком деморализующее действие. Позднее Ауриана сможет посочувствовать им, но не теперь, когда обстановка требовала от нее твердости и решительности. Она ощущала себя существом, созданным из огня и железа.

Воины, находящиеся на стене, не могли встать и выпрямиться, потому что римляне непрерывно обстреливали крепость. Залп следовал за залпом, и каменные ядра беспрестанно свистели в воздухе над головами оборонявшихся.

— Водан, сохрани жизнь своим покорным слугам! — услышала она дрожащий голос воина, который постоянно повторял это заклинание. Предательское чувство неуверенности и обреченности все глубже проникало в ее душу. Ауриана почти не находила сил противостоять этому. Сколько же времени еще было ей отпущено судьбой?

Как следует прислушавшись, Ауриана уловила в ритме залпов некоторую неравномерность. Промежутки между ними начали увеличиваться.

Улучив момент, показавшийся ей безопасным, она быстро встала и попыталась понять, что замышляют римляне. Затем, почувствовав, что сейчас последует очередной залп, снова упала на четвереньки. Выражение ее лица встревожило Фастилу и Зигвульфа.

— Ауриана, в чем дело? — шепотом спросила Фастила.

— Они выкатывают вперед осадную башню, — ответила ей Ауриана. — Небольшую. Внутри ее находятся солдаты. Они считают, что на стене не осталось никого в живых и теперь им осталось лишь взобраться на нее. Когда башня подъедет к стене, с нее откинется мостик, по нему легионеры перейдут сюда, займут сначала всю стену, а затем спустятся в крепость.

— Мы должны поджечь ее, — произнес Зигвульф.

По мнению Аурианы эта попытка вряд ли могла увенчаться успехом. Спереди и с боков башню защищали кожаные покрывала, смачивавшиеся водой. Люди внутри нее были неуязвимы для стрел и копий. Пока с башни не откинется мостик, солдаты могли не опасаться за свою жизнь.

Зигвульф подал сигнал лучникам.

— Цельтесь повыше, — приказал он.

Ауриана обрадовалась его спокойствию. Он казался непоколебимым, как скала. Его растрепавшаяся, торчащая во все стороны колкая черная борода и всклокоченные, спутавшиеся волосы на голове стали белыми от пыли. Раньше в их взаимоотношениях не все было гладко, ей временами трудно было заставить его подчиниться, но теперь она гордилась им и испытывала к нему огромную симпатию.

Он мужественно держится, лучше, чем кто бы то ни было. Его привычка действовать, а не размышлять сослужила ему сегодня хорошую службу. Вот что значит быть созданием, которое живет сегодняшним днем, не заботясь о причинах и последствиях своих поступков.

Лучники подожгли свои стрелы и, вспрыгнув на ноги, выпустили их. Семь или восемь стрел попали в цель — в боковины башни. Было сделано еще два залпа, и вскоре все это неуклюжее грозное сооружение ощетинилось горящими стрелами, но огонь не распространялся. Осадная башня продолжала свое зловещее продвижение вперед, покачиваясь из стороны в сторону и поскрипывая.

— Она сделана из дерева, которое не горит, — подавленно сказал Зигвульф.

В ответ на обстрел башни катапульты стали засыпать крепостные стены градом камней. Ауриана заметила разнобой в залпах. Промежутки между ними постоянно менялись. Это делалось с целью не дать определить защитникам крепости безопасную паузу, чтобы встать и поточнее прицелиться.

— Отступайте в основные укрепления, — приказала лучникам Ауриана, стараясь держаться поувереннее, чтобы у них не возникло мыслей о неизбежном поражении. — Мы должны уничтожить их как только башня подъедет к стенам, и они попытаются выйти из нее по перекидному мостику.

Зигвульф соскочил на землю и приказал своим людям построиться. Каждый воин знал свое место в этом боевом порядке, и выполнить этот приказ не составило труда. Ауриана тут же прошла по рядам, воодушевляя и подбадривая тех, кто был близок к панике. Она подробно все объяснила и предупредила, что опасно сбиваться в кучу после начала боя. Затем она заняла место на острие клина вместе с Витгерном и Зигвульфом. Фастила стояла за ее спиной. У Аурианы возникло чувство, что их отряд был последним островком справедливости и человечности, который скоро должны были захлестнуть волны бездонного, жестокого моря.

Теперь им уже была видна остроконечная крыша осадной башни, обшитая кожей. Это громоздкое сооружение приближалось с какой-то неспешной, звериной решительностью, переваливаясь с боку на бок из-за неровностей почвы.

Солнце было уже высоко, и войско хаттов, ожидавшее развязки, начало ощущать на себе действие его знойных, немилосердно палящих лучей. Ауриана слушала звуки, окружавшие ее со всех сторон и не дававшие прислушиваться к тому, что происходило снаружи крепости: жужжание мух, свист камней над головой, всхлипывания и плач женщин, слабое, но настойчивое хныканье ребенка, заклинания, которые произносили воины хриплыми, грубыми голосами, пытаясь призвать удачу в помощь своему оружию. Пахло потом от давно немытых тел и еще чем-то тошнотворным. Неподалеку от Аурианы упал мужчина — еще одна жертва болезни, вызванной голодом. Послышалось шарканье ног и звук волочащегося по земле тела — это родственники упавшего поспешно тащили его в безопасное место.

Но вот из-за стены донеслись скрежещущие и царапающие звуки. Это штурмующие приставляли к стенам свои лестницы, а колеса осадной башни все еще продолжали скрипеть.

«Зверь подобрался к нам так близко, что мы ощущаем его смрадное дыхание».